Джаз на вечер

Этот вечер обещает быть забытым, как и все остальные. Очередная сцена, очередные лица очередного кабаре — эти дурацкие «гастроли» ей порядком надоели. Однако она не подаёт виду. Всё-таки звезде, будь то в узких кругах или нет, всегда нужно держать лицо и сохранять образ хотя бы до первого шага за кулисы. Зато музыкальная афиша, в свою очередь, обещает гостям кабаре «Вечер, который невозможно забыть»: сегодня неуловимая звезда даёт заключительное выступление! Собравшиеся зрители все как один удивлялись такому заголовку — никто не ожидал, что Леди Горе закончит свой тур так скоро. Что ж, видимо и её, загадочную иностранку, не обошла стороной тоска по родине. Предположений на её счёт всегда высказывается много: от таких вот чувственных мелочей до секретов личной жизни. Она всегда ходит в чёрном — значит вдовствует, ну или оплакивает младшего брата, потерянного на войне. На её переносице всегда красуются тёмные очки — видимо для того, чтобы прикрывать сонные синяки или вечно красные от слёз глаза, обычно такие пронзительные и немного грозные. Одни утверждают, что между выступлениями певица пропадает в очередном запое, другие, добросердечные и наивные, полагают, что она наконец нашла себе того, чья жилетка будет не пропитываться насквозь слезами, а зацеловываться до сорванных пуговиц. И поводы для всех этих теорий однозначно есть. Её сценический образ — дама с разбитым сердцем, и эту роль она отыгрывает слишком хорошо, чтобы не быть знакомой с этими горестными чувствами лично. Из углов зала она может показаться строптивой юной леди, настолько она гибкая и стройная, при ближайшем же рассмотрении — женщиной, повидавшей некоторое дерьмо и не боящейся хлебать горе вместо тарелки пустого супа на ужин. Она — условно тайная гостья (о чьём появлении все кому надо знают заранее), поэтому её номер последний, закрывающий сегодняшний вечер. Впрочем, как и всегда.

***

Адские поручения с каждым разом становились всё бесячее и бесячее, на что, видимо, и был расчёт у начальства. На этот раз приходилось колесить по Америке и склонять к греху нужных Аду людей. И так уж вышло, что удобнее всего это делать в виде певчей дамы в разных кабаре: выступать на сцене, в нужный момент виляя задом и направляя взглядом на других «адских агентов греха». Свахой работать, короче говоря. Все песни Кроули приходилось сочинять самому (за такое, вообще-то, полагается надбавка, причём значительная!). Конечно не по своей собственной воле: в Аду не сказать чтобы полно толковых песносочинителей. Вообще будет большой удачей найти среди рядовых обитателей Ада кого-то, кто умеет членораздельно разговаривать, а уж о красоте их слога и говорить не приходится. Потому именно на Кроули спихнули дополнительную работёнку, вдогонку к основному заданию, и теперь он был вынужден прилагать всю свою силу воображения, чтобы написать мало-мальски приличные тексты. Сам по себе поэт он не великий, поэтому от небольшой помощи никогда не отказывался — стакан-другой чего-нибудь крепкого замешивал в голове прекрасную кашу из образов, откуда можно ложками черпать вполне сносные строчки. И эти пьяные строчки постоянно возвращались к одному и тому же лицу, какую композицию ни возьми — каждый раз Кроули невероятно стыдно перечитывать весь этот бред на трезвую голову. Но мозгов переписывать слезливую чепуху про разъедающую изнутри тоску, разлуку и голод до к####ий не хватало, а потому он оставлял почти всё как есть. Людям же такое как раз нравится, верно? В любом случае этот лирический позор не будет услышан его невольным вдохновителем, а потому Кроули всё