YATOROPORN

Ну вот как так можно, а? Одна зарядка уже давно проёбана, другая тоже — где-то, хуй пойми где, в зарядошном раю, — а последняя оставшаяся, естественно, осталась на буткемпе. А буткемп уже кончился. И Фил уже дома. А зарядка не дома. И Фил, еле успев заказать такси на последний процент батареи (хотя расплатиться им же почему-то не вышло), мчит со всех чужих колёс обратно, пока ещё не слишком поздно. Благо хоть Илья точно там. И вряд ли спит. С Ильёй вот вообще странно как-то получается. Вроде он домашний такой, с любого турика сразу норовит улететь к себе в гнездо и потом сидит там, безвылазно, общается тиктоками и больше толком ничем. Но всё равно, каждый раз, когда они съезжают с буткемпа — именно с буткемпа, — Илья почему-то просит оставить его там одного, на одну ночь. Фил уже думал об этом раньше, но так, довольно поверхностно. А сейчас, когда подрагивающие от вечерней прохлады руки вставляют запасной ключ в замочную скважину, все эти размышления крутятся в голове с какой-то особой настойчивостью. Фил отмахивается от них, списывая на тревожку, молча радуется поддавшемуся механизму (изнутри не закрыто — значит, не надо долбиться, привлекать к себе внимание) и заходит внутрь. Внутри полнейшая темнота, будто и нет никого. Видимо, Илья наверху, в комнате. В их общей комнате. Фил переходит в стелс-режим (хотя нахуя?), крадётся по лестнице без скрипов, по коридору, скользя носками на ламинате, в самый конец — там свет и приоткрытая дверь. И шум воды. Илья, очевидно, в душе, что-то там мурлычет себе под нос, среди потоков. Фил старается не заострять на этом… ничего, вообще, он здесь по делу, только по делу. Минует Илюхину кровать и дверь в ванную, очень тихо, обыскивает свои ящики тумбочки, всю свою кровать, весь подоконник за плотно зашторенным окном — и ничего, нет зарядки, испарилась. Остаётся только огромный вещевой шкаф, прямо рядом с ванной. Фил вряд ли там мог что-то такое хранить… но блять, а какие ещё варианты? Руки осторожно раскрывают створки, роются по верхам, до которых еле достают. Опять ничего. Только какая-то коробка в глубине, поддевается пальцами. Фил слегка тянет её на свет, встаёт на цыпочки, смотрит: бренд вроде неизвестный, но почему-то смутно знакомый, будто бы Фил его где-то уже видел, совсем мельком. Но тут из-под завалов памяти его выбивает прекратившийся шум воды, и всё тело резко прошибает кипяточным потом. Одна лишь мысль о том, что он сейчас столкнётся лицом к лицу с Ильёй, прямо из душа, в абсолютно пустом доме… нет, это уже перебор, это слишком. Фил паникует. Тратит утекающие секунды на ступор, судорожно ищет глазами укрытие. А оно ведь перед ним. Шкаф. Фил ныряет в просвет между вешалок с Илюхиной одеждой, бесшумно-быстро закрывает за собой створки и так и застывает, пялясь в щель. Такой бред со стороны, наверное. Но… есть одна проблемка. Всё дело в том, что Фил, если говорить откровенно, немножечко не в себе. Ну так, самую малость. И не просто не в себе, а как бы… кое в ком другом. Фигурально, к сожалению. Или к счастью? Может, Фил бы хотел, чтобы наоборот, чтобы это в нём этот кое-кто… очутился. Он даже как-то скроллил всякие специальные сайты, со специальным, скажем так, оборудованием. Кончилось это быстро, и бурно, и обильно, а фантазия оказалась куда более гибкой (и податливой…), чем можно бы было подумать. Новые горизонты и пугают, и привлекают, и чего только не делают, а их разносчик уже тут как тут: разверзает ванную дверь слева, чуть ли не прямо над ухом, и выходит вразвалочку сразу на Филово щелеобозрение — вальяжный, влажный, ебануто-грандиозный Илья Мулярчук, в одном лишь тонком, еле запахнутом халате цвета белого вещества (и вещество это, у Фила на уме, явно не в мозгу). Илья потягивается, сладко зевает во всю пасть. Поворачивается к Филу, вдруг начав медленно приближаться, и Фил с леденящим хуй ужасом осознаёт, что если Илье надо переодеться в свежее — а одежды ни под халатом, ни в руках, ни где-то там ещё не видно, — то всё, это конец, Фил будет уничтожен, выпотрошен через три шага, два шага, один шаг… Но тут Илья останавливается. Смотрит вперёд, но взгляд повисший, пустой: так часто бывает, когда внезапно задумываешься. Илюхины ноздри легонько подёргиваются сами собой, а Фил