Dark Nothing

Dark Nothing Создал: Zoug’ich (полн.Zougemaach) «Боль рождается в тени. Боль рождает страдание. А страдание — это испытание. Сильные принимают его. Слабые бегут. Это… последнее, что сказал мне отец. Перед тем, как замолчал навсегда». Парень сидел в почти пустом баре, его пальцы медленно вращали пустой стакан. Голос был ровным, монотонным, как заученная молитва. «У него был рак. Четвёртая стадия. Неоперабельный. Все отказывались помочь — говорили, «уже поздно». — Он сделал паузу, и только тогда в его тоне появилась едва заметная трещина, дрожь, которую он тут же подавил. — Говорили, что надо «принять». Как его испытание». «Прошло семь лет. Семь лет тишины. Мне не нужна помощь… Я справляюсь. — Парень замер, уставившись в потолок, заляпанный копотью. — Но мне нужен его совет. Потому что он… он бы никогда не согласился на то, на что согласился я». Бармен молча протирал бокал. Единственный слушатель в полутьме. «Одна компания. «Хилерс» («Целители»). Делала «лекарство от всего». Они нашли меня. Предложили «шанс помочь человечеству». Стать частью «великого прорыва». Отдать своё тело науке. — Он горько усмехнулся. — Я бы отказался. Если бы не авария. Если бы я не проснулся в больнице, привязанный к капельницам, с чувством, что моё тело — это чужая, разбитая ваза». Он повернулся к слушателю. В его глазах не было света. Только отражение тусклой лампы. «А что было после аварии?.. Это долгая и… «забавная» история». Dark Nothing. «Меня не везли на операцию. Меня везли на алтарь. Под капельницей был не антибиотик — сильнейший психотроп. Должен был отключить волю, стереть сопротивление. Не сработало. Я всё чувствовал. Каждый укол. Каждое вторжение. Они вводили в мои вены что-то… чёрное. Холодное. Живое». Голос Никса стал низким, металлическим, будто звучал из-под толщи воды. «Они тыкали в меня, спрашивали: «Никс? Никс, ты с нами? Как самочувствие?» Я не отвечал. Мир плыл, но боль… боль была якорем. Она держала меня в реальности. Их реальности». Он медленно поднял руку. И в тусклом свете она изменилась. Плоть от запястья до кончиков пальцев стекала, как чёрная смола, и застывала, формируя идеальное, бритвенно-острое лезвие из абсолютной тьмы. «Эксперимент удался, — констатировал он без эмоций. — Я больше не человек. Я даже не монстр. Я — Ничто. Сгусток протоколла, чёрной материи. Тьмы, которой не должно было быть. Они сломали не мою жизнь. Они стёрли моё место в этом мире. Я — аномалия. Ошибка в коде реальности». Он опустил руку, и лезвие снова стало тенью, обвившей его кости. «Я уничтожил «Хилерс». Вырвался. Спас город от их других… «творений». Они не успели добраться до мозга — до «меня». Но я чувствую, как эта тьма съедает меня изнутри. Каждый день. Каждую секунду. Я сражаюсь, не чувствуя физической боли. А что получил? Признание? Они зовут меня «Чёрным». Героем. — Его губы искривились в гримасе, которую невозможно было назвать улыбкой. — Но внутри… там только руины. Тишина после взрыва. Я выиграл каждую битву и проиграл войну за то, чтобы остаться собой». Он умолк, его взгляд упёрся в пустой стакан. «Ты не устал слушать?» — спросил он пространство перед собой. Из тени в углу, где сидел таинственный слушатель, донёсся спокойный голос: «Нет. Просто, может, перейдёшь к сути? К той части, где началось настоящее саморазрушение?» «Ты не любишь прелюдий, да?» — Никс хмыкнул, зная, что ответа не будет. «Я сражался за право называться человеком. А в награду получил лишь право носить это чёрное пальто». Воспоминание ворвалось, яркое и ядовитое: «ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ? ОСТАНОВИТЕСЬ!» — его собственный крик, искажённый ужасом и наркотиками, бился о стерильные стены лаборатории. Учёный в белом халате даже не взглянул на него, вводя очередной шприц в порт на его груди. «Успокойся, Никс. Это для твоего же блага. Ты будешь… больше, чем человек». А потом — боль. Не боль раны, а боль преображения. Чувство, как твоя собственная плоть предаёт тебя. Как из рваных ран на плечах и спине вырываются, хлюпая, щупальца чистейшей тьмы. Они бились в конвульсиях, разнесли капсулу, как яичную скорлупу. Он вырвался. Не бежал — излился в коридоры, став потопом из чернил и ярости. «Когда я вышел на улицу… меня ждал весь город. В сиренах и прицелах. Я не сражался. Я стирал. Их пули растворялись во мне, как дождь в океане. Ирония? Я стал невосприимчив ко всему, кроме собственного существования». Он говорил всё быстрее, будто пытаясь выдохнуть память. «Я скрывался. Стал тенью. Нашёл других… «отбросов», как я. Их прислали, чтобы убрать сбой в системе. А потом… чтобы выманить, они заложили бомбу. Биохимическую. Угрожали стереть с лица земли целый район. И трубили об этом в каждом новостном выпуске. Идиотская театральность». В его голосе впервые появилось что-то, кроме пустоты — леденистая, знающая усмешка. «Я пришёл. Конечно. Меня ждал не ад — конвейер по производству ада. Солдаты, монстры, сталь и когти. Я прошёл через это. Оставив за собой не поле боя, а мясорубку. Я нашёл бомбу. И я… не обезвредил её. Я поглотил. Всю её ядовитую начинку. Эта тьма внутри меня… она всё съела. Может, именно тогда я и умер. А то, что сидит здесь… всего лишь эхо. Проекция. Последний устойчивый сгусток вируса, который когда-то был человеком по имени Никс». Он откинулся на спинку стула, истощённый. «В общем… после этого я просто пришёл сюда. И вот. Конец истории». В баре воцарилась тишина. Потом из темноты раздался звук — тихий, одобрительный хлопок. И шаги. «Вот как, — голос слушателя прозвучал прямо за его спиной. Спокойный. Профессиональный. — Получается, тебя-то я и искал». Никс не успел обернуться. Только мельком увидел, как со стойки падает и разбивается пустой стакан от виски. И почувствовал холодное дуло у своего виска. Не обычного пистолета. Оно гудело едва слышным, высокочастотным звуком. Щелчок. Холодок. Пуля не была свинцовой. Она была светом. Слепящим, священным, аннигилирующим лучом, прошившим его череп насквозь. Не было крови. Было испарение. Края раны затягивались чёрным дымком, но не смыкались — луч продолжал жечь изнутри, как раскалённая спица. «Знал, что обычные пули тебя не возьмут, — проговорил таинственный слушатель, уже отходя к выходу, пряча странное оружие в складках плаща. — Спокойной ночи, Ничто». Никс не упал. Он медленно оседал на стул, как дым, теряющий форму. Его взгляд, уже лишённый всякого смысла, застыл на осколках разбитого стакана. Последняя мысль была не о боли, не о мести. Она была об отцовских словах: «Сильные принимают испытание…» Он так и не понял, принял ли он его, или стал им. Разница стёрлась. Как и он сам. Тень в плаще растворилась в ночи за дверью. В баре осталось лишь пустое место у стойки и медленно рассеивающееся в воздухе облачко чёрной пыли, которое ещё несколько секунд пыталось сложиться в очертания человеческой руки.