равно. Лишь в первые пять минут после прочтения черновиков он злился на свои идиотские чувства, а в минуты особого презрения к своей писанине даже зачёркивал фразы, совсем уж порочившие остатки его уважения к себе. Однако потом Кроули забивал — ему нужно работать, а не копаться в «глубоких смыслах» бестолковых песен. Ему абсолютно всё равно. Но вот, в один непрекрасный момент, совершенно незаметно подкрался день икс. Это крах. Это провал. Это конец! Грёбаное последнее выступление и грёбаная последняя песня будут просто кошмарными! В этот раз, последний раз, в голову Кроули совсем ничего не приходило до самого последнего момента: ни одна рифма, ни одна строчка, хоть об стену бейся. Срочно требовалась рука помощи, но показалась она только ко второй бутылке; Кроули дописывал последние слова уже еле держа карандаш в своей руке. Стоп. Своей? Да не мог он такое написать! Даже на абсолютно пьяную голову у него не получалось представить, что это его рука вывела все эти слова. Не-а. Нет! Скомканная бумага ударилась о стену. Нужно.. нужно разорвать это вс-сё к ч-чер- !.. Вдох. Выдох. Вдох. Рваный выдох. Нет, нужно успокоиться. Протрезветь. Вздох. Пускай. Пускай всё так и остаётся. Не надо думать об этом слишком долго. Это последняя экзекуция, всего на вечер. Кроули расправил помятую бумажку. Прощальное выступление, да? Тогда нужно провести его красиво! Показать этому кабаре настоящий джаз: дьявольски чарующий, пробирающий до костей и рвущий душу в клочья. Пьянствующая меланхолия и болтливая тоска над этим постарались (их старания, к превеликому счастью Кроули, никто важный не увидит). Скоро выход (да-да, как непрофессионально, писать песню почти перед самым выходом, вообще плевать), поэтому Кроули снова влил в себя пару глотков горького пойла, еле разбавляя содовой, и перевоплотился, приводя себя в мало-мальский порядок. Больше нет времени думать о ерунде. Нужно вспомнить текст (в чём на самом деле нет нужды — эти строчки ядовитым клеймом выжглись внутри черепной коробки). Нужно сосредоточиться. Пора.

***

Толпа возвращается за столики после короткого перерыва, уже предвкушая блистательное выступление «таинственной» гостьи. Лишь одна светлая макушка было направляется к выходу, как вдруг, самым краем глаза замечает знакомый огненный блеск. Эти волосы и.. походка… Не может быть. Хотя.. почему не может? Это очень даже в её стиле — появляться в конце, в самый запоминающийся момент. Что ж, пожалуй, можно задержаться на пару минут: задание уже выполнено, а она только и успела, что посмотреть всего четверть от, как оказалось, не такого уж плохого шоу. Хоть начальство и посылало её сюда совсем не за этим. Ох, совсем нет. Невероятной красоты даму встречают бурными овациями, которые тут же стихают, не смея перебивать её выход. Высокая фигура проскальзывает в центр сцены, неповторимо покачивая бёдрами. Длинное, чёрное облегающее платье с боковым разрезом до колена, нитка жемчуга, двумя рядами ниспадающая с шеи, перчатки по локоть с золотыми брошками-змейками по бокам (их могут увидеть только самые глазастые в первых рядах), неизменные очки — всё в её образе идеально. Идеальный внешний вид дополняют идеальные движения, очевидно отточенные годами публичных выступлений. По крайней мере именно такое впечатление она производит на почти каждого из смотрящих. Как только свет приглушают, звонкий голос разрезает гулкую тишину. Собранные ярко-рыжие волосы зажжёной спичкой горят в полумраке. Последнее шоу начинается. Клавиши фортепиано переливаются нотами, сопрано-саксофон пищит, поддакивая уставшим словам, а плавно текущая песня заполняет