топит себя по сантиметрику в мягкой одежде, пока спина не упирается в задник шкафа, и молит всех яторобогов, чтобы вот этот конкретный к нему сейчас не заглянул. Хотя как он может не заглянуть, если ему нужна одежда? Может, просто просунуть ему что-то… а он подумает, что это просто шкаф такой, услужливый? Или… или он передумает, и пойдёт спать так, голым… блять… Все эти гениальные идеи больше генитальные, чем гениальные, и распаляют вообще не то, что надо. А что надо? Повеситься на вешалке, пока не поздно? Боже. И через эту щель изнутри Илью охуительно видно, во всех подробностях. Снаружи вроде не так видно было. Фил молится и на это тоже, на все оптические эффекты, которые он в школе благополучно проебал, променял физические законы на дотерские. Хотя, наверное, это богохульство — молиться на физику? Или наукохульство… Шизу обрывает, на время, вернувшийся в реальность Илья. Он чешет подбородок тремя пальцами, а затем отступает — Фил чуть не испускает облегчённый выдох, но вовремя зажимает себе рот ладонью. Думает: ладно, пронесло, без паники. Сейчас Илья уснёт, начнёт привычно похрапывать, и можно будет выскользнуть в темноте и просто пойти искать зарядку внизу, в зале, в практисе, или ещё где-то. Всё, план есть, план рабочий, всё хорошо. Главное — забиться сейчас в уголке, под шмотьём, дышать ровно, и не пялиться, не пялиться, не… а что он там такое делает? Илюхина кровать, как назло, идеально вмещается Филу в поле зрения, а повелитель этой кровати, вынув телефон из халатного кармана, зачем-то выключает его насовсем — Фил даже не помнит, чтобы он так когда-то делал, — и кладёт на тумбочку. Далее вырубается верхний свет, врубается очень томный торшер с приглушённой яркостью, Илья достаёт из своих запасов чистую белую простыню и начинает ужасно деловито расстилать её по всей кровати, уже расправленной, ещё до душа. Фил смотрит на крепкие ноги, переступающие по гладкому полу, на эти полумедвежьи лапы-ладони, которые так безусильно загоняют края простыни под матрас, чтобы ничего не свозилось, и понимает, что дышать ровно не получается, не пялиться тоже не получается, да и в целом весь этот его замысел идёт разве что на хуй Ильи, на котором Фил хуй когда в этой жизни окажется. А ведь ничего толком не происходит. Илья просто устраивается посреди постели, укладывает влажные серебристые волосы с чёрными по верхам кончиками в прислонённые к изголовью подушки, лежит-полусидит так, в крайне ненадёжно завязанном халате, повиливает глядящими на Фила голыми стопами. Отдыхает, безмятежно, прикрыв глаза. И вроде ничего необычного, вроде Фил уже видел его таким: и после душа видел, частично, и просто где-то в гостиной, когда он забирается на диван с ногами, с пледом, с парой подушек, и сам уже как подушка, в каком-то смысле, в чьём-то воображении. Но тут… слишком тихо, слишком… интимно? Фила здесь вообще быть не должно. Но он здесь, идиотически застрял в шкафу, безвольно прилип к щели, которая так странно приближает к Илье, или Илью, или… неважно, не суть. А рука Ильи, левая, до этого спокойно лежавшая, вдруг оживает. Ползёт по бедру вверх, поверх ткани. Ещё выше, до самой груди. Проникает под халат, начинает там елозить, плавно, медленно, Фил видит Илюхины губы, приоткрытые, выдающие выдох чуть громче, чем Фил готов воспринять без волны всего сразу по всему телу, и становится ясно: спать в этой комнате никто не собирается. Тем временем под халат пролезает уже вторая рука, в компанию к первой. Они блуждают там, вздымая лёгкую материю над собой, и хотя почти все детали этой же материей и скрыты, Фил дорисовывает картинку сам и полыхает — лицом, остатками мозга, кончиками пальцев, упёртыми в створки шкафа, и раздувшимся в штанах членом, который истошно требует к себе внимания и совершенно точно его не получит, потому что иначе… нет, даже думать об этом нельзя, просто опасно. А Илья знать не знает ни о Филе, ни о его страданиях, и продолжает неспешно, тщательно, садистически самозабвенно гладить себя под этой злоебучей молочной тканью. Фил буквально слышит его размеренное дыхание над самым ухом, и похуй, что в реале до него несколько метров, в Филовом глюке это не метры, а сантиметры, и рук под халатом не две, а четыре, и лучше вообще всей рожей