Красавица и Чудовище: Любовью мои руки обвяжи

      В воздухе Французского квартала висело тяжелое предчувствие бури. В особняке Майклсонов пахло жженой шалфеем и запекшейся кровью — следами десятков безуспешных попыток Фрейи провести поисковое заклинание.       Клаус метался по гостиной, словно раненый зверь в слишком тесной клетке. Каждый его шаг отдавался глухим эхом, а в глазах полыхало пламя, готовое испепелить любого, кто подвернется под руку. Его ярость была осязаемой, она будто давила на стены.       — Хватит жечь свои веники, Фрейя! — взревел Клаус, сбивая со стола хрустальный графин. — Она пропала уже несколько часов назад! Если с её головы упадет хоть один волос, я вырву сердце каждому в этом проклятом городе!       Тайлер Локвуд стоял в тени дверного проема, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Вина жгла его изнутри. Он знал, что Адриану похитили из-за него. Это была его ошибка, которая теперь терзала его. Клаус бросил на него мимолетный взгляд, полный такой нескрываемой ненависти, что Тайлер невольно напрягся.       — Молись, чтобы она была жива, Локвуд, — прошипел Клаус.       Фрейя резко выдохнула, отстраняясь от карты, на которой кровь Тайлера застыла неподвижной каплей.       — Магия заблокирована, Никлаус. Кто бы её ни держал, они используют завесу, которую мне не пробить. Но... — она замолчала, её взгляд стал отсутствующим, — меня только что осенило.       Клаус в мгновение ока оказался рядом с сестрой, вцепившись в её плечи.       — Говори!       — Поисковое заклинание не работает на неё саму, но оно может сработать через тех, кто связан с похитителями. Ты говорил, что Элайджа в своей «новой жизни» сблизился с Антуанеттой, дочерью Греты. Грета и её банда стоят за этим. Элайджа — наш единственный след. Он знает Антуанетту лучше, чем кто-либо. Если мы найдем её, мы найдем Адриану.       Лицо Клауса исказилось. Упоминание брата всегда было болезненным, но сейчас это была соль на открытую рану. Элайджа Майклсон — человек, который забыл своё имя, свою семью и клятву «Всегда и навечно».       — Он не поможет нам, Фрейя, — глухо отозвался Клаус. — Для него мы — монстры из сказок, чужаки, которые ворвались в его уютный мирок во Франции.       — У нас нет выбора, — отрезала Фрейя.

***

      Франция встретила их обманчивым спокойствием. Клаус нашел брата в небольшом баре, где тот играл на пианино. Элайджа выглядел счастливым. На его лице не было той вековой тяжести, которую он нес как благородный мученик семьи.       Когда Клаус и Марсель подошли к нему после выступления, Элайджа вежливо улыбнулся, но его глаза оставались холодными и чужими.       — Я уже говорил вам, — мягко произнес Элайджа, поправляя запонки. — Я не знаю вас. И я не хочу знать, какое «важное дело» привело вас ко мне. Я счастлив здесь, с Антуанеттой. Пожалуйста, уходите.       — Брат, речь идет о жизни невинной девушки! — Клаус схватил его за лацкан дорогого пиджака. — О девушке, которую мы должны спасти! Антуанетта и её мать замешаны в этом. Нам нужно, чтобы ты помог нам найти их логово.       Элайджа плавно, но решительно освободился от хватки Клауса.       — Антуанетта — прекрасный человек. Ваши обвинения беспочвенны и абсурдны. Я не собираюсь помогать убийцам разрушать мою жизнь.       Клаус почувствовал, как внутри что-то окончательно оборвалось. Отчаяние за Адриану и ярость на это «блаженное неведение» брата слились в один разрушительный порыв.       — Мне жаль, Элайджа, — прошептал Клаус. — Но у тебя нет выбора. «Всегда и навечно» — это не то, от чего можно просто отказаться.       В следующее мгновение раздался сухой, тошнотворный хруст. Клаус резким движением сломал брату шею. Тело Элайджи обмякло и рухнуло бы на пол, если бы Марсель не подхватил его.       — Ты уверен, что это сработает? — спросил Марсель, глядя на бессознательное лицо первородного.       — У нас нет времени на уговоры, — Клаус тяжело дышал, его лицо дергалось от едва сдерживаемых эмоций. — Ты стер всё, Марсель. Тебе и возвращать.       Они перенесли Элайджу в тихое место. Когда тот начал приходить в себя, Марсель встал перед ним. Его глаза вспыхнули золотом — силой Улучшенного Первородного вампира, чье внушение действовало даже на древнего.       — Слушай мой голос, Элайджа Майклсон, — голос Марселя вибрировал от мощи. — Ты вспомнишь всё. Вспомни клятву, которую ты давал своему брату. Вспомни свою семью. Вспомни всё.       Элайджа закрыл глаза. Его брови сошлись на переносице. Десятки лет боли, любви, предательств и надежд хлынули обратно, затапливая «Элайджу Смита», пианиста из Франции.       Клаус смотрел на терзания брата, сжимая кулаки. Он знал, что Элайджа никогда не простит его за это возвращение в ад реальности. Но если ценой памяти брата была жизнь Адрианы — Клаус готов был заплатить её не раздумывая.       Наконец Элайджа открыл глаза. Он тяжело дышал, глядя в потолок остекленевшими глазами. Прошло несколько минут, прежде чем он медленно повернул голову и посмотрел на Клауса. В этом взгляде больше не было покоя. Только знакомая, вековая печаль и вспышка узнавания.       — Никлаус... — прохрипел он, и его голос был полон такой боли, что Клаус невольно вздрогнул. — Что ты наделал...       — Спасаю ту, кто нам дорога, — жестко ответил Клаус, протягивая брату руку. — Где Антуанетта держит пленников? Вспоминай, Элайджа. Сейчас же!       Элайджа закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза. Забвение закончилось.

