И не погаснет свет

      Вряд ли Саджо мог бы представить, что когда-нибудь увидит волосы Кусакабэ такими. Неспящие глаза привыкли к темноте комнаты достаточно, чтобы он мог как следует разглядеть то, чему не уделил должного внимания днем — оно и понятно, ему было совсем не до этого. Не до всего, говоря откровенно. С той скоростью, с которой его мир рушится и строился вновь, Саджо мог совладать едва ли.       Рука тянется к голове лежащей на невысокой подушке — ему любопытно, какими наощупь будут короткие волоски. Он ведь и вправду не мог представить его таким. Как, впрочем, и не мог представить то, что они когда-нибудь расстанутся. Прогоняя в голове тысячи тревожных сценариев, в один единственный Саджо не верил до конца — и от того так боялся. Возможно, именно этим страхом он в конце концов и притянул к ним самое плохое.       Любопытные пальцы все же слабо касаются желтой макушки. Саджо никогда не произносил этого вслух, но всегда любил длинные волосы Кусакабэ. То, как они вились — он так и не понял, от природы или нет. То, как пушились в дождливую погоду и как закрывали его лицо, когда он засыпал лицом на парте. Как порой они цеплялись за его, Саджо, очки во время поцелуев.       Кусакабэ словно слышит сквозь сон его мысли и лениво ведет плечом, все еще находясь в сладкой полудреме. Медленно, вальяжно, за движением плеча следует и все остальное тело — на лице уже успела появиться улыбка. Не такая озорная и самоуверенная как обычно. Сейчас скорее сонная и тихая. Не задавая лишних вопросов, он тянется и сгребает Саджо в объятие. Жест выходит отчаянным, нуждающимся, он почти полностью накрывает его собой, словно восполняя те дни, когда мог об этом только мечтать.       — Не спишь, Рихито.       Не вопрос, утверждение. Хватка расслабляется, и теперь Кусакабэ устраивается на боку, опершись щекой на ладонь. Смотрит не сводя глаз, пытается прочитать неозвученные мысли. Он еще не успел освоить это в совершенстве — но был готов учиться.       Саджо тянется ладонью к лежащим в стороне очкам и торопливо натягивает их на лицо — молчаливое «хочу тебя видеть» мелькает в темных глазах, отражается между ними тихим осознанием.       — Спал. Но проснулся.       Не договаривает, не вдается в подробности. Но в этот раз они и не нужны — Кусакабэ и без слов понимает, что за мысли гложат Саджо. Ему и самому до задушенных слез тошно от пережитого за последние дни. Да что там дни... Но в то же время он не может вдоволь погрузиться в эту горечь, как бы ему ни хотелось ее прожить. Ему просто не позволяет единственная деталь, меняющая все — прямо сейчас он лежит здесь, на расстеленном и уже смятом футоне, вместе с его Рихито. Как раньше. Как тогда. Словно не было ни недосказанности, спутавшей мысли им обоим, ни расстояния, которое порой ощущалось гораздо дальше, чем километры между Токио и Киото. Ни глупого спонтанного расставания.       — …Мне снилась мама.       Добавляет почти неслышно, и это застает Кусакабэ врасплох. Зрачки расширяются, рука находит руку Саджо интуитивно и прячет ее холод в своем тепле. Три кольца на пальце тускло звякают об одно. Он говорит. В самом деле говорит — о том, что его побеспокоило, о том, что лишило его сна. Кусакабэ задерживает дыхание — едва ли осознанно. Тогда Саджо продолжает.       — Я все время прокручиваю в голове нашу последнюю встречу. Она выглядела бодрой, говорила, что в порядке, подшучивала надо мной, как раньше, — слегка запинается, осознанно опуская подробности их разговора. — Еще она передала мне диск. Назвала его секретным, а я и не подумал спросить. Может, мне стоило?       Кусакабэ мог поклясться, что чувствовал, как с каждым мгновением рука Саджо в его ладони становилась ледянее. Их глаза больше не встречались. Он мог предположить, что сейчас Саджо думает о том, что мог предотвратить неотвратимое. О том, что именно его сдержанность запустила череду ужасающих событий. Это никогда не имело ничего общего с реальностью, но гложило Саджо каждый раз. Иногда еще даже до того, как он сделает хоть что-то по-настоящему.       — Рихито, — начинает мягко, устраивается в сидячее положение, будто чувствуя, что не имеет права рассуждать о подобных вещах, развалившись на футоне. — Наверное, это был тот диск, на который я записывал ей песни. Не то чтобы это было чем-то секретным, просто подборка на мой вкус, — он прерывается, рука тянется прикоснуться к длинным локонам привычным жестом, но обнаруживает лишь пустоту — точно, он ведь в самом деле сбрил волосы оставив лишь колючки, — правда там было еще кое-что… Знаешь, мы как-то разговаривали с ней о музыке. О моей музыке. И я подумал, что не будет совсем уж наглостью поделиться с ней одной песней.       