туда зарыться и никогда не вылезать (и вылизать…), от греха подальше, до греха поближе. Всё равно уже пропал. Минуты текут, вместе с Филом, Илюхины руки понемногу и ненароком (наверное?) растаскивают халат в стороны, таким образом, что посередине вырисовывается этакий млечный путь в виде полоски кожи. Только хлипкий пояс продолжает кое-как сдерживать всю эту конструкцию, и то ненадолго: Илья открывает глаза, смотрит как-то так мягко-конкретно на поясной узел на животе, и растягивает его прямо руками под халатом до небытия, уже выбираясь из рукавов, раскрываясь охуешалевшему Филу настежь. Халат отправляется на отдых, на Филову кровать (и мысли об этом наверняка ещё будут преследовать потом, в самые неподходящие моменты), а сам Илья очень так обыденно раскладывается на своём ложе поудобнее, пока Фил буквально выглаживает его взглядом с ног до головы и думает — по крайней мере, так это называется, — о том, о сём, об Илье, и об Илье, о его магнитящем плотно-пышном теле и о том, что выглаживать его он хочет далеко не только взглядом. Но Илья, очевидно, справляется и без него. Ладони снова приходят в движение, мнут массивные плечи, перебираясь на предплечья, тоже такие немаленькие, мягкие, нажористые. Пальцы теребят волоски, наверняка чувствительные, сразу восстающие, дальше, по запястьям, потом снова наверх, против шерсти. Илья обхватывает свои грудные холмики (скорее даже… вулканчики?), массирует так потихоньку, почти лениво. Тянет левую руку ко рту, обмакивает в нём два пальца, средний и указательный, достаёт их уже мокрыми, чуть ли не сочащимися, провожая языком на исходе. Рука возвращается на грудь, подушечки пальцев нежно вымазывают в слюне большущий коричневый сосок, топорщащийся будто прямо навстречу касаниям. Фил опять слышит этот выдох. В нём нет ничего особенного. Фила всё равно выносит нахуй. Это же… ненормально, да? Так же не должно быть? Это всего лишь выдох. Всего лишь сочные ручищи, бродящие по животу. Свежесрезанные ногти, заточенные, чуть впиваются в кожу, оставляя всего лишь слегка красные следы, мимо пары родинок, заходя в глубокий пупок на секунду-другую. Всего лишь. А Илья вообще никуда не торопится. Даже свой член не трогает, хотя он торчит уже вечность. Илье похуй. Илья медленно, медленно, медленно заласкивает себя, во всех других, самых обычных, банальных местах, которым обычно и внимания-то особо не перепадает. Фил вынужден вцепляться горящими ладонями в карманы штанов, чтобы не трогать себя там же, где трогает Илья, — а содержимое штанов тоже горит, совсем рядом, и так и просит, сука, дёрнуть за гидрант. Фил стойкий, Фил сильнее этого. Даже когда Илья тянется к тумбочке, сладко изгибаясь, и достаёт бутылёк смазки. Даже когда сгибает шерстистые ноги в коленях… …и раздвигает их. Казалось бы, щель шкафа изначально обтуннелила зрение, дальше некуда. Но хуй там: всё сжимается ещё, окончательно, до одной огромной, просто, блять, космической Илюхиной жопы, в сердцевине которой зияет… некое отверстие. Отверстие подмигивает Филу, Фил пытается сделать вид, что его не существует, но уже давно поздно — с того самого момента, как он запер сам себя здесь, в этой вещевой парилке, на входе в эту… порнарнию. Илья совершенно естественным образом подтягивает коленки к плечам, параллельно съезжая на подушках пониже, и задница раскрыливается полностью. Ладони окутывают мощнющие бёдра, с внутренних сторон, поддавливая ещё ближе к телу, пробираются к полужопиям, обхватывают их во всю ширь — а затем одна из ладоней, чуть отдалившись, приземляется обратно, с лёгким, невинным, зубодрочительно звонким шлепком, который впечатывается Филу куда-то в черепную глубь, прямо так, всей невесомой покраснелостью формы пятерни. Илюхин анус сокращается. Опять. Зазывает гостей. Ему отвечают — чпоком сорванной с бутылька крышки. Руки, ненадолго оставившие нагретые места, возвращаются, прозрачная смазочная жижа изобильно льётся по шву промежности, ровно под налитыми яйцами, стекает в ложбинку. Илья расслабленный до пиздеца, гладит свои половинки, раздвигает ещё на чуть-чуть, чтобы было совсем удобно. Пальцы заныривают вовнутрь, вместе со смазкой, проползают по самые фаланги без всякого сопротивления, то по очереди, то парами, тройками, и всякий раз анус