Body double

LA, около 16.00 дня.

***

Солнце, не щадя, напекает головы каждому прохожему, и лишь прохладный ветер, доносящийся с побережья Тихого океана, создаёт едва ощутимое дыхание свежести, в котором всё здесь нуждается так же отчаянно, как и они сами. Chevrolet Camaro мчится по берегу набережной Venice Beach с поистине бешеной скоростью. Проезжая часть остаётся странно свободной для середины дня, а горячий, душный воздух бьёт в открытую крышу, развевая крашеные волосы парней на ветру. Тонкие, унизанные многообразием колец и татуировок, пальцы правой руки Майса тянутся к регулятору громкости звука, выкручивая тот почти до упора. Знакомый трек любимой обоими небезызвестной инди-рок-группы «1975» доносится далеко за ними, оглушая салон своим ритмичным звучанием. Вторая рука вальяжно располагается на руле автомобиля — того самого винтажного, по-особенному неидеального кабриолета, импульсивно взятого ими с Каем (чья пьяная идея это и была) напрокат пару дней назад. Взглядом он едва следит за дорогой: трасса пустует, оставляя за собой возможность позабыть о правилах дорожного движения, полностью отдаваясь скорости и позволяя ей вести. — Прибавь ещё, бро! — почти срываясь на крик, ввиду глушащего, и без того орущего вовсю звучания трека, Ицков обращается к младшему. Горло бутылки дешёвого, предварительно купленного ими, первого попавшегося вина из 7-Eleven прислоняется к его пухлым, обрамлённым пирсингом губам. Кажется, на полу салона небрежно валяются ещё две точно такие же, но уже пустые. Он расслабленно, с читаемой во всех его движениях беззаботностью, откидывает голову назад, отпивает и передаёт бутылку Дмитриеву. Должно быть, им стоило остановиться ещё на первой — в глазах у каждого, хоть и по-своему, но всё же приятно-странно окружающие их по обе стороны пальмы и прежде голубой небосвод кружатся, сплетаясь между собой абстрактными узорами, непроизвольно заставляя обоих парней сомневаться в действительности всего происходящего. Диму, судя по всему, взяло даже крепче Серёжи. Он едва не выпадает на движущуюся на скорости дорогу, в попытке встать в полный рост, чтобы кинематографично подпеть словам своей любимой песни. Благо, вовремя заметившему неустойчивость его друга на пассажирском сиденье Дмитриеву удаётся его поймать, обхватывая одной рукой за подкосившееся колено. По правде говоря, и подпевать Ицкову уже удавалось с непосильным трудом — язык словно немел, а присущее ему обычное рациональное сознание, растворяясь, покидало его, оставляя за собой место лишь нисколько необдуманным мувам вроде этого, следующим в паре с приступами глупой, почти детской уверенности, которой у него в трезвом состоянии почти никогда не водилось. Младший, всё ещё тщетно пытающийся следить за дорогой (что выходит у него, кстати, почти безуспешно), также отпивает из горла всё той же бутылки cremant’а с бог пойми каким вкусом — две предыдущие, давно опустошённые ими, и нынешняя, подходящая к концу, уже давно смешались между собой, без возможности определить даже привкус, не говоря уже о нотах и плотности. — Газу или звуку? — самоуверенная, хищная ухмылка, присущая ему в любых состояниях и даже сейчас, всплывает на лице Майса. — И того, и того, — Диме плевать, что пару минут назад он едва не разбился об плавящийся от жары асфальт. Пульс в висках вспыхивает с удвоенной силой, требуя усиления — будь то скорость, шум или очередное неверное решение. Моментально реагируя на просьбу Кая, не задумываясь ни на секунду, Дмитриев вдавливает педаль газа в пол с новой интенсивностью, разгоняя Camaro до 230 км/ч, что, конечно, уже давно не вписывается