honest saviour.

                  song: лампабикт - крылья              в чате снова вопросы: "что происходит?", "где он?", "почему в очередной чертовый раз он ничего не объясняет и пропадает, удаляет посты и загадочно пишет в твиттер о своих проблемах?!". но они не понимают и, наверное, никогда не поймут до конца, как дети, мигающие большими и яркими, еще не знающими обиды, глазками, смотрящие на взрослых, хмурых и похожих на осенние тучи или страшные руки-крюки на стенах и в окнах ночью. ни одна живая душа, ни из одной страны не прочувствует его до конца, не услышит его тревожные мысли, как в воронке посреди океана, кружащихся с космической скоростью каждый божий бень, одинаковый, ненавистный...              - мне стоит рассказать. но что? как начать? как объяснить?              не поймут, шепчет с хитрыми нотками в голосе он же сам, где-то под левым ухом, как чертенок, облизывается, уповающий в боли и печали своего хозяина. парень вздыхает в тишине кухни, когда он в очередной раз закурил сигарету, уже безвкусную, едкую и медленно разъедающую на куски изнутри, но необходимую для поддержания хоть какой-то жизнедеятельности. хотя, это, скорее всего, для того, чтобы он не сошел с ума раньше времени в одиночестве. но не сам ли он загнал себя в эту ловушку, потеряв все?               сигарета сменяется одна за другой, из окна дует морозный, пронизывающий худое тело в широкой белой футболке ветер. мыслей много, но при воспоминании, что нужно объясниться, рассказать, дать понять или хотя-бы намекнуть, что с ним и что в целом в его маленьком мире, мысли пропадают, на их смену приходить штиль и пустота, такая, что даже эха нет. мне стоит рассказать. стоит, только посмеются, разнесут на мемы, начнуть говорить-говорить-говорить...              с тяжелым выдохом, ножницами разрезающим тишину, сигарета с ветром улетает куда-то, разнося пепел, как прах свой, над землей. соседи явно завтра опять будут ругаться на него, но парень не поймет их - не из здешних мест. его дома нет. он в принципе не помнит, что такое дом, что такое уют, тепло, место, где тебя ждут и любят. вокруг лишь зимний холод, будто он не в просторной квартире, а рядом с железной дорогой в ночи, в кромешной тьме леса, руки онемели и горят, а зубы отстукивают ритм приближающейся смерти. будто вот - его истинная сущь, его сознание где-то там, куда не достает глаз человеческий и его собственный.              слабеющая туша медленно, прихрамывая на правую ногу, плетется в спальню, полностью захламленную блистерами от антидепрессантов и магния, бутылками из под вина, шампанского, какой-то водяры, купленной в алкомаркете напротив дома, пакетиками с белым порошком. уже какой день горит фиолетовый свет от светодиодной ленты: сначала это казалось крутым, мол, эффект лучше, а потом пульт закатился под кровать, тело безвольно отключилось на трое суток, уронив перед этим бутылку с алкоголем на новый белоснежный и мягкий ковер, оставив алое пятно, которое больше не выстирать. на люстре повисла черная, пропахшая затворничеством, спиртом и потом футболка, под кроватью собралась сантиметровая пыль, из-за которой парень стал кашлять громко, словно вот-вот упадет замертво и будет хрипеть в мольбе о помощи. на тумбочке хлам из уходовой косметики, ручек, зарядок, бумажек с пометками и номерами телефонов, не пригодящихся в будущем. на кровати смяты простыни от постоянных сжатий мальчика по ночам в рыданиях и кошмарах. в шкафу хлам из скомканных вещей, заляпанного кровью и руками зеркалом, неправильно и криво задвинутого ящика с нижним бельем и сломанных вешалок, на которых кое-как висят последние чистые, живые вещи. на полу тоже кучи вещей, которые были не донесены до ванной, поэтому создавали смрат в душной комнатушке с зашторенными окнами. парню плевать на беспорядок - завтра уберусь, говорит он под нос седьмой день подряд.              завтра как раз и расскажу. завтра точно стоит рассказать...       

