Je t'aime

      Всё смешалось. Щедрая гамма ударов, рёва, брошенных будто в пустоту криков и указов отзывалась в ушах гулом. Сбоку мельтешило то, на что было страшно смотреть. Бордовый, размазанный круг пропах кровью — или так просто казалось из-за окружавшей жестокости, впитавшейся в холодные каменные стены и пол.       Хотелось надавить ладонями на глазные яблоки до боли, до слепоты, лишь бы не видеть воцарившегося хаоса; заткнуть, вырвать уши, чтобы ничего не слышать; драть запястья, шею, щёки до мяса, крови и костей, напрасно надеясь, что это поможет заглушить болью ощущение накатившего к горлу кома, не дававшего сделать жадный, глубокий вдох. В груди жгло от нехватки кислорода, лоб сверкал от горячего пота. Пустые глотки воздуха напоминали истерику.       Его тело, нависавшее сверху и куполом закрывавшее от ужасов незаконченного ритуала, дарило призрачную надежду и вместе с тем погружало во мрак отчаяния. Казалось, что кто-то, паря над чёрным океаном, ногой давит на голову, заставляя уходить под воду, инстинктивно рваться вверх, в панике хвататься за бушующий шторм. Будто густая, мерзкая жидкость, в лёгких плескался страх, безжалостно гонял сердце.       Она смотрела только прямо. В его голубые глаза, мутневшие с каждым мучительным мигом. На руках выпирали вены из-за напряжения, по ним распространялась чёрная, заражённая кровь. Пальцы сильнее сомкнулись вокруг рукояти врученного кинжала. Лэйн то часто хлопала ресницами, то широко распахивала глаза на долгие секунды, отказываясь воспринимать услышанное.       — Давай.       Низкий, смиренный голос Бориса всё так же оставался греющим. И она мотнула головой, видя, как перед глазами расплывается странная, бликующая пелена.       «Сознание ускользает не так. Что же это такое? Дурно, дурно…»       Происходящее переключилось резко, будто кадр в фильме. Стены светло-холодных тонов не согревали, зато их задачу хорошо выполняли желанные, изучающие прикосновения ко лбу, щеке, шее. Ниже… ощутимее…       Лэйн ущипнула небольшой участок кожи на запястье, резко приходя в себя. Приятная картина развеялась, уступив место кошмару. Нежные, поистине аристократичные черты лица искажались болью и развивающейся мутацией.       — Я бы предпочёл погибнуть от твоих рук. — Борис видел, что она сомневается, боится. Всё ещё надеется, что заражение способно отступить. — Ты сделаешь правильный выбор.       Только ощутив привкус железа, Лэйн поняла, что прокусила губу, глядя на него из-под дрожащих ресниц. Секунды тянулись невыносимо медленно. Казалось, даже окружающий их хаос замер в ожидании её решения.       Дрожь пробила тело, прижатое к полу. Вновь перед глазами встала другая, совсем приятная дымка — дымка воспоминаний.       Кончики пальцев совсем невесомо скользили по оголённым участкам тела, будоража, пробирались всё дальше, но медленно, дразняще. Он хотел видеть её просящей, настоящей. Сбросить маски холода и приличий. Вернуть способность чувствовать.       Резкий вздох обжёг кончик носа. Реальность никуда не делась, и осознание этого когтями сжало грудную клетку. Лэйн вновь мотнула головой, будто это могло пробудить её от окружавшего ужаса, являвшегося страшным сном.       «Я хочу ощутить это вновь. Хотя бы ещё разок, в последний…»       Не дав Борису потребовать вновь, свободной рукой она вцепилась в повязку на его нагой груди, дёрнула на себя, заставляя его коснуться своими губами её. Он оторопел, распахнул глаза, ранее суженные в муке, и руки его задрожали, что тот чуть ли не рухнул на женское тело, однако всё-таки сумел удержаться. Разум приказывал остановиться, отпрянуть, вцепиться в кисть, в которой всё так же был неуверенно зажат клинок. Самоконтроль растворялся в чём-то инородном, до боли мерзком.       — Лэйн, что же ты творишь…       Испытав сейчас невыносимую злость к Романову за то, что прерывает такой великолепный момент, она нарочно укусила его в губу, заставляя замолчать и просто отдаться происходящему. Воспоминания захлестнули с головой.       Пасмурное, непроглядное тёмно-серое небо роняло крупные хлопья; ветер подхватывал их и метелью покрывал холодный городок, заставлял густой лес изнывать под безжалостным напором бури. Струйки сквозняка со свистом прорывались в спальню, проскальзывали меж стёкол и стен и обдавали холодком.       Томный вздох сорвался с приоткрытых губ, голова вжалась затылком в подушку, подставляя шею под беспорядочные поцелуи. Мелкая, едва ощутимая щетина приятно покалывала кожу; Лэйн хихикнула, позволила себе короткую улыбку, ощущая, как прерывистое, жаркое дыхание щекочет. Пальцы скользнули по мужским лопаткам и смяли на них бордовую полурасстёгнутую рубашку.       Борис целовал голодно, словно охотник наконец нагнал подбитую добычу, но вместе с тем опускался мучительно медленно, почти не одаривая желаемыми ласками, точно терзая измученное животное. Лэйн изнывала в томительном ожидании, напоминавшем агонию: что-то горячее завязалось ноющим узлом в низу живота, рвалось наружу в виде поскуливаний и просьб. Но она сдерживала себя, пыталась сохранить самообладание и не поддаться его тянущей игре.       — Зачем мучить себя же? — словно услышав её мысли, он положил подушечки пальцев на её шею. Не давя, не сжимая — казалось, он вот-вот проведёт ими, огладив место, где в нервном сглатывании дёрнулся кадык. — Разве не проще всего лишь сказать пару слов?       Лэйн сильнее открыла рот, словно Борис действительно начал душить. Дыхание спёрло, но не от его хватки — от его прикосновения и шёпота. Она разомкнула потяжелевшие веки, посмотрела на него снизу вверх. Её зрачки заметно двигались, пожирая каждую деталь в выражении его лица. Губы в довольной, но вместе с тем нетерпеливой усмешке. Бровь чуть выгнута в любопытстве. Глаза, такие ангельски голубые, но в то же время было в них нечто хищническое.       Он наблюдал за ней, изучал.       Пальцы скользнули по шейным позвонкам вверх к затылку, и Лэйн приподняла голову, позволяя зарыться в корни волос. Хватка на его лопатках стала напористее, и Борис, поддавшись, прильнул к девушке, завладел губами, соблазнительно раскрытыми в немой просьбе. Коротко подстриженные ногти скользнули по коже головы, приятно расчесав; тёмные пряди оказались намотаны на кулак, несильно, но крепко. Женские руки обвили шею, запрещая отстраняться, ноги сомкнулись на мужской пояснице.       Она играла с ним, как и он — с ней. Соблазняла, провоцировала, толкала дальше. Отказывалась поддаваться и умолять.       Оба сминали губы друг друга в долгом, пылком поцелуе, то нежно, то напористо, чуть ли не до щемящей боли. Никак не удавалось насытиться друг другом. Даже закрытых глаз казалось недостаточно, чтобы полностью погрузиться в настоящее.       Они боялись, что это — лишь мимолётный туман, самый сладостный сон, случайная мечта.       Но происходящее было реальным: об этом говорили нити холода, скользнувшие по коже, как только рука с перстнем всё-таки отстала от прямых волос и нетерпеливо стянула ткань кофты с правого плеча. Лэйн приглушённо проскулила и чуть вздрогнула из-за лёгкого, но ощутимого сквозняка, пробежавшего по дорожке от плеча к едва оголённой зоне декольте. Тепло свеч, зажжённых неподалёку, и жар его дыхания, поцелуев, прикосновений приятно контрастировали с прохладой не до конца прогретой спальни охотничьей усадьбы.       