в рамки дозволенного движения — ни в LA, ни даже где-нибудь в Москве. В самом деле, он лишь выглядит трезвым на фоне старшего. Горизонт, скрытый за линзами его тёмных брендовых очков, неукротимо плывёт, трясущиеся от количества выпитого руки предательски скользят по рулю, а взгляд то и дело возвращается к подозрительно довольному, расположившемуся рядом Ицкову — с целью рассказать какую-то очередную забавную историю из его богатого на происшествия прошлого. Звонкий смех парней разносится по всему салону, тогда как бутылка дешёвого фруктового алкоголя продолжает безжалостно переходить из рук в руки, словно добыча, оставленная на растерзание хищникам. Но ровно до того момента, пока Серёже не показалось, что в очередном треке прозвучал подозрительно высокий звук — даже слишком резкий, чтобы быть частью знакомой мелодии. — Это что, блять, за ремикс? — спрашивает у Кая он, проводя рукой по своим голубым, играющим на солнце волосам. — Я ебу? Твой ведь плейлист. Взгляд Майса неожиданно для него самого, будто по инерции, падает на одно из двух ближайших к нему зеркал заднего вида. Где-то позади них, но не слишком далеко, оно отражает странный отблеск, визуально напоминающий собой спецсигналку. — Ебать. Держись нахуй, — коротко бросает Майс. Диме не сразу удаётся понять, в чём дело. Отправляя крайнюю допитую бутылку одним резким броском на заднее сиденье, он смеётся ещё пару секунд и только потом затихает, обращая внимание на сменившееся с прежде расслабленного на неестественно напряжённое выражение лица младшего. И лишь после осознание случившегося озаряет его, как точка невозврата. Педаль газа вновь резко уходит в пол. Теперь — вынужденно. Camaro с неистовой скоростью рвёт вперёд, тогда как в зеркалах вспыхивают синие огни, уже ближе, чем прежде. Адреналин ударяет в голову резко, почти болезненно. — Сука, — выдыхает Майс, крепко вцепившись обеими руками в руль. — Налево! — срываясь на крик, выдаёт старший. Шины со скрежетом визжат, машину резко бросает вбок. В зеркалах заднего вида уже виднеются копы на мощных мотоциклах, кажущиеся сейчас слишком близкими. — Обгоняй, блять! — Кай указывает в сторону медленно ползущей впереди фуры. Серёжа выскакивает на встречку. Навстречу летит серебристая Toyota. Он дёргает руль обратно, втискиваясь перед самым её бампером. Сердце на секунду замирает. Один грубый рывок ручника — и машину разворачивает. Они влетают в арку между складами, грубо задевая мусорный бак. Сирена проносится мимо. Автомобиль замирает в тени. Двигатель глохнет. Здесь слышно только их сбивчивое дыхание и побелевшие пальцы Серёжи на тёмном руле. — Сука… — в попытке восстановить сбившееся, ввиду всего произошедшего, дыхание бросает Кай. В горле стоит ком от страха и возбуждения. — Это было сильно, — разражается он смехом вновь, прикрывая рот тыльной стороной ладони. — Ебал я этих мусоров, — почти беззвучно, наконец отпуская руль, произносит младший. Странная, словно глушащая своим молчанием, тишина повисает между парнями, тогда как рука старшего невзначай касается плеча Серёжи, легко похлопывая. Их взгляды, полные животной искры, мгновенно пересекаются между собой, оставляя за собой негласный знак того, что оба сейчас, озарённые страхом и бегством, жаждут чего-то большего. В одно мгновение ладонь Дмитриева ложится на линию челюсти старшего, притягивая возбужденное тело ближе к себе. Их губы сплетаются в мокром поцелуе и лишь, казавшийся таким звучным в этом безмолвии, звук слюны остается слышен только им двоим.  