Солнечное сплетение

Пространство между пантеонами не было ни небом, ни космосом в человеческом понимании. Это была Ничья Земля — Меридиан Пустоты, где законы физики уступали место чистой божественной воле. Здесь не было звезд, только вихри сырой магической энергии, ожидающей, когда ей придадут форму. Именно здесь было назначено место встречи. Дипломатическая необходимость, как выразились Мойры, или "неизбежное столкновение сфер влияния", как сухо заметил Тот. Первым прибыл Аполлон. Он не умел появляться незаметно. Сама ткань Пустоты, казалось, завибрировала от предвкушения, когда он ворвался в нее на своей золотой колеснице. Четверка огненных коней, грызущих удила из чистого света, встала на дыбы, высекая искры из небытия. Аполлон сошел с колесницы, и тьма вокруг него послушно отступила, превращаясь в мягкое золотистое свечение. Он был совершенством, высеченным из мрамора и солнечных лучей: безупречные пропорции, кудри, словно расплавленное золото, и лавровый венок, листья которого никогда не увядали. В одной руке он небрежно держал серебряный лук, за спиной висела золотая кифара. Он огляделся, его идеальные брови слегка приподнялись. — Мрачновато, — произнес он. Его голос был подобен музыке, каждый слог — идеально взятая нота. — Я ожидал... большего пафоса для встречи такого уровня. Он привык к Олимпу, где даже воздух был насыщен нектаром, а облака служили удобными креслами. Эта первобытная пустота казалась ему варварской. Аполлон поправил хитон, хотя тот и так лежал идеально, и приготовился ждать. Он был молод по меркам вселенной, полон энергии и того особого высокомерия, которое присуще тем, кто никогда не знал поражений. Он слышал легенды о том, с кем ему предстояло встретиться. Древний. Египтянин. Бог, который каждое утро рождался заново и каждую ночь умирал, сражаясь с хаосом. Аполлон представлял его себе... иным. Слухи среди муз, которые вечно все путали, рисовали образ гигантского сокола или человека с головой птицы, что казалось Аполлону, приверженцу культа человеческого тела, несколько гротескным. Затем температура начала расти. Это был не тот живой, яркий жар, который приносил Аполлон. Это был древний зной пустыни, иссушающий, тяжелый, словно дыхание раскаленной печи, работающей уже миллионы лет. Воздух, которого здесь не было, сгустился. И из марева, беззвучно и величественно, выплыла Ладья Миллионов Лет. Она была огромной, сделанной не из дерева, а из чистого золота и лазурита, покрытая иероглифами, которые пульсировали силой, более старой, чем Зевс. На носу ладьи стояли стражи с головами шакалов и крокодилов, но Аполлон смотрел не на них. Он смотрел на фигуру, восседавшую на троне в центре. Ра не сошел вниз. Он просто встал, и само его движение казалось тектоническим сдвигом. Он был высок, его плечи были широкими, обтянутыми тончайшим белым льном и тяжелыми золотыми оплечьями, украшенными скарабеями и кобрами. В одной руке он держал посох власти — уас, в другой — анх, символ вечной жизни. Аполлон невольно задержал дыхание, ожидая увидеть перья и клюв. Но когда Ра повернул голову, на Аполлона смотрело человеческое лицо. Это было лицо правителя, который никогда не улыбался, потому что в этом не было нужды. Кожа цвета темной бронзы, черты лица резкие, словно высеченные из гранита. Глаза были подведены черным кохлем, что делало их еще более выразительными, но самое главное — сами глаза. Это были не человеческие глаза и не глаза птицы. Это были два колодца расплавленного золота, в которых горел вечный, немигающий огонь. В них была мудрость существа, которое видело, как зажигались первые звезды, и усталость того, кто вечность несет на себе бремя существования мира. На его голове сиял солнечный диск, обвитый священной коброй-уреем, готовой плюнуть огнем в любого, кто проявит неуважение. Аполлон, привыкший быть самым ярким объектом в любой комнате, внезапно почувствовал себя... слишком молодым. Слишком блестящим. Словно начищенная новая монета рядом с древним, потертым, но бесценным слитком золота. Ра медленно спустился с ладьи, ступая по пустоте так, словно под его ногами был пол тронного зала в Фивах. Он остановился в нескольких шагах от греческого бога. Жар, исходящий от него, был почти невыносим, но Аполлон не отступил, гордо вскинув подбородок. Несколько долгих мгновений Ра просто изучал его. Этот взгляд был тяжелее физического давления. Он словно взвешивал душу Аполлона на весах истины. Наконец, древний бог заговорил. Его голос был низким, рокочущим, подобно звуку песка, пересыпающегося в огромных барханах, или треску камня под палящим солнцем. — Значит, это и есть сияние Эллады, — произнес Ра. Это не было вопросом. В его тоне не было ни насмешки, ни восхищения, только констатация факта, словно он каталогизировал новый, слегка раздражающий вид насекомого. — Ты яркий. И громкий. Аполлон, оправившись от первого впечатления, вернул себе свою обычную самоуверенную улыбку, хотя она и вышла чуть более напряженной, чем обычно. — Великий Ра, — он слегка наклонил голову в знак приветствия, которое было ровно настолько почтительным, чтобы не казаться подобострастным. — Мойры сочли, что нам пора... синхронизировать наши графики. Рад видеть, что слухи о твоей, гм, орнитологической внешности были преувеличены. Глаза Ра, эти два озера жидкого огня, слегка сузились. — А я вижу, что слухи о греческой дерзости были преуменьшены, — ответил он, и воздух между ними начал потрескивать от