Светлячки на болоте

Первый раз должен быть особенным. Первый раз с Аластором должен был ощущаться как откровение. Как летняя буря посреди засухи. Как благословение древних богов всем новым богам на зависть. Чтобы небеса содрогались в ужасе, пока их стоны искажают и рвут пространство, доносясь из самой утробы, где в горячем и темном танце экстаза рождается все сущее-вездесущее, чтобы Аластор дрожал под ним, пораженный оргазмом, как громом и молнией. — Ты слишком переоцениваешь сие неоригинальное событие, мой милый Винсент, — радио-демон жеманно прикусывает коготок и склоняет голову к плечу. — К тому же, я ведь такой невинный в этом вопросе. Он снова смеется над ним. И ничего из сияющих фантазий Вокса не происходит так, как он это задумал. Запертые в болотных апартаментах радио-демона на Очень длинный уикенд (интересно, сколько времени уже прошло снаружи?), они, по скромному мнению Вокса, занимаются какой-то ерундой. По мнению Аластора — прекрасно коротают дни в драгоценной компании друг друга. — Неужели ты не считаешь, что мы заслужили некоторой рекреации после всех пережитых нами приключений? Скорее, злоключений, думает Вокс, привыкший восстанавливать силы в элитных спа-салонах, где его массируют на подогретом мраморе в четыре опытные руки, а не посреди непроходимых лесных топей. Вокс привык к тяжелолюксовым вечеринкам, где кабаре-демонессы, в жемчугах и перьях, задирают длиннющие ноги, пока он развлекается за игрой в боулинг, где вместо кегель выстроенные клином бутылки дорогущего импортного шампанского ожидают своей неминуемой участи ради идеального кадра — все в его воспоминаниях искрилось, переливалось и разлеталось вдребезги — под оглушительные овации Вокс выбивал страйк за страйком. На его блистательный свет слетались охочие до легкой славы дамочки, льстивые подпевалы и один весьма прилипчивый мотылек. В местной же микрофлоре его экран тут же облюбовали все известные природе виды насекомых, так комфортно чувствующие себя в этой влажной топкой среде. Воксу пришлось убавить яркость до минимума, позволяя Аластору возложить себе на голову вонючий венок из герани и гвоздики, запах которых отпугивал всю эту ползуче-летучую живность. Воксу нравилось отдыхать на яхтах премиум-класса, а не грести веслами, потея от усердия, сидя в полудырявой лодке, пока Аластор крутил в своих изящных ручках ажурный зонтик, глядя на его мучения с улыбкой полной нежного садизма. Рядом, поднимая мощными хвостами столбы брызг и клацая зубами, проплывали аллигаторы. Вокс клацал акульей пастью в ответ, чтобы знали, твари, кто на этом болоте теперь самый главный сверххищник. Ну, и чтобы чуть-чуть рассмешить Ала, потому что очень уж ему нравилось, когда Вокс вел себя по-дурацки. Пусть потом и канючил всю обратную дорогу, приговаривая «цып-цып-цып», подкидывая кусочки истекающего кровью мяса в воду, и что Вокс такой и сякой распугал его любимых питомцев. Они обсуждают судьбоносные вопросы — кто виноват и что им теперь со всем этим делать — пока Аластор, пританцовывая у плиты под Мэми Смит, готовит им завтрак. Вокс присоединяется, не способный устоять перед манящими движениями его бедер. Он ловит его со спины и утыкается в пахнущие медовой липой волосы. — Ну? — Никто не виноват, Винни. — Тогда почему ты снова на пьедестале, а я никто, звать которого никак, мм? Даже не видя его лица, по одному вздоху, Вокс понимает, что Аластор сейчас закатил глаза. — И снова ты со своей заевшей пластинкой, — развернувшись, он тычет его в грудь горячей ароматной сковородкой, на которой продолжает скворчать бекон, вынуждая попятиться в сторону обеденного стола, расположенного под развесистой ивой. — Ваш завтрак, сэр. Приятного аппетита. — Ответь. Аластор стонет и, драматично подкосив колени, падает на стул. Тыча в яйцо тяжелой вилкой из какого-то антикварного сервиза, поднятого со дна затонувшего Титаника, Вокс позволяет яркому желтку растечься лавой по его тостово-беконным Помпеям. Завтрак Аластора как всегда напоминает кровавую резню. Сваленные кучей сырые потроха неизвестного происхождения дымятся на его тарелке как с пылу с жару из чужого вспоротого брюха. Пар от них поднимается, растворяясь