радостно обнимает их всем собой, будто… соскучившись? Фил представляет, как Илья сидит в практисе на этом своём скучающем анусе, играет, воздерживается сутками, или неделями, чтобы потом уединиться где-нибудь вот прямо здесь, в двух шагах от Филовой кровати, и мерно, чудовищно тягуче затрахивать себя своими гибкими проворными пальцами, пока смазка нахуй не кончится. А последнюю часть и представлять не надо, она уже происходит, в прямом эфире, и Филово анальное кольцо принимает её на свой счёт и начинает очень так жалобно поднывать. Конечно, оно же тоже хочет Илюхиных пальцев в себе. И не только пальцев. И вообще одновременно, даже если сразу не влезет — похуй, кого это когда останавливало? Фил мучительно впивается зубами в нижнюю губу, надеясь, что это вдруг почему-то как-то поможет, но увы, Илья Мулярчук всё ещё существует, и извлекает из бездонной тумбочки один очень интересный предмет. Такой предмет, что Фил сразу вспоминает всё: и что за бренд был на той коробке, и где он его видел. И куда этот предмет суют. Рельефный, полупрозрачный бирюзовый дилдак ложится на белую простыню. Но Илья не спешит пускать его в чёрный ход. Он щупает лодыжки, повисшие в воздухе, мнёт свои сучьи ступни смазочно сияющими пальцами, поигрывает мышцами сфинктера, полегоньку совсем, как бы разминаясь, — а глаза насквозь тёмные, зыбучие, заебучие, и радужку уже не отличить от огроменных зрачков. Как с ним, блять, кто-то ебётся вообще? Это же, ну… невозможно? Илья даже не на Фила смотрит, просто вперёд, и в себя, весь в своей неге, а Фил уже готов сделать всё, что он скажет, и внутренности будто перекручиваются друг на друге, под пульсацию крови, под Илюхино дыхание, качающее грудь. И лучше ведь не станет. С чего вдруг? Мясистые руки уже спрыгивают с облюбованных ног вниз. Берутся за дилдак. Приставляют искусственную головку к раскрытому анусу. Льётся ещё смазка, целой тонной, ладонь надавливает, ствол влетает в глубину Ильи с бесстыдным хлюпом… и тут раздаётся стон. Просто стон, всего лишь стон. От которого Фил чуть не стонет в ответ, но сдерживается — чудом. Он долго так не протянет. Это больше не шкаф, вокруг него. Это гроб. А Илья уже ебёт себя в жопу. Медленно. Методично. Комната заполняется чавканьем смазки в прямой кишке, и тихими, ёбнутыми на всю бошку поскуливаниями. Филу слишком хорошо всё слышно. И видно. Как дилдак продвигается, и выдвигается. Как сжимают его стенки ануса, то легко, то со всей силы, чуть не сминая. Как свободная Илюхина рука гуляет по всему телу, мокрая, замокряющая кожу по пути. Илья лижет её, вгоняет в себя фаллос резче, хнычет с прикрытыми на секунду глазами. И всё продолжается. Фил уже не понимает, сколько времени прошло. Не понимает, что такое время вообще. Какая-то хуйня, наверное. Бессмысленная. Кому нужно время, когда тут Илья… делает вот это с собой, и с Филом тоже, даже не подозревая ни о чём? Да. Это всё он виноват. Ёбаный невозмутимый блядский Илья. Он так охуительно хорошо себя знает. Знает, где трогать, как трогать, что трогать — при этом члена до сих пор так и не коснувшись, а он всё стоит и стоит, почти уретрой к потолку, и протекает, протяжно, постепенно. Илье, похоже, особенно в кайф мучать себя. Доводить. И всё равно, блять, быть в сознании, в контроле, каким-то невообразимым образом. Фил отказывается понимать вообще что-либо. Это… просто Илья. Просто трахает себя. Уже не только дилдаком, но и пальцами лезет тоже, вместе с ним, растаскивает анус ещё, больше, будто там резина, а не плоть. И будь это кто угодно другой, или любое порно — обычное, необычное, извращенское, без разницы, — Филу было бы почти похуй. Но это не просто порно. Это… яторопорно. А перед ним Фил бессилен, абсолютно, без единого шанса: слишком уж глубоко он провалился в Илью. Во всех смыслах. И теперь стоит тут, в шкафу, погребённый заживо прямо на месте. Ноги начинают трястись, вцепившиеся в ткань штанов руки втапливаются вглубь карманов настолько, что штаны сползают вместе с трусами чуть ниже, достаточно, чтобы краник с хуёво закрученным вентилем выскочил на волю, дулом в самую щель. Фил должен держаться. Не дрочить. Не кричать. Не молить себя выебать. Этим дилдаком, этим Илюхиным хуём, этим вторым дилдаком, который Илья достаёт… Нет. Пожалуйста. Но