собой всё пространство кабаре. Театрализованное горе и напускная тоска вешаются на шею слушателям, а те уже ждут их с распростёртыми объятиями, держа в руках носовые платочки. Всё идёт так, как и должно. Однако первую половину выступления певица проводит не здесь. Витает ли в пустых мыслях или вспоминает что-то конкретное — сказать сложно. Но это её состояние прострации могут предательски выдать только глаза, спрятанные тёмными стекляшками очков, а потому всё.. нормально. Она не беспокоится о том, какой её увидят люди, ведь её тело наизусть помнит отточенные томные движения, в которых до сих пор не появилось ни капли механичности. Сценарий старый, но никто из зрителей об этом не догадывается: они с замиранием сердца следят, как она мимолётно ведёт плечами и напрягает спину, полуоборачиваясь от зала. Воистину чарует, как сам дьявол. При всей своей обаятельности и хитрости, дьявол тоже сталкивается с трудными днями, но распространяться об этом он не вправе. Он не может позволить самообладанию лететь в тартарары в самый ответственный момент, а потому всегда берёт себя в руки. Певица открывает янтарные глаза и мельком осматривает окутанных тенью собравшихся. Странно знакомый аромат сливочного крема для рук и красного вина щекочут ей нос. Есть одна вещь, которую никто никогда не подумает приплетать певице — у неё невероятно острый нюх. И есть только один человек, который знает об этом наверняка. Она ведёт головой в такт мелодии, отгоняя непрошенные ассоциации. Сейчас ей совершенно точно не до них. Она прислоняется поясницей к чёрному боку фортепиано, а потом...

«I gotta stay high all the time

to get you off my mind»

...облокачивается на лакированную крышку и элегантно сгибает длинные ноги, подсобирая их ближе к себе и ненадолго обнажая острое колено.

«To forget I'm missing you-u..u...»

Как только звучит последняя нота, певица испаряется, покидая сцену под громкие аплодисменты и провожающие возгласы, некто из толпы даже пускает слезу. Видно, тонкая натура. Всё заканчивается так же неожиданно, как и началось, ещё давно. Хотя чувственной речи о конце карьеры и трепетной любви к зрителям никто из зала не ждал, всё же без прощального слова от неё немного грустно. Ну что ж, прощай, меланхоличная иностранка!

***

Вот и всё. Вечер подошёл к концу. Кроули уселась на гримёрный стул напротив зеркала. Расплела тугую рульку на голове, позволив волосам витыми лентами упасть на плечи. Сняла очки и протёрла глаза. Смотреть на себя сейчас вообще не хотелось, особенно в этом отвратительном, почти непьяном состоянии, это надо исправить. Она опрокинула пару стаканов виски, совсем без содовой. Ушло не больше половины бутылки, и даже такое жалкое количество вдарило по мозгам: может от нервов, а может потому что алкашка палёная, но какая разница в чём топить горе, правда? В конце концов, это было её последнее выступление. Уходить на пике — хороший тон, и по такому случаю нужен хороший тост: к чёрту чувства, да здравствует полуночное пьянство! Теперь Кроули на три четверти состоит из посредственного виски. Но хотя бы не из слёз, уже неплохо. Через какое-то время её попытку утопить странноватый и беспочвенный стыд в горькой воде прервал негромкий стук в дверь. Вот же, если это очередные чёртовы журналюги или влюблённые мальцы, то она им лично носы поотрыва- А. Ангел..? АНГЕЛ?! ЧТО ОН... она? Тут делает?! Та была одета с иголочки: белоснежный костюм, пиджак накинут на руку, кудри вьются как никогда не вились, а глаза.. кажутся тусклее чем демон их помнит. Стоп, тут что-то нечисто. Когда это ангел поспевала за модой? Она сменила