***

             Ноа был святым человеком.              несмотря на всю свою волчью натуру, отпугивающую род людской, несмотря на черные одежды и манию погулять на кладбище, несмотря на характер запуганной птички под фанерой здания железнодорожного вокзала, где нет ни тепла, ни уюта, где мир полностью против безграничной любви маленького сердечка, Ноа был человеком. он любил людей, по-свойски, но любил, ценил и оберегал, умел держать в узде младших и отпускать взрослых. он был сам по себе, в своих мыслях, в объятиях музыки и звонкого бренчания гитары по вечерам, стабильно в восемь часов. Ноа не создан для людей, но он среди них, как черная клякса от чернил на пожелтевшей бумаге.              я помню его другим: более улыбающимся, более громким, более живым... помню, когда он приезжал с Копенгагена в Варшаву с подарками, обнимал крепко, а от его черного пальто всегда пахло чем-то особенным, то ли свободой и независимостью от людей, то ли любовью, коей в нем было полно. помню его улыбку в тот момент: у Соренсена были идеально белые зубы, а улыбка получалась широкой, лучезарной, с летним ветерком в волосах и прохладой травы на закате. Ноа был, словно мятная жвачка - не всем по вкусу, но без нее никуда. Сюренсен умел облегчать жизнь, помогал, чем мог, будто держал за руку, пока ты бессильно висишь над пропастью больного самобичевания. не раз он вытаскивал меня из петли. не раз спал рядом, гладя по голове после моих истерик. не раз отправлял деньги, зная, что я и сам могу себя прокормить.              Ноа любил. любил не словами, что не выходили из горла, застряв комком где-то под языком, отдавая горечью, любил он поступками, действиями, помощью, не прося ничего взамен. он поднимался сам с колен, разодрав их в кровь, шагал сзади, присматривая до последнего через боль, пот и слезы. он улыбался, когда ранили в самое слабое, обливающееся кровью сердце. он всегда улыбался во всемя ссор и недопониманий, притуплял взгляд в пол и сдерживал слезы обиды, потому что знал - "ночь пройдет, наступит утро ясное...". он умел любить людей вокруг, шел на поводу их желаний, со всей страстью, но нелепо предпринимая попытки угодить всем. он походил на слугу в средневековье, что бегал за вечно недовольной королевой, стараясь быть послушным и одновременно "невидимым" для нее.              Ноа не стремился к общению, твердил, что дискомфортно ему с грязными людьми, что не понимают, не слышат, а толпа проходит сквозь, словно не тело из костей и мяса он, а фантом, никому не нужная неупокоенная душа, бродящая в поисках источника живой силы. я удивлялся этому, сидя с ним на кухне и попивая чай, пока под тихую и мелодичную музыку, в желтоватом уютном свете ламп он готовил ужин:              - Ноа, вот как можно все время сидеть дома? как можно не ходить с компанией или хотя-бы парой друзей в клубы, не кататься по городу на машине с музыкой на всю громкость, не знакомиться на улице с людьми, не пить и быть каким-то клушей? ты даже не выходить гулять в парк по вечерам со стаканчиком кофе, как все ванильные мальчишки!              Соренсен лишь смеялся, сливаясь низким голосом с шипящим маслом на сковороде. меня обижал этот смех, словно надо мной насмехается моя сестра в далеком, обрывистом в воспоминаниях детстве. я нахмурился, уставившись в окно: там уже кончалась слякотная осень, а значит приближался новый год. Ноа обещал отпраздновать его у него на Родине, вдали от лишних глаз, только мы вдвоем. за окном темно, лишь слышен гул проезжающих машин вдалеке и долгие сигналы "скорых", опаздывающих горожан и автобусов. за стеклом раздумий я не услышал сначала хриплый голос друга, занятого готовкой, но услышал холодную, как сталь в мороз, реплику:              - эх, совенок, я-то выхожу редко, но выползаю же! тогда, когда дороги яркой полосой сводятся в темном беззвездном небе над Назаретом, когда полная луна пропадает во мгле, а простые смертные перестают дышать до утра, я являюсь домой.              я посмеялся: какой Назарет, какие дороги, какой "дом", если ты и так в тепле и под крышей? мой друг не отвечал, да мне и не нужно больше нагружать мозг ересью. хотя, пару дней назад я точно видел яркий, похожий на лунный переливающийся свет в своей комнате через щелочку в шторах... может, не сошел он с ума вовсе? может, я спал, а это были отголоски сна? может я сумасшедший? наверняка не знаю ответы на эти вопросы, но Ноа тогда заставил меня задуматься на долгие часы перед сном, в кромешной тьме и запаханными шторами без единого просвета, под редкий шум в подъезде, шорохи соседей и гул машин за окном.              