Уловив миг промедления и не дав опомниться, Борис оторвался от поцелуя. Женский недовольный вздох тут же сменился на ласковый стон: пылкие губы примкнули к ключицам, но ненадолго, и тут же принялись проводить дорожку поцелуев ниже. Грудь вздымалась и опускалась, охотно принимая каждое прикосновение и умоляя о новых. Лэйн всё никак не могла найти в себе силы вернуться к пуговицам на чужой рубашке, от которых она отцепилась ещё давно, сама того не заметив. Её пальцы лихорадочно хватались за подушки, простыню и одеяло, цеплялись за бордовые рукава, но тут же отпускали после очередного порыва страсти.       Поцелуи замерли, почти коснувшись кофты в низу груди, и Лэйн едва не заныла от болезненного ожидания. Довольный реакцией, Борис провёл правой кистью вниз, медленно очертив каждый изгиб, указательным пальцем подцепил нижний край тёмной ткани, костяшкой коснулся голого торса, чуть надавил. Криптограф инстинктивно втянула живот, делая долгий, глубокий вдох, разлепила ресницы.       Её отчаянного, полного желания взгляда оказалось достаточно, чтобы Романов поддался и наскоро стянул с неё кофту, что она позволила сделать, подняв руки над головой, оторванной от подушки. Кончик носа прижался к почти оголённой груди, скрытой лишь тканью тонкой молочной майки-топа. Лэйн давно ловила себя на мысли, что Борис действительно похож на настоящую русскую зиму: такой же светлый, но сдержанный, едва не холодный внешне. Однако сейчас он заставлял пылать, сгорать прямо в его руках.       Мужчина не тронул грудь, пропустил её и тут же припал к прессу, оставляя хаотичные, невидимые дорожки поцелуев на нём. Сделал вид, что располагается чуть удобнее, а на деле нарочно проехался коленом меж женских ног; из-за неожиданности такого Лэйн до неприличия громко охнула и тут же прикусила кожу на тыльной стороне ладони. Он издевался над своим трофеем, заставлял изнывать в последних, но невероятно долгих муках.       Её пальцы скользнули по его голове, пропустили между собой короткие светлые пряди; ногти прочесали свой путь к затылку и надавили, требуя большего. Лэйн сама подвергала себя этой растянутой прелюдии, напоминавшей сладостную пытку. Бёдра легли на плечи Романова, и он обхватил левое с внутренней стороны, прижался к нему щекой, тепло которой ощущалось даже сквозь плотную ткань штанов. Его взор был направлен на девушку, и оба пересеклись взглядами — именно тогда показалось, что время застыло, перестало существовать.       Они словно говорили взглядами, ведь в них было всё: понимание и греющие изнутри чувства, желание и страсть. Омуты океана точно подчиняли и гипнотизировали, что, долгие секунды безотрывно смотря в его глаза, она против собственной воли просипела:       — Ну же…       Борис издал короткий, самодовольный смешок — и после не стал медлить: пальцы уцепились за пряжку ремня, наспех расстегнули, затем опустили застёжку. Окунулись под штаны, костяшками прижались к лобку сквозь последнюю тонкую ткань, отделявшую его от самых интимных прикосновений. Лэйн нетерпеливо изогнулась и сделала жадный глоток воздуха, будто вынырнула из морской пучины, утягивающей на дно.       — Никогда не думала, что ты настолько мазохист.       — Почему же?       Из-за того, что Борис чуть отстранился, сильнее уперевшись коленями в матрас, Лэйн смогла оторвать правую ногу от постели, обнажённой пяткой провести теперь же между его ног — там, где ткань брюк невыносимо давила на возбуждённую плоть. Романов замер и хмыкнул, сверху глядя на девушку. Та хитро улыбалась, и отныне её взгляд был направлен на жертву: в любой момент она могла надавить или протереться, совсем вскружив голову. И он выжидал, что же охотница предпримет.       — Продолжай, — и закинула левую ногу ему на плечо, а правую оставила в том же положении.       