напряжения двух солнц, оказавшихся слишком близко друг к другу. Аполлон коротко рассмеялся. Звук был подобен перебору струн кифары, но в этой мертвой тишине он прозвучал неожиданно резко, почти ломко. — Дерзость — это привилегия молодости и красоты, — парировал он, небрежно перекидывая лук из одной руки в другую. Жест был рассчитан на то, чтобы продемонстрировать расслабленность, но костяшки его пальцев слегка побелели. — К тому же, я здесь как посол Олимпа. Мой отец, Зевс, полагает, что нам есть что обсудить. При упоминании Зевса уголок рта Ра едва заметно дернулся вниз. Это было микроскопическое движение, выражающее бездну древнего пренебрежения. — Зевс, — произнес Ра, словно пробуя имя на вкус и находя его пресным. — Громовержец. Я помню времена, когда на месте вашей священной горы был лишь первобытный ил. Твой отец — шумный правитель шумного семейства. — Мы предпочитаем термин "динамичные", — Аполлон ослепительно улыбнулся, пуская в ход все свое обаяние, которое обычно заставляло нимф падать в обморок, а смертных царей — отдавать ему свои сокровища. На Ра это не произвело никакого впечатления. Его золотые глаза даже не моргнули. Жар вокруг него, однако, стал более плотным, давящим на плечи Аполлона, словно физический груз. Это было не просто тепло; это была аура власти, настолько древней, что она казалась фундаментом самой реальности. Аполлон почувствовал, как его собственное сияние начинает меркнуть под этим давлением. Инстинктивно он усилил свой внутренний свет. Его кожа начала испускать более яркое, белое свечение, пытаясь оттолкнуть тяжелую, бронзовую жару египтянина. Две силы столкнулись в Пустоте. Золотой, искрящийся, юный свет Греции против тяжелого, расплавленного, вечного зноя Египта. Пространство между ними задрожало, по невидимым краям их аур пробежали крошечные молнии. Это была немая дуэль, проверка границ. Аполлон сжал зубы, сохраняя улыбку, хотя она стала жесткой. Он не привык, чтобы его силу так легко подавляли. Он был Фебом, сияющим! Он был тем, кто убил Пифона! Ра, казалось, даже не прилагал усилий. Он просто был. Он стоял, опираясь на посох уас, неподвижный, как статуя в Карнаке, и его присутствие заполняло все вокруг. — Достаточно, — наконец произнес Ра. Тон был спокойным, но приказ был абсолютным. Давление мгновенно исчезло. Аполлон едва удержался, чтобы не выдохнуть с облегчением, и быстро замаскировал это, поправив венок на голове. — Ты тратишь энергию впустую, — заметил Ра, медленно обходя греческого бога по кругу. Он двигался с грацией хищника, несмотря на тяжелые одеяния. — Ты сияешь во все стороны, без цели, просто чтобы быть замеченным. Как ребенок, играющий с огнем. — Этот "ребенок" освещает половину известного мира, — огрызнулся Аполлон, его терпение начинало истощаться. Быть названным дерзким — одно, но быть названным некомпетентным — совсем другое. — И я здесь не для того, чтобы выслушивать лекции по управлению божественной сущностью. — Тогда зачем ты здесь, маленький грек? — Ра остановился прямо перед ним. Теперь их лица были на одном уровне. Вблизи глаза Ра были еще более пугающими; в них Аполлон увидел не отражение себя, а вихри солнечной плазмы, рождение и смерть галактик. Аполлон собрался с духом. Он должен был вести себя как дипломат, как бы скучно это ни было. — Сферы влияния, — произнес он деловым тоном, отбросив игривость. — Смертные становятся все более... мобильными. Их торговые пути пересекаются, их культуры смешиваются. Наши границы стираются. Мойры предсказывают, что если мы не установим четкие протоколы, наши "солнечные обязанности" начнут конфликтовать. — Конфликтовать, — повторил Ра. — Ты имеешь в виду твою ежедневную увеселительную поездку на колеснице по небосводу? Аполлон вспыхнул — на этот раз от искреннего возмущения. — Это не увеселительная поездка! Это священный долг! Я приношу свет, я вдохновляю смертных на великие деяния, я покровительствую искусствам, я... — Ты развлекаешься, — перебил его Ра. Его голос стал жестче, в нем зазвучал металл. — Ты катаешься по небу, наслаждаясь поклонением. Ты не знаешь, что такое настоящий долг. Ра сделал шаг вперед, и Аполлону пришлось призвать всю свою волю, чтобы не отступить. — Каждую ночь, — пророкотал египетский бог, и его голос наполнился эхо подземного мира, — я спускаюсь в Дуат. Я сражаюсь с Апопом, змеем Хаоса, который жаждет поглотить творение. Каждую ночь я умираю и рождаюсь заново в крови и огне, чтобы мир мог просуществовать еще один день. Вот что такое долг, мальчик. А не бренчание на лире и соблазнение смертных дев. Слова ударили Аполлона, как физическая пощечина. Он открыл рот, чтобы возразить, защитить свою честь, но запнулся. Перед ним стояло существо, которое вело войну задолго до того, как Зевс сверг Кроноса. Существо, для которого солнце было не просто красивым атрибутом власти, а оружием в бесконечной битве за существование. Впервые в своей бессмертной жизни Аполлон не знал, что ответить. Его обычное остроумие казалось здесь неуместным, его красота — бесполезной. Ра смотрел на него сверху вниз, и в его горящих глазах на мгновение промелькнуло что-то, похожее не на презрение, а на... усталое разочарование? — Ты мощен, Аполлон, — признал Ра, и это прозвучало не как комплимент, а как приговор. — В тебе есть сырая сила, способная сжигать миры. Но ты не имеешь ни малейшего понятия, что с ней делать, кроме как красоваться. Зевс прислал мне не посла. Он прислал мне фейерверк.