***

      Элайджа сидел на краю старого кожаного кресла, обхватив голову руками. Память, вернувшаяся подобно сокрушительному цунами, принесла с собой не только осознание того, кто он есть, но и невыносимый груз вины. Каждый год его «счастливого» забвения теперь казался ему предательством. Пока он наслаждался тишиной и музыкой, его семья тонула в крови и хаосе.       — Адриана... — прошептал он, и это имя отозвалось в его сердце острой болью. Он помнил её еще совсем юной, помнил, как она вошла в их жизнь, став светом для Никлауса.       — Она в опасности, Элайджа, — голос Фрейи был сухим от усталости. — И не только она. У неё есть сын. Твой племянник, Ричард.       Элайджа резко поднял голову. В его глазах, обычно полных холодного достоинства, застыли слезы.       — Племянник? — его голос дрогнул. — У Никлауса есть сын?       — И он растет, не зная своего дядю, потому что этот дядя решил, что его покой важнее долга, — ядовито выплюнул Клаус, хотя в его тоне слышалась скорее горечь, чем истинная ненависть. — Мы должны найти её. И Хейли.       Элайджа встал. Его движения снова обрели ту самую аристократическую четкость, за которой скрывался хищник. Он больше не был пианистом. Он был Элайджей Майклсоном, и сейчас он был в ярости.

***

      Антуанетта ждала его в саду, залитом мягким светом заходящего солнца. Увидев его лицо, она замерла. Она всё поняла по его взгляду.       — Ты всё вспомнил, — тихо сказала она. Это не был вопрос.       — Моя семья в беде, Антуанетта. Твоя мать... Грета... она похитила Адриану и Хейли.       Антуанетта побледнела, её рука невольно метнулась к губам.       — Нет... Элайджа, я клянусь, я ничего не знала об этом. Мать говорила о «чистоте расы», о своих убеждениях, но я никогда не думала, что она зайдет так далеко. Я не помогала ей. Я была здесь, с тобой.       Элайджа внимательно смотрел в её глаза, ища малейший признак лжи. Но он видел только ужас и искреннее отчаяние. Она любила его, и эта любовь теперь была запятнана грехами её матери.       — Если ты хочешь помочь, сделай это сейчас, — твердо произнес он. — Где они?       — Я не знаю, Элайджа, — Антуанетта судорожно вздохнула, доставая телефон. — Но я знаю, кто знает. Роман. Мой брат.

***

      В это время, в нескольких часах езды от них, Роман вел машину по пустынному шоссе. Рядом с ним сидела Хоуп, глядя в окно на проплывающие мимо деревья. Она доверяла ему. Она верила, что этот парень — её друг, её союзник. Роман сжимал руль так сильно, что пальцы онемели. Он должен был отвезти её в заброшенный фермерский дом — туда, куда приказала мать. Туда, где уже томились в цепях Адриана и Хейли.       Его телефон завибрировал. Имя сестры на экране заставило его вздрогнуть.       — Антуанетта? Я сейчас немного занят, я...       — Стой, Роман! — голос сестры в трубке был полон стальной угрозы и мольбы одновременно. — Где бы ты ни был, что бы мать ни приказала тебе сделать — остановись.       — Тони, ты не понимаешь, мать сказала, что это ради нашего будущего... — начал было Роман, бросая короткий взгляд на прислушивающуюся Хоуп.       — Наше будущее сгорит в пламени Никлауса Майклсона, если ты совершишь эту ошибку! — закричала Антуанетта. — Элайджа всё вспомнил, Роман. Он здесь, рядом со мной. И если ты не хочешь, чтобы Древние выжгли весь наш род до десятого колена, ты скажешь мне, где Адриана и Хейли. Прямо сейчас.       Роман почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Он посмотрел на Хоуп — на девочку, которая смотрела на него с робкой надеждой, — и понял, что не может этого сделать.       — Грейс-Пойнт, — выдохнул он, сворачивая на обочину и резко тормозя. Хоуп едва не влетела в лобовое стекло. — Старая лесопилка в Грейс-Пойнт. Мать держит их там. Подвал защищен ведьмами, я не знаю, смогу ли я...       — Ты уже сделал достаточно, — перебил его голос Элайджи. — И не смей прикасаться к Хоуп, если хочешь дожить до рассвета.       Трубка отключилась. Роман уронил голову на руль. Хоуп смотрела на него широко открытыми глазами, в которых доверие медленно сменялось осознанием предательства.       — Ты... ты знал, где моя мама? — прошептала она, и её голос надломился. — И где Адриана?       Роман не нашел в себе сил ответить.

***

      Элайджа вернул телефон Антуанетте. В его глазах теперь горела холодная, расчетливая ярость.       — Они в Грейс-Пойнт, — сказал он, оборачиваясь к Клаусу, который уже стоял за его спиной, готовый сорваться с места.       Клаус хищно оскалился.       — Лесопилка. Какое ироничное место для того, чтобы я расчленил Грету на куски.       — Я еду с вами, — твердо сказал Элайджа. — Я задолжал этой семье слишком много. И я не успокоюсь, пока Ричард не увидит свою мать, а ты — свою женщину.       Они выдвинулись в путь. Время разговоров закончилось. Гряла кровавая расплата, и Новый Орлеан готов был содрогнуться от гнева Майклсонов, воссоединившихся ради спасения своих.