от реальности не сбежишь: это и есть второй дилдак. Точно такой же, как первый, только фиолетовый. Илья возвращает правую руку на уже поюзанный агрегат (который так и не удосужился вынуть, из жопы чьего-то мира) и снова принимается себя им буравить, потихоньку, а новую игрушку, одной левой, тянет ко рту. Головка ложится на влажный язык, уже высунутый, обширный, губы обтягивают ствол, утягивают вовнутрь, в жадную полость. Фил слышит причмокивания, видит Илюхин больной взгляд, упёртый куда-то выше, будто в хозяина «члена» промеж губ… а потом Илья выпускает обслюнявленный дилдак, и хлещет им себя, по щекам, по губам, по розовой лопате языка — вроде не сильно, но так, сука, смачно, что Филу точно понадобится психотерапия, после этой терапии психом. Хотя нет, ему уже ничего не поможет. Псих захватил все клеточки мозга. И ему, психу, всё мало. Он хочет ещё. Движет дилдаком вниз, по подбородку, по бугорку кадыка, по серединке мяхонького туловища, оставляя мокрую дорожку из слюней на коже. Уворачивается от собственного члена, объединяет фиолетовый инструмент с бирюзовым, едва вылезшим из нутра, заливает всё вокруг содержимым всё того же смазочного бутылька и… прицеливается. В тишине. Полной. Фил вроде должен уже понять, к чему это идёт. Но он не верит. Не верит, и всё тут. До момента, пока фалло-пара не вплывает в Илюхино очко. Какой же он вместительный, Господи допоможи… Вместительный, комфортабельный, люксовый Илья Мулярчук, класса «я выебу тебя через себя и хуле ты мне сделаешь». И ведь этим и занят, гад. Натрененные анальные мышцы даже будто не на пределе — что вроде понятно, дилдаки по размерам не какие-то прям конские, но всё равно, блин, их два, а Илья один, и его вообще ничего не смущает. Он просто отдаётся… себе. Ноги чуть покачиваются на весу, как гигантские трёхпалочные пружинки, пальцы ног поджимаются, разжимаются, то ли на рандоме, то ли от того, что какой-нибудь из хуёв находит нечто особо чувствительное внутри Ильи, — Фил понятия не имеет, что из этого, и не хочет знать. Он и так слишком дохуя хочет. Илью в себе, себя в Илье, себя на Илье, и просто Илью, всего, от сочных пяток до этого мразотного кайфушного лица, и лучше не руками, а сразу ртом, чтобы скопленная влага не пропала даром. Но ничего из этого Фил, конечно же, не получит. Он всего лишь жалкий шкафной маньяк. Маньячок. Хоть и поневоле, да, но и отлипнуть от этой щели он не может, да и не желает ведь. Трётся об неё обезумевшим членом, сам не замечая, ускоряет движения вместе с Илюхиными руками. А затем Илья раскрывает рот и начинает орать. Нет, это точно стоны. В самом начале. А вот дальше… дальше уже крики чаек, вой волков, рёв бегемотов, и все они ебутся друг с другом в бесконечной оргии, которая всё расширяется и расширяется, и всё равно как-то влезает в одного-единственного, очень альтернативно одарённого человека. Илья всегда умудрялся извлекать из себя абсолютно ебанутые звуки, это как бы не новость. Но когда он в очередной раз разевает свой оркестроральный оральник и горланит во всё горло, как последний в мире шлюхозавр, в Филе явно что-то надламывается. Зато теперь понятно, зачем Илье одинокий буткемп на ночь. Никаких соседей, никаких сожителей. Вообще никого. Только он, и его вкусное-податливое тело, с которым он может делать что угодно. Фил бы уже давно со стыда сгорел, даже перед самим собой, а Илья играется сразу двумя джойстиками в дупле своего гей-пада и живёт свою лучшую жизнь, и ничего его не ебёт, только он сам и только буквально. От воплей-охов-взвизгов уже кипит воздух, шкаф превращается в одну большую колонку, ебашащую вовнутрь, и Филу даже кажется, что он чует Илюхин запах, совсем близко… и ему не кажется — это ведь Илюхины худаки вокруг, обнимают за плечи, почти как живые, и уже хуй поймёшь вообще, что фантазия, а что нет. Только сам Илья точно реальный: Фил такого бы не придумал, просто не смог бы. Добрый керри, добрый тиммейт. С добрыми членами в доброй жопе. Опять запрокидывает голову, выстанывает что-то психически отклонённое в потолок, и стоит Филу только подумать, что, может быть (нет, не может), самое страшное позади, и он как-нибудь, ну, привыкнет (привыкнет, да? серьёзно?), как вдруг Илья начинает шевелиться. Но не весь. Ноги