Лёжа под ним и находясь в его руках, она всё равно командовала. Положение почти не изменилось, но позиции — вмиг. И это дурманило так, словно в голову ударил крепкий русский алкоголь. Борис не стал сопротивляться, и его руки начали стягивать женские штаны. Зрительный контакт не разрывался. Только когда Лэйн убедилась в том, что Борис не остановится, она позволила себе изящно взмахнуть обеими ногами, что облегчило мужчине задачу. Ненужная ткань небрежно отброшена в сторону — и губы тут же коснулись дрогнувшего колена, оставляя на нём долгий поцелуй, выражающий покорность. Мимолётную ли?       — Тебе очень идут покрасневшие щёки. Даже сибирский мороз не так хорошо действует, как…       Лэйн протяжно заскулила, когда пальцы неожиданно скользнули под совсем тонкую ткань, прикоснувшись там, где хотелось уже давно. Её костяшки тут же легли на щёку, и только тогда она поняла, что кожа действительно горит от смеси возбуждения и лёгкого смущения, которое затмевалось предвкушением.       Не опуская ткань нижнего белья, он водил большим пальцем по кругу, средним легко скользил внутри, постепенно добавляя безымянный; Лэйн сжимала губы, ведь знала, что он будет продолжать терзать ради реакции.       — Надеюсь, у тебя скоро закончится терпение, — эти слова прозвучали на долгом выдохе.       — В охотничьем ремесле терпение — первая необходимая вещь, — Борис специально наклонился, чтобы его шёпот щекотнул женское ухо и остался в памяти надолго.       — Разве не ружьё?       Близость Бориса позволила продолжить расстёгивать податливые пуговицы, пусть пальцы дрожали с каждым новым ритмичным движением. Лэйн даже не замечала, как выгибалась навстречу, извивалась, устав терпеть. Когда же наконец удалось расправиться с последней пуговицей, мужчина нехотя убрал руку, помогая снять с себя тёмную рубашку.       — Охотиться можно и без ружья. Следить, выжидать, заманивать… — откинув рубашку в сторону, он медленно, словно хищник, полз, перебирая руками по постели совсем рядом с женским телом, едва касаясь его запястьями, на которых просвечивались голубые вены. — Но без терпения охотник запросто упустит свою добычу.       Борис застыл над ней, его руки были расставлены по бокам от напряжённого в ожидании тела. Он словно закрывал её от всего мира. От неугомонной метели за окном и даже от воцарившейся на планете жестокости.       Сейчас, наблюдая Лэйн, такую взволнованную, полную желания и требующую, он понял, что загнал её в ловушку. Она уже ни за что не выберется и даже не подумает об этом. Будет льнуть к нему, соблазнять, добиваться, пока не получит то, что хочет уже так давно и так пылко.       И тогда он позволил себе забыться в её губах вновь. Именно в тот миг он понял, что тонко натянутая струна терпения лопнула. Хотелось настолько сильно — пожалуй, он и представить никогда бы не смог, что возможно хотеть так.       Борис снимал с неё трусики и с себя брюки вместе с нижним бельём так, будто каждая секунда была на счету. Вновь обдало волной холодного сквозняка, но сейчас им было всё равно: разгорячённые тела прижались друг к другу, и оба наконец-то ощутили, насколько же страсть, желание, похоть способны дурманить.       Крупная, но вместе с тем изящная ладонь улеглась на живот и чуть надавила; когда Борис легко и осторожно толкнулся внутрь, Лэйн ахнула и распахнула глаза. Её пальцы пробежались вверх меж его лопаток и сдавили вмиг побелевшую от напряжения кожу, пятки вжались в мужскую поясницу. Романов безоговорочно замер, давая привыкнуть; в эти секунды затишья рука поднялась с живота и бесцеремонно залезла под майку — единственный оставшийся на девушке элемент одежды. Пальцы сжали грудь — настолько крепко и резко, что Лэйн пискнула и нетерпеливо поддалась навстречу, умоляя. Её пальцы давили на его шею сзади, подталкивая вниз.       