костюм по заданию? На свидании? Тц, да какое Кроули дело, в самом деле. Ей плевать. Так, надо состроить равнодушную мину и не подавать виду. Это не самая их долгая разлука, не кидаться же ей в объятия, верно? Соберись. — Аз-зирафаэль? Что ты зссдесь делаешь? — Я.. эм, пришла сюда по заданию и после ненадолго задержалась. И вдруг увидела тебя... — Ну а с-сюда ты зачем пришла? — Хотела узнать как ты. Я- Её прервал чужой тихий смешок и эхом отозвавшееся «как я». Демон скорбно вскинула брови, а кривоватую ухмылку едва прикрыла подрагивающей ладонью. — Кроули, я... видела твоё выступление. Прости за такой прямой, и, наверно, грубый вопрос, но кому ты посвятила эту песню? Она.. ох, дорогая, ты поразила всех в этом зале! Знаю, что такие выступления должны быть очень театральными, но твоя игра была просто... На слове «игра» лицо Кроули будто треснуло. Она с яростной миной вопросила: — Игра? То есть, для тебя мои чувсс-ства это всего лишь игра и только?! Вау, ангел, я конешшно знаю, что ты иногда не видишь очевидного, но чтобы нас-столько... На это Азирафаэль лишь пискнула: — Твои ч- — Да, мои, самые что ни на есть вс-всамдель.. короче, настоящие! Предс-ставляешь, у демонов и такие чувства есть, не одним ужасным коварством.. деланные, — огрызнулась она, поздно понимая, что ох как зря завела эту шарманку о чувствах, которые как-оказывается-вообще-не-игра. Оно.. само как-то получилось. Чёрт, будь проклят, посредственный виски. Однако, уже было сказано слишком много, музыкальную ручку не провернуть назад. Азирафаэль тихо начала: — Значит, я правильно поняла, что это всё было о... и-и-и что я всё ещё тебе.. ну, в общем, — послышался нервный вздох. Кроули грозно выжидала её следующих слов и расфокусированным взглядом сверлила ей дырку между глаз. — Нам, наверно, стоит всё это обсу- — Судить? Да тут и обсуждать не-че-го! — тут же перебила её Кроули. Она явно не в восторге, что ангел пытается стать полноправным участником скорбного диалога, чей зачинщик даже и не думал, что хоть когда-нибудь будет вести не сольные беседы. Так ещё и всякие смыслы бессмысленным песням придаёт, вы только посмотрите на неё. — Скажи, ангел, у тебя традиция такая, навещать несчастные души, когда с-совесть сов-сем загрызёт? Если так, то я тебе вот что скажу: не нужна мне твоя жалость и катилась бы она к ч-ч-щёрту! И ты можешь идти на всс-се четыре стороны, потому что мне абсолютно напле- — Кроули, — обеспокоенно перебирала Азирафаэль. Она аккуратно прикрыла дверь, чтобы никакие лишние звуки не нервировали взвинченную собеседницу и никто ненароком их не подслушал. Белёсый пиджак приземлился на пустующую тумбочку. Слова Кроули ранили, но Азирафаэль было не до этого. У её дорогого друга раны были посерьёзнее, так ещё и нанесённые именно ею. Кроули сейчас как котёнок, никогда не видавший любящих рук: шипит на каждого, кто подойдёт слишком близко. Нарушит зону комфорта — горькое, но уже привычное состояние меланхоличного надлома. И дело уже было не в жалости или сострадании, а в желании хотя бы попытаться исправить фатальную оплошность, вылечить загноившуюся язву, незамеченную по глупой невнимательности. Даже если среди лекарств в запасах лишь словесный эквивалент жалкого подорожника. Нужно же с чего-то начинать. — Я хотела сказать, что меня правда беспокоит твоё состояние. И.. пока я не буду уверена, что в твою жизнь вернулся покой, то и себе его не позволю. Неожиданно для себя, Кроули внезапно развеселилась, а злость сменил задорный хохот до слёз — эту фразочку будто зачитали из трагической пьесы. Парадоксально, но на пьяную голову такие вещи до