сгибаются в коленках пополам, дальше некуда, сами коленки расползаются в стороны ещё, и ещё, и ещё, чуть ли не до шпагатного состояния, и в этот самый момент… Илюхины ступни обхватывают Илюхин стояк. Фил больше не сможет это развидеть. Даже если сейчас, хер знает как, он зажмурится — сознание покажет ему кино поверх век. А кино пиздец. Подошвы стоп мягко, мерно массируют член по всей длине. Скользят по натёкшему предэякуляту, размазывая его ещё больше, и уже кажется, что сети вен на стопах и члене сходятся воедино, в какую-то отдельную систему. Илья делает это так легко, будто практики у него хоть жопой жуй (в чём сомневаться не приходится), а жопа-то реально жуёт, чавкает в себе дилдаками, которыми её старательно кормят с рук, с разных углов, и всё никак не насытится. Движения опять набирают темп, хватка ног плотнее, дыхание совсем рваное. Хочется пыхтеть, вопить тоже, вместе с ним, с Ильёй. Но нельзя. Ничего нельзя. Только терпеть, сжав челюсть, утопая в поту, смотреть, слышать, как Илюхин голос вскипевшим чайником возносится на фальцет, и — в комнате разрывается спермошумовая граната. Фил выдержал. Не выпустил свои несчастные бёдра, в которые впился буквально ногтями сквозь ткань штанов, лишь бы не схватиться за что-то ещё. А Илья беззаботно и обкончательно разваливается на подушках. Весь довольный такой, хоть и уставший. И весь в белых брызгах. Живот, грудь, ступни, так и придерживающие член, даже часть простыни — всё в мини-Илюшках, так или иначе. Илья этому, похоже, только рад. И в душ бежать не торопится. Лежит себе и лежит, дышит уже почти ровно, глубоко, позволив-таки отработавшим своё дилдакам выскользнуть из аналища и тоже полежать на простыне рядышком. Боже, какой же он всё-таки… уютный. Даже когда разъёбанный, самим собой. Улыбается чему-то легонько, неприкрыто зевает. Смотрит на Фила сквозь щель и говорит: — А теперь выходи на свет. Слегка охрипший голос пронизывает кости. И рассудок. Что? Как? Откуда? Фил судорожно пытается понять, где он проебался, однако… его телу это едва ли интересно. Член дёргается, как антенна, уловившая сигнал, — и Фил, не владея собой, вываливается из шкафа, навстречу своим мокрым снам. Ноги путаются в штанах, спадающих, с концами, вместе с трусами, вышагивают из этого всего еле как, ведут в обход кровати справа, и напарывают на кончик шлагбаума. Это Илюхина нога, выставленная вбок. Тёплая. Упирается в Филов живот, мягко, но стойко, не даёт пройти дальше. А Илья разглядывает Фила. Без нажима, с любопытством, с каким-то странным добрым-хитрым азартом поперёк лица. Ступня гладит живот, через футболку. Сползает пониже, чуть в сторону, в пикселе мимо стояка, словно нарочно. Проникает под кромку. Что бы это ни было, оно убивает. Затем воскрешает, сразу же, и всё по новой. Надо дышать. Как-то. Фил очень старается, но тяжело — Илюхина ступня уже вскарабкивается по лесенке из пресса, которую прощупывает сквозь мясо, крадётся выше, до сердцевины груди, где всё так уязвимо колотится, что не почувствовать невозможно. Под футболкой жаровня, кожа нежно трётся о кожу, Фил наваливается на ногу всем телом, обжимая крепкую икру, обеими пятернями, чтобы ещё поближе, больше контакта. Илья улыбается ему. Ведёт уже почти распрямлённой ногой поверх ключиц, и ступня показывается из-под ворота, снаружи — на длинной зефирной шее. Ну давай, Илья. Давай. Затащи мне катку. Затащи в кроватку. Будет сладко-сладко. Сука, как же мозг протекает… и ничего не поделать. Два пальца обводят кадык, тыкаются в подбородок, заставляя откинуть голову, но даже так Фил не может свести глаз с Ильи — голого, раскинутого на постели, заспермленного Ильи, от которого пиздецнахуйблять в голове и мурашки везде, где им есть где быть. Но, разумеется, Илье и этого мало. Он движет свободной ногой, собирает ей остатки спермы с головки члена — в плюс ко всему, что уже накончал, — а далее тянет эту ногу по себе наверх. Скручивается в пояснице ещё немного, помогает себе руками, совсем чуть-чуть, и большой палец ноги проваливается в Илюхин рот. Илья обсасывает его. Смотрит на Фила, безумный, красноречивый без слов, со своими торчащими кто куда волосами. И когда Фил понимает, что ступня на его шее тоже вся мокрая, и он тоже хочет… это… его накрывает. Он