в зеленой свежести утренних сумерек. — Ну? — Что ну, ну что? Мы заключили сделку. Если говорить на языке диалектики, ты жаждал власти, в то время как я стремился к освобождению от всяческих оков. И в этой дихотомической схватке свобода восторжествовала. Я свободен от кабалы любых контрактов, ты освобожден мной от бесконечных крысиных бегов собственных амбиций. Разве не чудно? — О, как чудно! Ах, Аластор, мой великий освободитель. Может мне еще в ноги тебе покланяться за то, что ты отнял у меня все, что было. А, ой. Прости! Точнее освободил от этого ужасного бремени. — Поклониться мне и поползать передо мной на коленях ты всегда успеешь, — гаденько хихикая, Аластор совершенно по-варварски вгрызается в сырую печень всеми зубами сразу и издает полный гурманства стон. — Какой же ты козел. — Олень. Король леса, между прочим, — он указывает на свои рога. — Диадему видишь. Будь любезен, выбирай выражения, обращаясь к царской особе. — Мм, и кто же я в твоей гофмановской сказочке. Придворный шут или просто клоун? Промокнув губы белоснежной салфеткой, Аластор отодвигает от себя уже пустое блюдо. Пристально, будто заглядывая в саму суть души Вокса, он смотрит на него не мигая. — Ты скорее джокер или туз в моем рукаве. — Ха, вау! Знаешь, я уже побыл в этой роли. Спасибо, но больше не хочется. Устало и сыто Аластор откидывается на высокую резную спинку стула, после чего широко улыбается и с настоящим театральным размахом разводит руками. — Тогда ты можешь выбрать свою роль сам, Винни. Ты, конечно же, снова все извратил. Вечно гонишься за смыслами, но не можешь узреть замысел. — И каков же твой замысел? — Мой, — веско повторяет за ним Аластор, мой замысел, произносит он снова, будто смакуя слова на языке, в то время как Вокс продолжает буравить его взглядом. — Очень лестно, что я все еще нахожусь в центре твоей Вселенной, но пока ты не вырвешься из этой орбиты, тут и говорить не о чем. Вокс понимает, что Аластор пытается подкинуть ему очередную загадку, он семьдесят лет занимался расшифровками этих шарад, и не то чтобы очень преуспел. Ему нужно время, чтобы обдумать все как следует, и, Слава Сатане, в этот раз Аластор его не торопит. — Сколько угодно, дорогуша. Время в Аду не такая уж и роскошь, а здесь и вовсе пустячок. Так что располагайся с комфортом. Вокс уже понял, что это подпространство не подчиняется ни законам физики, ни здравому смыслу, но сколько уже длится этот уикенд за пределами болотных топей, окутанных вечным туманом и сумерками, угадать не так уж и просто. — Сколько времени мы… уже здесь. На самом деле? Хихиканье Аластора заскрипело радиопомехами. — А это, мой дорогой, большой-большой секрет. Так он ответил ему в прошлый. И в позапрошлый раз. Вначале Вокс решил, что Аластор просто блефует. Хотя знал, что это место работает по каким-то своим, вывернутым наизнанку законам, что иногда радиодемон отлеживался здесь, зализывая раны и растягивая часы внутри своего болотного царства на недели и даже месяцы, чтобы потосковать о былом, хорошенько что-то обдумать или просто восстановиться. Возможно, это работало и в обратную сторону. Но как быстро время текло снаружи, когда здесь оно тянулось, как смола, готовая обратиться в янтарь, можно было лишь гадать. Это слегка нервировало. И Аластор снова поймал его на этом. — В любом случае, я не держу тебя здесь насильно, — он беззаботно пожимает плечами, после чего поднимается со своего места и принимается убирать со стола. Скорее по привычке (и когда она только успела сформироваться) Вокс встает следом, помогая собрать грязную посуду и уложить ее в уже заготованный медный таз. — Я понимаю, но… — Я пришил твою голову к телу, — перебивает его Аластор. — Ты можешь уйти отсюда на своих двоих в любой момент абсолютно добровольно. Эти слова повисают тишиной между ними. Она кажется Воксу предельно хрупкой, словно признание: я даю тебе выбор, мое доверие здесь — это шанс для тебя. Шанс разгадать еще одну мою загадку, прослушать еще одну сказку, харизматично рассказанную в формате радиоспектакля, сыграть в еще одну игру. Хочешь ли ты этого? Вокс уже знает ответ. По правде, он знал его с самого начала.