После всего

Тишина в пентхаусе в Каннаме была такой густой, что её можно было резать ножом. Чонгук стоял у панорамного окна, смотря на город, раскинувшийся у его ног, но не видя его. Он ждал. Раз в две недели этот момент повторялся – напряженная, невыносимая пауза перед неизбежным. Звонок домофона прозвучал как выстрел. Он не пошевелился, позволив горничной открыть дверь. Со ступенек донеслись голоса: взволнованный, тоненький – Чонмина, и сдержанный, ровный – его. Чонгук медленно обернулся. Пак Чимин стоял в прихожей, снимая легкие полуботинки. Он был одет просто – темные брюки, светлая рубашка с длинным рукавом, несмотря на теплую погоду. Всегда с длинным рукавом. Его движения были отточенными, экономичными, будто он старался занять как можно меньше места в этом просторном, холодном пространстве, которое когда-то, очень давно, он называл домом. – Отец! – Чонмин вырвался от него и бросился к Чонгуку, обвивая его ноги. Только в этот момент маска на лице Чонгука дрогнула. Он наклонился, подхватив шестилетнего сына на руки, и глубоко, почти болезненно вдохнул его нейтральный, детский запах. На мгновение его твердые черты смягчились. – Здравствуй, малыш. Ты уже так вырос. – Очень вырос! – серьезно подтвердил Чонмин. Чимин оставался у входа, словно гость, переступивший порог чужого владения. Его взгляд скользнул по интерьеру – безупречному, дорогому, лишенному каких-либо следов их общего прошлого. Ни одной смешной фотографии, ни одной безделушки. Как будто тех пятнадцати лет отношений, десять из которых они состояли в браке, не существовало вовсе. – В синей сумке – ингалятор и новое лекарство от аллергии. Дозировку изменили, распечатка внутри, – сказал он, не делая ни шага вперед. Голос был ровным, профессиональным, как у сиделки, сдающей пациента. – Хорошо, – кивнул Чонгук, ставя сына на пол. Его собственный голос прозвучал глухо. – Как дела в твоей… хореографической школе? – Чонгук сделал паузу перед словом, будто оно было незнакомым. «Не «твоей», – яростно подумал Чимин. – «Нашей». Ты вложил в нее первые деньги, а потом использовал это как аргумент в каждой ссоре». Но он лишь кивнул. – Прекрасно. Работаем над новым проектом. – Рад за тебя. Ложь. Она звенела в тишине. Чонгук никогда не одобрял его «увлечение», считая, что омеге и отцу семейства пристало что-то более спокойное и респектабельное. Их развод стал кульминацией войны амбиций, обид и удушающего чувства собственности, которое из страсти превратилось в клетку. – Папа, ты останешься? – вдруг спросил Чонмин, оборачиваясь. – Нет, малыш. У меня дела. Ты хорошо проведи время с отцом, – Чимин наклонился, поправив сыну воротник. Его движение было нежным, но быстрым. Он словно боялся задержаться. Когда он выпрямился, рукав его рубашки слегка задрался, обнажив на мгновение тонкое запястье. Или то, что было на запястье. Время будто остановилось. Рука Чонгука, тяжелая и стремительная, схватила Чимина за кисть. Жестоко, не оставляя пространства для протеста. Его пальцы впились в тонкие кости, нажимая прямо на то место. – Что это? – голос Чонгука утратил всю нейтральность, став низким, опасным рычанием. Его взгляд пригвоздил бледную, едва заметную полоску на внутренней стороне запястья Чимина. Его метку. След, оставленный в день первой совместной грозы, символ величайшей близости и обладания. Чимин попытался вырваться, но хватка альфы была железной. – Отпусти. – Ты свёл её, – в голосе Чонгука прозвучало нечто первобытное: шок, ярость и… невыносимая боль. Свести метку альфы – это был самый страшный, самый окончательный разрыв, который только мог совершить омега. Куда горче, чем сухие бумаги о разводе. – Она мешала, – сквозь стиснутые зубы выдавил Чимин. Его лицо побелело, но глаза, наконец, вспыхнули. Не страхом, а чем-то острым и горьким. – Новые обстоятельства. Это больше тебя не касается. Он с силой дёрнул, и на этот раз Чонгук разжал пальцы. Чимин отступил на шаг, машинально поправляя рукав, снова пряча запястье от глаз. Его дыхание было сбившимся. – До воскресенья, – бросил он, уже поворачиваясь к двери. Он не посмотрел на сына, как будто боялся, что одно нежное слово сломает хрупкую стену его самообладания. Чонгук не пытался его остановить. Он стоял, сжав кулаки, чувствуя, как по жилам разливается ледяной адреналин. Дверь закрылась с тихим щелчком. Чонмин испуганно смотрел на него. – Отец… – Всё в порядке, – Чонгук заставил себя выдохнуть, насильно расслабив плечи. Он поднял сына. – Просто… взрослые разговоры. Пойдём, покажу тебе новый конструктор. Но даже держа на руках сына, он чувствовал жгучую пустоту там, где секунду назад была плоть и кость запястья Чимина. И эту пустоту заполняла одна ядовитая, невыносимая мысль. Он стёр его с себя, как грязь. А в лифте, спускавшемся вниз, Чимин прислонился к стене, трясясь. Он поднес дрожащие пальцы к запястью, к месту, где под слоем специального тонального крема и пудры всё ещё жил старый, бледный шрам. Он солгал. Он не сводил метку. Он просто… прятал её. Каждый раз перед их встречами. Это было его маленькое, тайное оружие. Единственный способ нанести Чонгуку хоть каплю той боли, которую тот причинял ему годами. Но сейчас, чувствуя, как по спине бегут мурашки от прикосновения, которого уже нет, он понимал – это оружие обоюдное. Оно ранило и его самого. Напоминая о цепи, которую разорвали, но звено которой навсегда впилось в плоть. Он вышел на улицу, и первый глоток прохладного вечернего воздуха обжёг лёгкие. Впереди было две недели без сына. Две недели тишины в его маленькой съёмной квартире, которая казалась одновременно убежищем и клеткой. А наверху, в пентхаусе, Чонгук смотрел, как Чонмин увлечённо складывает пластиковый космодром. Гнев медленно оседал, оставляя после себя тяжёлый, неудобный осадок. И странную, иррациональную искру в самом тёмном углу души. Он солгал. И альфа это почувствовал. Потому что в тот миг, когда его пальцы сжали запястье, сквозь слой чужой косметики он уловил едва заметную, глухую вибрацию. Отголоски запаха. Своего запаха. И это было единственным, что заставляло его сердце биться в тоскующей тишине роскошной квартиры и ждать следующего воскресенья.