ужаса смешат, и сразу становится понятно, откуда растут ноги у всех этих трагикомедий. Горько настолько, что тянет смеяться! — Нет, ну люблю я твои выс-сокопарности! Ангел, ты обладаешь удивительным свойсством: на тебя просто невозможно долго злиться, чисто физичсски. Всегда шшто-нибудь этакое ляпнешь, и улыбка сама на уши лезет. До ушей? Да не важно, — активно жестикулируя выпаливает она. К такому признанию, хоть и насчёт незначительной мелочи, Азирафаэль была не готова. Кончики ушей слегка порозовели, но тревога никуда не делась. — А-а.. спасибо, милая, — в лёгком смятении всё же сказала она. — Пфф, мне-то за что, это тебе сспасибо! — безапелляционно заявила она, добавив гораздо тише, как бы про себя, — Всё-таки что бы я без тебя- Стук в дверь. Топот будто стайки кабанов и басистый голос донеслись из-за двери: — Мисс, у вас что-то случилось? К вам кто-то приходил? Кроули молниеносно подскочила к двери и как можно вальяжнее распахнула дверь, чтобы не дай богиня никто не сделал это за неё и не увидел неожиданную гостью, которая сейчас была зажата между стеной и резным деревом. — А, приветик, ребята, да прос-сто какая-то дамочка, наверно очередная мамаша очередного отшитого мальчика, ха... Если бы она знала как мне плевать на всяких там мальчиков и с-сыночек-корзиночек, то она бы расссплакалась, — протараторила Кроули, зубасто улыбаясь. — А где же.. — Да ушла она, ушла уже, и вам того же желаю, надоело на ваши кислые рожи смотреть, кышш отсюда! Дверь захлопнулась так быстро, что чуть не защемила их заботливые носы, но этим парням не привыкать к строптивым певицам. Они удалились от гримёрки, куда еле-еле донеслось «что-то она разговорчивая сегодня», «видимо и правда случилось чего» и «пошлите, мальчики», а Азирафаэль наконец смогла вдохнуть. — Вот ник-какой приватности в этом поганом кабаре, предссставляешь! А-зирафа.. эль! Зирафа... жирафа... эль. Эль! Эль жирафа! Пха-ха! У тебя в имени эль жирафа спрятался, — с совершенно идиотской улыбочкой пьяно хихикнула она. — Эх, сейчас бы эля, в самом деле.. О! Кроули замерла на миг, как будто в её память резко врезалось воспоминание. — А ты помнишь того дылду с-ззамечательной пивнушкой у речки Трент, в этом, как его, Стаффордш-шире? Не вино подавал конечно, но эль был с-славный! Только вот недавно у него были.. А когда в последний раз зашли, так там все новые лица, три поколения сменилось! Вот же-жшш чёрт, как быстро летит время, а?.. Она ненадолго притихла. — Но, скажу по-чщестному... пф, демон честно говорит, смешно, а?.. Последние несколько десятков лет тянулись как.. э-эта, резина, или что там тянется. Очень долго. Мучи.. муч-нительно долго!.. — попытка в настоящее признание выходит у неё не без дурацких ошибок, да что такое. В то же время Кроули не понимала, откуда и почему именно сейчас вылезла эта придирчивость к словам. — Мучн-нительно..? — Мучительно, — аккуратно поправила её Азирафаэль, с острым сожалением в глазах. — Ага, оно-оно!.. — сверкнула она горькой улыбкой; с каждым словом расхлябанное веселье покидало её. А тревога за друга, настигшая Азирафаэль, сцепляла зубы на её шее. Кроули ведь ещё не совсем потеряна, так? С ней ещё можно поговорить, достучаться? Нужно пробовать. Только вот ком в горле встал. И брови нервно скривились. Неловкое молчание. Самое ужасное из всех. Этот давящий гул в ушах заставляет совесть кричать в муках и надрывать свой робкий совестливый голос в раскаянии, задушенном ещё непролившимися слезами. Коротко вдохнув, Азирафаэль снова начала: — Кроули, дорогая, я не думала, что ты чувствуешь себя настолько.. печально. Если бы я