Ноа... он был ангелом, точно: ни у одного человека в своем и без того смутного окружения я не видел такого искреннего желания помочь и поддержать, подарить мир и положить скромно под коврик у двери, чтобы его точно нашли, но не люди, проходящие мимо. среди грязных и потных туш в тесном клубе, расплывчатых от алкоголя бликов прожекторов, запаха порошка из пакетика, разбавленного этила и тошноты, вперемешку с духотой, он сидел на диванчике в своей привычной белой рубашке с поцелуями на воротнике (кто их оставил так и останется моей загадкой), с бокалом алого вина, с самодовольной улыбкой, и от него веяло свежестью, прохладным воздухом после летнего дождя, уединением, но не таким, как бывает по пьяне, а нежным, высокой духовности и с отдельным "сортом" любви. Сюренсен не должен шастать по клубам - Ноа нужно быть где-то на вершине гор, работать инструктором по лыжам или сноуборду, а в свободное время ходить в походы. Ноа вообще нельзя находиться на этой пропитанной болью и кровью земле.              неправильно все это. неправильно его существование рядом. неправильна его забота, его молчание, его прикосновения к моему болезненному телу... не должны друзья так нежно и аккуратно касаться! или мы не друзья? не враги ли мы своему мертвому сознанию и рукам своим? но я молчу каждую ночь, когда Соренсен оживает, гладя по бокам, обнимая, прячась носом в волосах и шее и целуя чувствительную кожу... потому что любит. по-свойски, но любит.              я точно не помню, когда он впервые написал мне, но я точно помню, что плакал тогда, а он успокаивал - в первый же день... с того дня Соренсен стал мне, как брат. я был прикован наручниками саморазрушения, пока он ключом понемногу отворял замки, делая шаги легче, а вдохи глубже. вселить в человека жизнь заново, после сломанного детства и букетом диагнозов от всевозможных врачей, казалось подвигом нечеловеческим, чудом во плоти. Ноа не любил хвастаться успехами, не считал себя целителем или спасителем, но явно догадывался и ухмылялся, когда видел свой номер в моем телефоне с подписью "my honest saviour".              мой истинный спаситель... единственный в таком роде, единственный, кто полностью меня понимает и знает, как дважды два = четыре. единственный, кто отправлял на самолеты без слез, но с тихим голосом и с прорывающимися всхлипами тоски: "я буду скучать, совен...", кто встречал с распростертыми объятиями и букетом цветов на вокзалах, кто нянчился, как с ребенком, кто изредка рассказывал о тяжелом прошлом и давал советы на будущее, кто, несмотря на судьбу, остался открыт, как леденец, облепленный мухами.              Соренсен детей любил: у подруги как только родился сын, так он помчал к ней, стал ухаживать за новорожденным, гулять с ним, одновременнно с этим помогая старшей шестилетней дочке с учебой. смотря на это с улыбкой, я всегда думал, что именно так детей могут любить лишь ангелы: они же обучают на небе их закону Божьему перед отправкой в своеобразный ад на сложности "хардкор"? то, что не могли объяснить даже опытные учителя, Ноа пояснял в два счета, да так, что сам дурак поймет и зарубит на носу. ему нужно было идти в преподавание, стать одним из лучших педагогов и заполучить титул "учитель года", но Соренсен ударился в музыку, что стала ему спутницей жизни, смыслом и мотивацией развиваться.              в музыку ушел и я сам, но не умею делать так искусно, как мой друг: подбирать биты, настраивать дорожки, даже банально голос положить на звук ровно и завораживающе. я стал известен только благодаря его руке, его учениям, которые я готов был слушать всю жизнь, лишь бы тот не замыкался и говорил больше. и я стыжусь, что Ноа остался в моей полутени. я старался доказать, что стою что-то, самостоятельно записывая биты, но, когда силы иссякали, а получался каламбур из звуков, Соренсен смеялся тихонько над ухом, молча брал мышь в ладонь, склонившись надо мной и как ребенка чмокая в макушку, и в три клика исправлял все ошибки. я не стоял рядом, это я был позади, но Ноа толкал в спину с подбадривающим "ты можешь лучше, чем я", заставляя идти вперед, несмотря на сопротивление. он никогда не шел впереди, он говорил, что ему не нужно это: "зачем же людям я, когда с подножия сцены все кричат твое имя?"              