Взгляд Саджо находит его глаза, смотрит явственно, вовлеченно, будто бы хочет что-то сказать, но не решается перебить. Биение сердца отдается в ушах.       — Если хочешь, я могу…       — Сыграй мне.       Незаконченное «отправить тебе» повисло в воздухе, Кусакабэ тут же проглотил его, не веря тому, что слышит. Рихито хотел послушать его песню. Вживую. Прямо сейчас. На мгновение весь мир остановился. Нет. Не остановился — сосредоточился в темных глаза напротив, что теперь блестели даже сквозь линзы очков.       — Пожалуйста.       Одно слово. Сокрушительно. Когда он вообще слышал, чтобы Саджо звучал настолько сломлено? Настолько уязвимо? Кусакабэ поежился, но его руки уже тянулись к Рихито, затягивая того в очередное объятие. Все еще до невозможного крепкое. Едва ли не хныча ему в плечо — настолько он был ошеломлен. Настолько он был счастлив.       — Да, конечно, — соглашается сразу же, не пугаясь того, насколько очевидным может показаться текст — в конце концов, если даже мама Саджо поняла, о ком и каком чувстве эта песня, вряд ли Рихито не поймет. Но это было не важно. Было не важно все, кроме того, как оживились его глаза, выдавая неподдельный интерес.       — Я сейчас, — взбудораженный, он отпускает Саджо с неохотой и усаживает, подоткнув одеяло вокруг его бедер, чтобы тот не замерз. Быстро исчезнув в полумраке комнаты и также быстро вернувшись с акустической гитарой в руках, он устраивается напротив и, кажется, волнуется. Возможно, даже сильнее, чем перед настоящими концертами. Да, определенно сильнее.       Саджо задерживает дыхание. Раздаются первые аккорды, меланхоличные и слегка расстроенные. Никто из них не придает значения не до конца натянутым струнам. А затем — Кусакабэ начинает петь. Прямо как тогда, в день их знакомства: тихо над его ухом, не совсем аккуратно, но в каждую ноту. Выделяя нужные слова идеально подобранными паузами, подчеркивая скрытый за метафорами смысл. Только в этот раз смысл был прикрыт едва ли.       Саджо не замечает, как закрывает глаза. В темноте перед ними проносятся те недели и месяцы, что он провел в страхе и сомнениях. Три кольца будто бы специально туже давят на безымянный палец, обжигают его ледяную кожу. Сколько раз он снимал их, прятал в карман пиджака и обещал себе забыть — а после тут же надевал обратно и подносил к губам, безмолвно извиняясь? Он думал — и был уверен, что взял всю боль на себя, что мучился лишь он один, но с каждой новой строчкой, с каждой хриплой нотой, он слышал обратное. Слышал чувства Кусакабэ — открытые, болезненные, настоящие.       Свет погас — текст песни повторяет снова и снова. Саджо открывает глаза и сразу же ловит на себе взгляд: Кусакабэ совсем не следит ни за аккордами, которые зажимает, ни за струнами, которые перебирает. Он смотрит лишь на него. Всегда так смотрел. Осознание ошеломляет. Пусть свет и погас в переплетении аккордов и слов, Саджо чувствует наверняка: в реальности он только восходит. Маленький лучик, что непременно станет палящим солнцем, способным обогреть весь мир.       Он не замечает слезу, скатившуюся по впалой щеке, не замечает и того, как музыка затихает. Но тепло знакомых шероховатых кончиков пальцев, невесомо коснувшихся его щеки, он не заметить не может. Они осторожно скользят по узору слезы, проводят по острой скуле, заходят за ухо, убирая пряди непослушных смоляных волос, которые теперь — с ума сойти! — были длиннее, чем то, что осталось от золотистой копны Кусакабэ.       Кусакабэ не произносит ни слова — просто сокращает расстояние между ними и выдыхает ему в губы, как делал уже тысячи раз. И все же сейчас это казалось особенным. То ли из-за того, как колотилось сердце Саджо, то ли от того, что теперь ничего не могло зацепиться за его очки и разрушить трепет момента. Разделяя тепло его губ своими, Кусакабэ не может сдержать улыбку, но все же старается изо всех сил, лишь бы продлить поцелуй. Его хватка на чужой руке расслабляется, становится призрачной — но только для того, чтобы сделать, наконец, то, что должен был еще днем. Осторожно поймав его пальцы своими, Кусакабэ стягивает одно лишнее кольцо и ловким движением возвращает его себе. Теперь все так, как быть и должно. Поровну.       — Мы ведь поженимся?       Слова пробиваются сквозь сбитое дыхание — слишком очевидные, чтобы отвечать всерьез, и слишком нуждающиеся, чтобы оставить их без ответа.       — Да.