не знал, что так бывает вообще. Зарытый в смущении стон вырывается наружу, и из члена, так им и не тронутого, начинает выплёскиваться, вытекать белёсая жижа — сплошным потоком, прямо Илье на бедро, которое тихонько тёрлось Филу об уздечку всё это время. Фил, выжатый, обессиленно виснет на Илюхиной ноге, так и не выпустив икру, и валится уже на самого Илью, когда тот пробует вернуть ногу себе. Сильные, ловкие, умные, универсальные руки помогают избавиться от оставшейся одежды — то есть от футболки, измазанной, и ещё от длинных белых носков, на которых они, эти руки, слегка задерживаются, — и теперь, наконец-то, Фил отправляется туда, где ему сейчас самое место. В отключку. Хотя совсем уж отключкой это сложно назвать. Скорее… просто сознание решило отдохнуть немного, после всего. Оно и понятно. Вокруг тишина, Фил лежит на Илье, мордой где-то в солнечном сплетении, спокойно вдыхает его густой, чуть ли не кремовый запах, и этот факт, как ни странно, больше не выворачивает ему крышу наизнанку. Наверное, потому что крыша уже вывернута. Безвозвратно. И Фила это полностью устраивает. Он и не надеялся на такое. Даже сейчас до конца не верит, если честно. Пока не слышит рядом: — Значит, ты тоже этот… лев Алекс? Фил соображает не сразу. А когда соображает, фыркает прямо так, в Илью. И выдаёт в ответ: — Неа. Я филин Александр. — Ебать завернул, — и правда, неплохо вышло. — Сам в ахуе. Хотя всё равно… я тот ещё пидрила, оказывается. — Это я заметил. Говорить с Ильёй на удивление так же легко, как раньше. Будто они и не голые, один на другом, сцепленные Илюхиными спермиками. С другой стороны, а так ли это удивительно? Наверное, не особо, это же Илья. С ним всегда всё… иначе. — А как ты понял, что я здесь? Я же вроде не шумел. Или… — Ты благоухаешь, когда сильно нервничаешь. Особенно, так сказать, по некоторым поводам, — от этой информации у Фила опять разгораются щёки. — Помнишь, мы смотрели какую-то хероту в номере, на одной кровати? Мне стало жарко, я немножко разделся, и вот тогда впервые почувствовал. — А может, мне просто тоже жарко было… — Фил пытается неловко возражать, но получается, естественно, примерно нихуя. Да и смысл уже? — Не-е, не пизди, — Илюхина ладонь треплет его по макушке, — там не такой запах был бы, и он бы тогда был до моих раздеваний, а не сразу после. Ну и потом ещё там другие ситуации были, похожие, и вот сегодня тоже. Выхожу из душа и сразу чую: пахнет моим молочным хлопчиком. — Кем, блять?! — на уме всплывает только молочный ломтик, и от этого вообще не легче. — Я сейчас на свою кровать сбегу. — Не сбежишь, мы уже слиплись, два пельменя, — Илья ржёт, гад поганый. — Кстати. Пойдём в душ? — Не могу. Ты меня всего выкончал, Илюх. Меня теперь нет. А я, может, хотел ещё род продолжить… — Род кого? Филинов? — Бля, ты… — Я? А шо я? — Я твой рот наоборот. — Что ж, это мне по душе. — Шлюха. — А ты шлюхофил. — Логично… И пока Фил думает (ну, в меру сил), как бы ещё так позакорябистей ответить, Илья вытаскивает края простыни из-под матраса, саму простыню из-под их туловищ, уже не без труда, и начинает неторопливо вытирать ей спермоподтёки, со всех более-менее живых поверхностей. Наблюдать за этим вот так вблизи оказывается не очень-то просто, особенно когда Фил понимает, что плюхнулся подбородком прямо в лужу Илюхиных соков. Но Илья от этого ухмыляется только чуть-чуть. Ткань промакивает всё ещё тёплую сперму, мимолётно касаясь губ, которые даже не прячутся вовнутрь, как обычно, а наоборот тянутся немного навстречу, приоткрываясь. Потом Илья дочищает дилдаки, валявшиеся где-то между жоп, убирает их, отшвыривает илюхофилопомазанную простыню в дальний угол, в сторону ванной, и Фил снова устраивается на нём. И лежит, прижавшись щекой. Обхватывает Илюхин живот обеими руками, глядит куда-то вбок, на свою кровать, на которую он, вообще-то, и не планирует возвращаться. Взгляд падает ниже, сам по себе, и вдруг замечает под кроватью, почти у самой стены, что-то инородное. Какой-то провод. Белый, не особо длинный, ни к чему не подключённый… и тут Фил вспоминает. Зарядка. — Зарядка, — повторяет вслух, прямо из башки. — Чего ты? Забыл размяться с утра? — Илья, конечно же, не может упустить случая навалить кринжа. — Я пришёл за