потому что он любил по-свойски и хотел выдать меня в люди состоявшимся парнем, своим творением, своим вторым "я", чего я категорически не хотел. я хотел видеть друга рядом, высоко над головой, а не позади.              а я боялся. боялся сказать нежность в ответ, обнять сильнее, даже в глаза посмотреть, сука, боялся, как тварь дрожащая ждал подходящего момента, думая, что еще все впереди. боялся признаться себе, что привязан, люблю, но не понимаю новых ощущений в теле, жара в щеках от каждого слова и дрожи в руках от сплетения пальцев во сне. боялся сказать простое "побудь еще минутку рядом", душераздирающее "я - твой!", нежное и будто бы побитое временем и саморазрушением "люблю тебя"... боялся, как скотина пастуха. хотя чего мне бояться, если Ноа - последнее, что осталось, что смогло залезть так глубоко под кожу, залечить раны и обнять, как мать ребенка с поцелуями в щеку?              и вдруг... дорога. та самая, но пустая, длинная, без машин или пешеходов - гробовая тишина повисла вокруг маленького меня. я иду по улице Варшавы, по каменному тротуару, ветви деревьев, что летом становятся красивыми и яркими шариками из листвы, с омерзением и некой неприязнью лезут в глаза, не желая, чтобы я шел далее. в окнах зданий кромешная тьма, мир будто вымер в одно мгновенье, а все вокруг освещают только фонари, какие-то кривые, неуместные. мои замерзшие ноги несут меня вдоль дороги, но я совершенно не знаю, куда я бегу. в глазах расдваивается от слез, текущих обжигающими дорожками по моим румяным щекам. в небе чернота и полная луна, огромная, пугающе-нависнувшая над городом, словно нарисованная ребенком. кажется, что она вот-вот свалится на меня, превратив в блин из кожи и мяса, полный жалости, нежели ужаса, но нет, она пригвоздена к черному полотну без звезд, наблюдает прищуренно, как старец, молчит загадочно, но словно в этом молчании была подсказка, куда мне двигаться дальше.              Ноа... Ноа нет. и я должен его найти...              я шел прямо, пустота и тишина сменяется шумным и ярким бульваром, полным безразличных людей, толкающих друг друга и куда-то вечно спешащих. я знал этот район, мы часто раньше гуляли здесь с моим другом: поздней осенью, когда Соренсен еще выходил на улицу, он покупал мне сахарную вату именно здесь, у красивой арки-входа в парк, слушал мои глупые истории с детства, и именно здесь он впервые взял меня за руку, так неожиданно, прямо во время моего монолога... дом Ноа недалеко, а значит, я скоро с ним увижусь, совсем скоро! не знаю, что меня вело: долгое отсутствие общения с ним или скукота за его теплом, голосом, глазами, но я расталкивал толпу под недовольные возгласы и мчал со всех ног, как не бегал даже на физической культуре в школе. я плакал уже от счастья и ожидания долгожданной встречи - вот же он, считай в руках моих, считай уже смеется и треплет по голове с хрипловатым "я здесь, совен"!..              такой тремор на душе я чувствовал лишь тогда, когда Ноа прилетал с Родины ко мне домой, а я бежал точно также к нему в объятия. и тогда становилось так хорошо, когда тебя наконец-то поймали... единственный мой страх сейчас - это не успеть, упасть в одиночестве на лестничной клетке, и никто меня не поднимет с промерзшего бетона. я уверен, Соренсен будет рад моему визиту, а ушел он, потому что снова стало морально невыносимо от мыслей, всего-то! Ноа сделает мне чай, отогреет, поцелует в макушку или щеки, как делал всегда при встрече, а через пару дней мы поедем к нему на Родину, праздновать новый год...              но взгляд мой остановился на одном из семиэтажных домов в огромном комплексе одинаковых и серых панелек... взгляд мой резко сфокусировался, даже приблизил объект на той крыше: там сидел мой друг Ноа, в привычных рваных черных джинсах и такой же кофте. одна нога его свисала с крыши, вторая подогнута в колене. он беззаботно прикуривал сигарету и смотрел на огромную нарисованную луну, выпуская дым в черное пространство. мое тело пробила дрожь: что ему там делать ночью, в полном одиночетсве? я представил множество картинок в своей голове, но они были слишком явными для "просто фантазии": кровь на снегу, желто-черная лента с польской фразой "не пересекать!", темное и прохладное, с голубыми оттенками света на кафеле, помещение морга, жуткое кладбище и пугающий черный мрамор...              