знала, что наши разлуки причиняют тебе- — Та-а-ак-так, стой, что-то мы с тобой сссо-всем приуныли. Так не пойдёт. Не хочу, — по-детски упрямо заявила Кроули. Не долго думая, она предложила: — Хочешь сстанцуем? У меня тут патефончик-грам-мам-фончик есть и парочка стареньких пластинок, под грамм двессти та ещё веселуха! — быстро проговорила она и напоследок, озорнее некуда, наигранно подмигнула, пряча все остатки печали с лица. — Ты.. хочешь станцевать со мной? — не веря услышанному, удивлённо переспросила Азирафаэль. — Ну да! Ангел, мы раззсве с тобой танцевали когда-то? Такого не помню. Надо исправить! — энергично ответила она, но внезапно её энергия и уверенность вмиг угасли. — Конеч-шно я не.. не насстаиваю. Ты же наверно и не хочешь вообщ-ще. Ха, зря я это предложила.. Кроули отступила на пару шагов и начала говорить себе под нос: — Пфх, да с чего я во-обще решила, что ты захочешь танцевать с-сом-ной, с де-е-емоном! — последнее слово она, покачивая головой, сопроводила рожками из указательных пальцев. — Какие же глупости. Ты ужжш проссти... что тебе приходится вышл.. выслушивать эти гремучие бредни, — виновато стрельнув глазами в сторону, проговорила она с кривым оскалом (кажется, каламбуры про гремучих змей обстановку совсем не разряжают). Язык стал завязываться в двойные узлы, это очень нехороший знак. Кроули навязчиво казалось, что надо бы разойтись, пока не прозвучало что-то катастрофически лишнее. — Думаю, стоит уж-же это, по домам, да?.. Не хочу ещщё какой ерунды тебе нагородить, а то совсем с-со мной говорить перестанешь, пхе.. — безрадостно хмыкнула она. Азирафаэль резко приблизилась, решительно глядя ей в глаза. Её пробирала дрожь от волнения, но это были пустяки, совершенная ерунда по сравнению с другим — страх потерять Кроули. Прямо здесь, безвозвратно оттолкнуть её по своей, хоть и нечаянной, глупости. Сморгнув глупую слезу, она возразила: — Нет, Кроули. Я хочу станцевать с тобой. И.. всегда хотела. Но прежде... Азирафаэль едва осязаемо поцеловала Кроули в губы и замерла, не зная, какую реакцию ожидать. Та медленно моргнула, явно не понимая, что сейчас произошло — пьяная голова совсем не способствует эмоциональной проницательности. Кроули осторожно приблизилась к лицу напротив, почти касаясь носом носа, как вдруг её глаза заблестели. Только не снова. Азирафаэль тяжело видеть потухшие янтарные глаза, надежду в которых вытравили растянутые одиноким ожиданием годы почти до конца. Почти. Кажется сейчас в них что-то сверкнуло, и она просто обязана зажечь эту искорку. Здесь и сейчас. Азирафаэль снова коснулась её губ, нежно, ненадолго отстраняясь и опять даря поцелуй, будто пыталась подобрать угол получше, прицеливалась, чтобы найти такое движение, что убедит Кроули в её словах. Потому что на ту очередные слова уже не подействуют. В такой точке усталого отчаяния любые слова — пустой звук. И только после пяти-шести-семи поцелуев Кроули наконец отмерла и зашевелила уже своими губами: — Правда?.. — запоздало ответила она, с пьяным от счастья, смешливым блеском в глазах и улыбкой до ушей и выше. Той самой, которой она изредка одаривает Азирафаэль за какой-нибудь этакий поступок. — Тогда... давай ссс-танцуем! Кроули отстранилась и быстро занырнула в одну из тумбочек, выудив оттуда пластинку. Завела патефон, и уже через пару мгновений оттуда стали доноситься нежные посвистывания духовых и бойкие удары фортепианных клавиш, разносящие приятную мелодию по комнатке. Кроули подала руку Азирафаэль, и та с готовностью приняла её. Они закружились в медленном танце, немного неловко расположив свободные руки на