Точно жаждущий не просто прикоснуться, а завладеть парнем, Сережа, позволяет себе оставить несколько укусов на его же губах и бледной, татуированной шее, заставляя того вздрогнуть от неожиданности и несколько болезненных, хоть и по большей части приятных ощущений.  — Ты дурак, блять? — Отстраняясь на долю секунд, с заметным недовольством, словно это не он усердно подавлял свои же стоны еще каких-то пару минут назад, отмечает Ицков.  Ответа не поступает. Вместо этого, довольный самим собой, словно кот, Дмитриев властно кладет свою руку на голову младшего, вынуждая того опуститься.  Кай не сопротивляется. Ему хватает минуты, чтобы справится с замысловатой бляшкой его ремня, а после и с ширинкой брюк. Дрожащие от адреналина пальцы в миг спускают ткань боксеров CK с бедер до уровня колен.  — Волосы собери, Рапунцель, — в голосе младшего звучит свойственная ему надменность.  И Дима слушается, покорно завязывая свое черное каре резинкой только что снятой со своего тонкого запястья.  Жаждущий взгляд поднимается выше, заглядывая в серо-голубые, полу прикрытые, выражающие сейчас высшую степень предвкушения, глаза Сережи.  Ицков сплевывает себе на ладонь, всем своим видом сейчас напоминая младшему больше шлюху по вызову, чем самого себя, прежде чем впервые коснуться его уже такого твердого, стоящего колом члена.  Ни одной задней мысли в духе «неправильно», не пробегает ни в его голове, ни в голове Сережи — всему виновник погоня раскачавшая адреналин  до точки невозврата или три бутылки, злосчастного, сломавшего все прежде строго обозначенные ими рамки дозволенного, Cremant’а. Или, быть может, все это сразу.  Проводя влажной рукой несколько раз по всей длине, он все же касается губами сперва только головки, аккуратно обводя языком уретру. Опускается чуть ниже — левой рукой нежно поглаживая разведенные по разные стороны бедра, пока второй придерживает за основание, помогая себе, насладиться глубже.  Поощряющий, казавшийся Ицкову лучшей из всей существующей, похвалы, тихий стон слетает с губ младшего. — Да.. — Дим, — едва слышно, тяжело при этом дыша, бросает майс, — Продолжай.. И без того впалые щеки, умело, будто он знает наверняка как доставить ему больше удовольствия, втягиваются, пока язык старательно продолжает «рисовать» по содрогающейся импульсами от возбуждения длине, а полные губы слегка сжимаются.  Слёзы выступают на радужках его голубых, с расширенными зрачками, глазах, когда Дима тщетно пытается взять глубже и давится, ввиду отсутствия должного опыта. С влажным хлюпом он позволяет члену выскользнуть с его губ, поднимаясь выше к уровню лицу младшего.  — Я хочу тебя.. Сереж, — обжигая волной жара, шепчет прямо у его уха Кай.  И Сереже не следует повторять дважды.  Одним резким движением он хватает Кая за обе руки, удерживая за подмышки, помогая тому сесть на свои, исключительно для него, приглашающе-раздвинутые колени, лицом к себе.  Плотное, теплое дыхание старшего словно выбивает почву из под его ног еще больше, когда следующим рывком он за раз избавляется ото всей такой мешающей, в виде шорт и нижнего белья, одежды, на нем.  Ицков в это время тянется к губам младшего за очередным влажным поцелуем, тогда как первый палец, левой руки сережи медленно, но верно погружается в тугой вход. Отсутствие смазки делает ощущения чуть болезненнее чем ожидалось.  — Блять, — Тихий мат слетает с губ Димы, когда он прикусывает плечо Майса, чувствуя всем телом, как уже оба пальца мучительно-приятно массируют возбужденные стенки.  Дмитриеву доставляет одно удовольствие наблюдать за Диминым нетерпением и жадной потребностью в нем, когда он сам начинает насаживаться глубже на его разводящиеся с каждым разом шире, пальцы. Звучный стон срывается с его губ в очередной раз, давая Сереже понять, что он движется в верном направлении.  — Пожалуйста.. — Ицков дышит сбивчиво, тяжело и в его этом обращении к младшему считывается все его нарастающее с каждой минутой, жгучее ожидание.  — Что говоришь? — расплываясь в хищной, полной страсти ухмылке, бросает Майс.  Сережа легко приподнимает его за упругие бедра, позволяя своему собственному, уже истекающему предэякулятом в предвкушении члену, аккуратно войти, сперва погружаясь лишь головкой.  Он входит медленно, с той самой невыносимой, мучительной постепенностью, которая заставляла Кая впиться ногтями в его плечи. Боль казалась ему разрывающей, словно прожигающей насквозь. Дима одним движением закинул голову назад, глухо простонав, и этот полный сладострадания звук вынудил младшего сжать его бедра в разы сильнее. — Тише, — Майс не приказывал, скорее аккуратно, также лукаво улыбаясь, предупреждал — Тише, сучок.  Он позволил ему привыкнуть, замер в одной положении на минуту, чувствуя, как чувствительные мышцы Димы судорожно сжимаются вокруг него, после начиная расслабляться и подстраиваться под его размер. Капли пота стекали по вискам Сережи, вдоль прядей голубых волос, смешиваясь с потом на татуированной груди Кая. — Двигай… — Все также тяжело и обжигающе дыша, уткнувшись в шейную мышцу младшего, тихо выдал Ицков. — Не тяни, блять… Дмитриев не заставил его ждать. Первый глубокий толчок вырвал из груди у обоих синхронный, относительно звучный стон. Боль с каждой минутой становилась то  приглушеннее, то острее, разливаясь жаром по всему низу живота. Ему удалось установить ритм — сперва не быстрый, но интенсивный, каждый раз погружаясь до самого основания.  Сережа продолжал придерживать Кая одной рукой за бедро, когда второй оттянул назад его собранные в хвост, темные волосы, дабы видеть лицо отчетливее. Взгляд старшего падал на него сверху вниз. Его губы содрогались в немых стонах, зелено-голубые глаза поблескивали слезами от наслаждения и боли одновременно, а на щеках, или вернее, скулах, был заметен выступивший ввиду возбуждения румянец. — Так тебе надо? — хрипло спросил Майс, значительно усиливая темп. Машина едва заметно раскачивалась от их синхронных движений. — М? Так? Старший не мог ответить, только покорно кивнуть, закусив нижнюю губу. Его собственный член, уже тяжелый, болезненно, ввиду отсутствия прикосновения к нему, подрагивал в такт каждому резкому толчку. Взгляд Серёжи опустился ниже, когда он сперва грубо сжал его у чувствительного основания, а после рваными движениями несколько раз провел ладонью по всей длине.  Прикосновение вырвало из горла старшего сдавленный крик, заставляя его выгнуться как струна навстречу телу Серёжи.  Прежде тихий переулок теперь был наполнен яркими, прерывистыми стонами Димы, которые срывались с его губ каждый раз когда Майс достигал до особенно важной точки, тяжелым, сбитым дыхания обоих и не менее громкими хлопками тела о тело.  Напряжение нарастало с каждым толчком, становилось почти невозможным. Сережа ускорился, его движения стали еще резче, переросли из скоординированных в более инстинктивные, пронзающие.  — Я… Сереж… — словно задыхаясь, простонал Дима, его пальцы крепко впились в его спину, вероятно, оставляя следы от царапин. Последнее глубокое движение вынудило младшего замереть, чувствуя как тело накрыла волна оргазма. Через мгновение, от одного лишь ощущения горячего семени внутри, кончил и Кай. Его стон прозвучал сдавленно, а тело расслабилось, полностью отдаваяясь последним спазмам. — Надо отсюда валить, — тихо сказал Дмитриев, глядя прямо перед собой в пустоту переулка.