я отчаянно подхожу чуть ближе, опять слышно мое тяжелое дыхание то ли от паники, то ли от бега. Ноа посмотрел на меня, а в глазах... жизнь. я вижу душу его, не опороченную человечеством и светлую, как новое постельное белье на рассвете. только Соренсен улыбается хитро, даже злобно, как чеширский кот. он зол на меня? недоволен визитом? хочет, чтобы я поднялся к нему на крышу и поговорил? но какова гарантия, что он ничего с собой не сделает?              - Ноа? Ноаша, милый, только не прыгай!              мне очень страшно. сердце заполошно бьется о грудную клетку, в висках стучит, от чего я перестаю слышать мир: шум машин на соседней улице, говор толпы, бесконечные рекламы с вывесок и даже лай собак с парка эхом раздавался в черепной коробке. я вижу только Ноа, что... не услышал меня, встав на ноги и нависнув над пропастью, как над целой вселенной Бог. надо что-то предпринять, я не успею добежать до крыши! холодные ноги отняло, я в оцепенении смотрел наверх. вдруг, о чудо, не поддающееся логике: парень расправил белоснежные крылья позади себя, в точности, что я видел на картинках в интернете, когда искал фото ангелов. но меня это не волновало так сильно, как то, что мой друг, некогда нежный и самый добрый, игнорирует мой истошный крик, который, уверен, слышит весь район.              чувствую себя низко, как ребенок, провинившийся перед матерью. момент, когда пытаешься извиниться, но не можешь, мама отворачивается обидчиво и уходит, оставляя тебя наедине с разбитой вазой - твоей великой виной и разочарованием в глазах семьи. только за что просить прощения у Ноа, если я всегда старался быть удобным, послушным, всегда был рядом и слушал, когда это было надобно, ведь услышать Соренсен было чем-то невиданным, реальным чудом, которое проморгать было бы преступлением? я лишь мог кричать и пасть ниц, молиться, чтобы это было лишь видением, а Ноа, самый милый Ноа подойдет сзади, обнимет за плечи и успокоит, создав вокруг себя уют и безопасность одним тихим "совенок...". я понимал, к чему это ведет, но не хотел верить, мотал головой самому себе и выл истошно, подняв голову и разбивая кулаки в кровь о промерзшую землю:              - Ноаш, прости! прости за все, только спустись, слышишь?! спустись, родненький, останься со мной! я же люблю тебя...                     ...                     в последний раз я видел его в небе: крылья его были разбросаны по небосклону, а сам он поднялся высоко над землей, в яркий лунный свет, сброшенный тюлью на двор и озаряющий кусочек города своим мягким светом. на лице Соренсен было умиротворение и спокойствие, какое бывает только у ангелов при смерти, некогда сильные и теплые руки ослабли и расправлены, словно в объятиях неба. из груди его массивной выплывает дымком полупрозрачное полотно, направляющееся высоко в небосвод, расплываясь звездами по нему. слезы на моем лице высохли, оставив в стеклянных глазах лишь восхищение и недоумение, но и сладкое расслабление, словно кусочек моей души там, с ним. это ли его дорога в Назарет, в тот самый "дом", о коем он твердил? а может, увидимся мы еще?              но душа его теперь свободна и чиста. смерть - мученница человека - его больше не потревожит...       

***

             сознание синим китом выпрыгивает из океана сна, заставляя полуживое тело очнуться в глубоком и рваном вздохе, с бешеным сердцебиением, словно после суточного марафона на жаре. в висках пульсирует от резкого пробуждения, от чего голова снова падает на твердую и неудобную, горячую и пропитанную слюнями и потом подушку, сделав состояние только хуже. пустые серо-зеленые глаза бессознательно осматривают комнату: ничего не изменилось с того самого дня, все так же грязно, душно и тошнотворно. хочется сигарету, но на голодный желудок вторую будет слишком много для слабеющего и умирающего заживо тела. нужно выпить таблетку от головы, умыться и хотя бы перекусить, но в руки и ноги будто налили свинца, в голову закачали пропофол, а желудок скрутило тошнотой.              в голове промелькнули все события из сна: улыбка и смех Ноа, его теплые, пустые и родные карие глаза, от которых сердце билось чаще, его бессердечность на крыше и его тело в объятиях нарисованной луны. а если бы Ноа был рядом, он бы успокоил, принес бы таблетку от головы с прохладной водой, погладил живот теплой и нежной рукой, а тошнота бы бессильно отошла, освобождая место для сна и спокойствия. но Соренсена рядом нет.              