тонкой талии и округлом плече партнёра. Гримёрку заполнили негромкая музыка и стук каблуков, перебиваемые мерным дыханием ангела и демона. — Я сскучала, — прошептала Кроули. — Знаю, — виновато шепнула ангел в ответ, а в глазах снова заплескалось раскаяние. Несмотря на весь эмоциональный ураган, Кроули сейчас была на удивление спокойной, умиротворённой даже. Только её руки временами подрагивали. Они решили сменить позу, встали чуть ближе друг к другу: руки Кроули лежат в замочке на пояснице Азирафаэль, руки Азирафаэль — на острых плечах. Кроули глядела на неё расслабленно, с хитринкой, как лис после сладкой дрёмы. — Ты чудессно выглядишь, — снова прошептала Кроули. — Ты тоже, — примостив голову на чужом плече, ответила Азирафаэль. Мгновение спустя взгляд Кроули потускнел, и она с грустной улыбкой шепнула, будто заранее не веря в положительный ответ: — Можно я тебя поцелую? Азирафаэль удивлённо застыла, щёки залила краска. Шумно выдохнув и опустив глаза, она только и смогла, что коротко покивать головой. И как только заторможенный алкоголем мозг Кроули преобразовал *кивки* в «согласие», то в её глазах сверкнула искра и она метнулась поцеловать ангела, в уголок губ, будто промахнувшись от волнения. Короткими, ещё скромными касаниями она дошла до середины губ, подарив уже более чувственный и долгий поцелуй. Осторожная, но требовательная, она компенсировала все те поцелуи, что хотела дать, но не могла. Через какое-то время им потребовался перерыв на подышать. И видимо к этому моменту Азирафаэль достигла некий лимит на поцелуи, после которого голова перестаёт соображать: она решила лизнуть уголок острой челюсти, прямо под ухом. И этим попала прямо в точку — нога демона сама по себе застучала каблуком, и будь у этого тела хвост, то оно непременно бы начало им вилять. Беспокойные руки Кроули поползли вверх по спине ангела, расцепляя замочек и стремясь куда-то вперёд, как вдруг они случайно коснулись груди Азирафаэль и, ах, дьявол! У этого демона сейчас пар из ушей пойдёт! До чего же приятно ощущать тепло чужого тела, такого мягкого и горячего. Недолго думая, Кроули припала к нежной шее, поцелуями ведя прерывистую дорожку к круглым плечам, как вдруг ей на пути попадается воротник светлой рубашки. Тогда Кроули попыталась высвободить ангельскую шею из этого хитросплетения ткани и круглого перламутра, однако сейчас она не то что не могла расстегнуть пуговицы — она не могла даже удержать их в пальцах. Не сдержав умильный смешок, Азирафаэль помогла расстегнуть две верхние пуговки, чего уже оказалось достаточно: Кроули играючи начала покусывать её надплечья, не оставляя грубых отметин, лишь лёгкие следы от зубов, что исчезнут буквально через минуту. Её ангел слишком аппетитная, чтобы не кусать — клыки так и чешутся. И тут Азирафаэль издала отчётливо слышимый стон, который ну точно не спутаешь с простым сбившимся дыханием. Это немного вернуло их в реальность. Они переглянулись и на лицах читалось удивлённое и разгорячённое «кажется мы слишком увлеклись, да?» — М-может продолжим.. танцевать в другом месте? — неловко спросила раскрасневшаяся Азирафаэль. — Фх, я за. Только не у меня, моя квартирка сейчассс выглядит паршш-шивейше, не нужно тебе такое видеть, — горьковато усмехнулась румяная Кроули. Во взгляде ангела читалось придушенное беспокойство, однако, она нашла в себе смелость улыбнуться и мягко прошептала, отводя полуприкрытые глаза: — А у меня дома как раз коллекция пластинок пополнилась. — Значит решено. — Демон благодарно ухмыльнулась. А в её голове пронеслась шальная мыслишка — этот вечер обещает быть незабываемым.