зарядкой. И застрял. А она… в щель провалилась. Вон там. Фил показывает, вытягивая палец. И чувствует, как Илюхины ладони медленно зарываются ему в волосы. — Ну, зато ты попал на мой сольный концерт. — Это теперь так называется? — Фил поднимает глаза на Илью, видит его нежно-развыёбистое лицо с ожидаемым оскалом и опять, сука, краснеет, ну сколько можно уже? — Я думал, ты меня угандошишь… если узнаешь, что я тут. — Не, Фил, я таким не занимаюсь. К тому же… — Илья вдруг стопорится, хоть и всего на секунду, — я давно уже к тебе приглядывался, на самом деле. Просто не знал точно, надо ли оно тебе вообще. А то, бывает, навыдумываешь себе всякой хуйни и потом видишь везде знаки внимания. Но тут вот, повод сам подвернулся, ха-ха. Вот тебе и ха-ха. Целый год хождений кругами. Год, блять. А оно, оказывается, вон как. Охуеть можно. — Но я готов искупить свою нерешительность, — продолжает Илья, как ни в чём не бывало поглаживая голову Фила своими… массажёрами. — Ты чем-нибудь занят в ближайшие дни? — Н-не особо, — голос предсказуемо подрагивает: слишком много всего для одного бедного мозга, и одного очень обогащённого Фила. — А что? — Ну, я думаю, сейчас мы выспимся хорошенько, а утром уже спокойно соберёмся, закажем кофе, и… можем поехать ко мне домой, например. Например. Да он издевается. — У меня там и кошки ласковые, и в холодильнике что-то было. А ещё кровать раза в два больше. Как тебе? Фил отказывается отвечать на эти наглючие провокации. Вслух, по крайней мере. Вместо этого он обнимает Илью ещё крепче и потихонечку, полегонечку забирается по нему наверх, очень стараясь не облизывать ничего по пути, потому что, ну, в противном случае сон можно будет послать нахуй, прямым рейсом. Лучше потерпеть, всё-таки, пока что, хотя так и хочется просто всосаться в эти огромадные выпирающие соски и забить на последствия. Но сил почти нету. Фил тратит их остатки, чтобы добраться до вершины, до изголовья, и обмякает где-то там же. Лицом к лицу с Ильёй. Он никогда не был к нему так близко. Не мельком, не на мгновение, не в лифтовой давке на триста человек, а… вот так. Не надо больше прятаться, думать лишнего, страдать, заёбываться, по любому поводу. Можно просто лежать рядом, на боку. И рассматривать. Мягенькие, округлые черты лица. Свежепобритую кожу, с прыщиками кое-где. Обширный нос, раздувающий ноздри. Шерстяные брови, гладкие, под ними внимательные, душевыворачивающие глаза, рассматривающие его тоже. И влажный-влажный рот. — Илюх. — М-м? — А ты… — мысль точно была, какая-то. Правда же? — Бля. Я, кажется, все слова забыл. — Можешь и без слов. — Как? — А как захочешь. Илюхин язык показывается наружу, обводит две почти симметричные ранки на губах. А Фил снова заливается краской. Вот только теперь… ему с этого пиздец как хорошо. Хорошо смущаться, когда ты не один, когда Илья гладит по скуле своими облачными пальцами, которые ему вечно надо куда-то пристроить. И Фил уже давно знает, чего хочет больше всего. Он придвигается, ещё на чуть-чуть, даже не обращая внимания, что чёлка вовсю размётана по лицу. Тёплое дыхание окутывает щёки, Илья светит ему лёгкой улыбкой и зрачками с искринками. Губы нащупывают друг друга. Наверное, так и выглядит умопомрачение. Тихое, нежное, с шелковистыми пухлыми руками, обвивающими спину. Илья целует в ответ, растяжно, никуда не спеша, покойно сопит носом к носу, и утягивает в себя всё дальше, и глубже, и плотью, и разумом, и всем чем угодно, что осталось. А Фил только этого и ждал. Чтобы вот так, без никого, в их общей комнате, растапливаться в Илюхином теле на атомы. И целовать. В первый раз, но далеко-далеко не в последний. — Вкусный ты, — заключает Илья, довольно причмокивая губами. — А ты у нас, получается… филофаг? — Фило-фак. — Оу. Но это уже на потом всё. Илья выключает торшер точным шлепком, достаёт своё огромное одеяло со стула у стены, перегнувшись через Фила (который, конечно, этим пользуется, чтобы лишний раз потрогать), и накрывает одеялом их обоих, уже в темноте. Что ж, теперь можно и подзарядиться. Благо есть такая большая, удобная подушка. Подушка-Илюшка. Фил утыкается ей-ему в шею, вдыхает запах бархатной кожи с избытком, ещё раз, и чувствует, как потихоньку клонит в сон. Ну а завтра… Завтра будет лютая ебля.