Он сдал немного назад и вмиг вернулся в исходное положение; такое повторяющееся из раза в раз движение позволяло постепенно заходить глубже. Сквозь пелену возбуждения девушка смотрела на партнёра, стараясь моргать реже, будто даже за короткое мгновение она могла упустить многое. Пшеничная прядь прилипла к намокшему лбу, но вместо того, чтобы откинуть её назад, Борис скользнул пальцами к виску девушки, заправив за ухо её волосы; большой палец задержался на щеке, очертил контур родинки и после лёг на нижнюю губу. Лэйн легонько прикусила его ноготь, но тут же инстинктивно открыла рот, из которого вырвался пусть и тихий, но несдержанный, искренний стон: Романов наконец-то заполнил её полностью.       Всё-таки пришлось проморгаться, чтобы отогнать мельтешащие перед глазами мелкие точки, но зато это позволило разглядеть его во всей красе. Выражение лица не изменилось, но в то же время было в нём нечто другое. Живое, настоящее.       Никаких приличий, никакой морали сейчас не существовало. Были только чувства, являвшиеся сейчас выше закона и общепринятых норм.       Он двигался медленно, растягивая удовольствие для обоих. Рука придерживала подбородок, чуть приподнимая его так, что глотать в таком положении было тяжелее; каждое судорожное дёргание едва заметного кадыка будоражило. Вставшие соски тёрлись о тонкую ткань майки, которая сейчас была лишней и в то же время дарила новые ощущения.       — Ещё…       Её отчаянный хрип напомнил стенания раненого животного. Борис ощутил, как волна тока прошла вверх по его телу, вырвав из него томный вздох. Пальцы легли ниже подбородка, сжали шею — чуть сильнее, чем раньше, но всё ещё осторожно, чтобы случайно не причинить боль или перекрыть доступ к кислороду. Но она всё равно цеплялась за воздух, будто утопающая: дыхание сбилось в край, стало обрывисто и неумело, а каждый толчок только выбивал новые вздохи. Контраст настойчивости в прикосновениях и нежности движений сводил с ума, пьянил и покорял.       Рассудок вытекал из неё, но вместе с тем жизнь и чувства проникали в тело, содрогавшееся даже сильнее, чем в грязных мечтах. Лэйн чувствовала, что теряется, растворяется в его руках, ласке и жаре. Словно партнёров не окружало ничего — лишь пустота, которая наполнялась их страстью, их голодом до друг друга.       Чтобы уцепиться за его губы, пришлось крепче обхватить шею и приподняться на локтях; как только она поцеловала его сама, Борис опрокинул её обратно на постель, вжимая и целуя, будто в последний раз. Так напористо и настойчиво, словно говорил: «Ты только моя. Губы, тело, мысли, разум, мечты, душа — полностью».       Тот поцелуй был так жарок. Пылкий, почти грубый, мешавшийся с накатывающим чувством приближавшегося апогея…       Этот поцелуй был так нежен. Шершавость и дрожь губ, холод каменного пола, к которому были прижаты лопатки…       Весь зал всё ещё ждал, пока она решится. Борис ждал, пока она осмелится.       Лэйн нехотя разлепила веки, когда осознала, что к сладостной дымке воспоминаний уже не сможет вернуться, и чуть не вскрикнула от ужаса: чёрные капилляры доползли до его губ. Её глаза ощутили странное давление изнутри, а сердце будто сжали колючими прутьями клетки. И это было невыносимо.       Пальцы сильнее впились в рукоять клинка. Рывок — и Борис, протяжно охнув, вздрогнул всем телом, резко отпрянул, ненароком только подставившись под кинжал. Его руки, удерживавшие заражённое тело, затряслись сильнее; мужчина выжимал из себя последние силы, чтобы не рухнуть на девушку, но в то же время не пытался ухватиться за стремительно ускользавшую из него жизнь.       Сейчас он хотел лишь одного: последние секунды смотреть только в её остекленевшие глаза, утонуть в них.       — Борис…       Испуганный шёпот вмиг отогнал мрак, почти полностью застеливший его взгляд. Борис старался держать лицо спокойным, чтобы не показывать всю ту боль, которая терзает его тело изнутри, но глаза всё равно инстинктивно намокли. Попытался сморгнуть слёзы — и одна из них разбилась о щёку криптографа.       — Je t'aime…       Эти слова были вымолвлены одними лишь губами, но он всё равно прекрасно услышал. Их хватило, чтобы заставить его улыбнуться — и осторожно уложить голову на её плечо, уткнуться в него носом, не слишком давя собственным размякшим телом.       Осознание ударило в голову так, что в ушах встал противный звон. Хватка на рукояти ослабла, и пальцы соскользнули на намокшую кровью спину. Секунды тянулись невыносимо медленно: казалось, каждое повышение и понижение тональности гула отсчитывало их. Хотелось, чтобы их отбивало сердце.       Чтобы всё закончилось скорее.       Вновь перед глазами всё поплыло. Лэйн захлопала ресницами — и ощутила, как теперь же её горячая слеза застыла на щеке. Давно забытое чувство проснулось в ней, очнулось. Жаркое прикосновение нагнало волну приятных воспоминаний вновь. Хотелось сомкнуть веки — и она это сделала. Всего лишь на пару секунд, чтобы перевести сбившееся дыхание…       — Знаешь, мне всё-таки кажется, что ты чем-то похож на своего деда.       Борис, не ожидавший такого заявления, хохотнул и любопытно привстал на одном локте, глядя на лицо, полное усталости вперемешку с невероятной чуткостью.       — Боже мой, Лэйн, откуда такие мысли? — пальцы коснулись прядей её волос вновь. — Да, портрет похож, но…       — Но ты, как бы ни отнекивался, тоже можешь быть страстным, пылким — даже если вместе с тем нежным. — она вытянула шею, совсем немного приблизившись к его губам и дразня лишь намёком на очередной поцелуй. — Особенно когда теряешь терпение.       — Да ну.       И всё-таки мысленно он признал её правоту. Не поддавшись очередной игре, откинулся обратно на подушку, подложив ладонь под голову и уставившись в потолок. Лэйн тяжело вздохнула, разочаровавшись, ведь ожидала, что Борис сам поцелует её, действительно приняв своё поражение. Пододвинулась к нему, положила голову на его предплечье, что он охотно позволил.       Её пальцы скользили по всё ещё чуть влажной мужской груди, выводя на ней непонятные узоры. Оба наслаждались тишиной. Даже ветер перестал завывать, метель прекратилась, и теперь сквозь мрачные тучи пробивались тонкие, но яркие лучи солнца, бликовавшие в комнате, однако редкий свет догоравших свечей даже сейчас не казался лишним.       — Не понимаю, всем ли знатным присуще такое?.. Люба рассказывала, что мой дед любил иностранные языки. Особенно французский.       Лэйн положила щёку на его руку, встретившись с ним взглядом.       — А ты?       — Учил когда-то. Не питал к нему особой страсти.       Тёплые костяшки пальцев провели от виска к щеке, застыв под родинкой. Казалось, Лэйн даже перестала дышать, запоминая прекрасное мгновение во всех деталях.       — Но, когда я смотрю на тебя, слышу твой голос, трогаю твою кожу или волосы, на языке так и крутится одна фраза…       — Какая?       Без секунды промедления он наконец-то завлёк её в очередной, но всё так же желанный поцелуй — только теперь нежный, медленный. Оба томительно сминали губы друг друга, наслаждаясь теплом и мимолётными секундами, которые оба наверняка не раз будут прокручивать у себя в голове.       Борис отстранился, когда два слова уже чуть ли не обжигали язык в ожидании. Из-за его взгляда, сейчас такого глубокого, полного преданности, казалось, будто он в первый раз любовался каждой чертой её лица, с восхищением отмечая, насколько же девушка прекрасна. Слова прозвучали совсем нежно, но уверенно, как клятва:       — Je t'aime.