на мальчика накатила истерия, в моменте, не успев даже предупредить или для начала показаться на глаза. глотку сковало терновым венцом отчаяния и боли, в тишине и темноте комнате раздались жалобные стоны и всхлипы. тело из последних сил ворочается по кровати в поисках тепла и крепкого любимого плеча рядом. но на двуспальной кровати только он и смятые одеяла с барахлом на второй половине ложа, чтобы хоть чуть-чуть создать присутствие кого-то: длинная игрушка черного кота, похожая на Ноа, ноутбук Ноа, разблокированный специально для друга, фантики от конфет, пара старых и грязных вещей, тоже Ноа... в комнате есть все, но нет главного - самого Ноа...              - Ноаш, милый, где ты? намекни хотя бы, побудь рядом...              но тишина спряталась за всхлипами, как за каменной стеной, оставив после себя шлейф, разбросанный по помещению приглушенным звуком проезжающей мимо машины в ночи с музыкой и жалобным завыванием ветра. только парень и одиночество, сжирающее изнутри по крупицам, смакуя каждый атом умирающего сознания мальчика, находятся лицом к лицу, морально борясь каждую божью секунду за жизнь. страшно понимать, что такими темпами осталось совсем недолго. а этого парень боялся так же сильно, до мурашек и панических атак, как и ухода Соренсена.              вдруг он подорвался, резко открыл окно на проветривание, да так, что запястье заболело, и поспешил на кухню сквозь темный коридор, подальше от усмехающихся теней в углах и воспоминаний из сна, появляющихся вспышками прямо пред глазами. тошнило сильно, пустые кишки выворачивало наизнанку, но в данную секунду хотелось просто выпить достаточную дозу снотворного, сжаться комком на холодном кафеле кухни, без слез и эмоций, обнять колени в попытках согреться и отключить сознание. хотелось хотя бы переждать ночь без тревоги. хотелось исчезнуть.              но я все еще должен объясниться...              на часах пять утра. ночь быстрыми и испуганными при виде парня шагами сбежала с "дуэли" мальчишки и проблем с головой, потянув на свое место следующий морозный день. рассвет потихоньку озарял Варшаву своим розоватым светом, играющим со снегом на тротуарах и дорогах, на машинах и детских площадках. любопытные лучики украдкой заползают гуськом на кухню, по-детски осматривая стол с заплесневелым чаем, оставшимся еще от Ноа, пыльный подоконник с комками земли из засохших цветов и растений, валяющийся на полу нож с запекшейся алой кровью на кончике металла, сидящую в уголке бледную тушу худого и болезненного мальчишки, спрятанного между раковиной и холодильником от выхода из кухни. в том чате тишина, видимо, все ребята досыпают последние часы и минуты перед учебой. ближе к глубокой ночи они сменили тему на какую-то новую песню от музыканта Дера, желая его коллаба с мальчишкой и другими исполнителями... и ни слова про Ноа.              может, он был выдумкой? ангелом-хранителем, что случайно показался человеку на глаза? может, и не было его в целом, существуя лишь как плод фантазий из-за одиночества? тогда почему так больно, а по щекам текут слезы от обиды? он для вас делал музыку и творил, он говорил через меня, почему вы не слышали его голос? почему вы считаете меня создателем жанра, но не упоминаете его?              да, у меня тоже есть крылья.       но болит недостаточно сильно....              через пару часов чат снова всполошится, как двенадцать часов назад: "это рофл?", "неужели он пропал из-за этого...", "Мэтт, что происходит?!". но ответа не последует, словно сам парень, заботливо оставив записку на столе на кухне, уйдет, не закрыв входную дверь. бледные и тонкие пальцы быстро печатают на заляпанном экране телефона простое сообщение для чата, чтобы не переживали и не думали, что он пропал, а пустые глаза мечутся по экрану без эмоций и былой тревожности. может, они поймут? не посмеются и не отправят на мемы, как обычно? парень отправляет сообщение в телеграм-канал, которое совсем скоро потрясет всех, дойдет до новостных каналов, до друзей, но в данную минуту это неважно. он медленно, опираясь на стену сзади, встает, оставляет уже ненужный телефон на столе рядом с чаем и плетется в комнату - нужно отдохнуть и отоспаться. свое дело он сделал, совесть его спокойна. а на экране повисло, как тело в петле, пост от пользователя asteria:              - Ноа больше нет с нами. спрыгнул с крыши 31.12.25г в 5:15. не ищите и не гадайте, где он и где я. я в порядке.       а душа моего ангела теперь чиста. смерть его более не потревожит.