Тебе всегда был нужен только я

      Майкл считал, что он никогда бы не мог стать слишком взрослым, чтобы продолжать сидеть у папы на коленях. Он провел на них все свое детство и юность не для того, чтобы вот так просто отказаться от этого по достижении совершеннолетия. Да и сам отец еще ни разу не высказался против желания Майкла быть как можно ближе к любимому папочке. На этих коленях Уильям как наказывал его — лежащего животом поперек со спущенными до щиколоток штанами и лицом, красным от слез, смущения, обиды за свою оплошность и забавного щекотного чувства внизу живота, которому Майкл смог дать название лишь пару лет спустя; и поощрял — как, например, сейчас, придерживая его своей большой, закрывающей практически всю его поясницу рукой, пока выцеловывал ему шею.       Майкл уже давно был большим мальчиком. Но в их с отцом, как тот называл их, совершенно особенных отношениях это не меняло ничего, кроме наконец приобретенной Майклом способности принять того внутрь себя целиком. Годы практики помогли в этом едва ли не больше годов взросления как такового. Майкл вытянулся, не растеряв, однако, своей подростковой угловатости и худобы, едва соответствующей нормам его возраста. Его свисавшие с бедер Уильяма ноги, которыми он по-детски беспечно болтал в воздухе, теперь все чаще шаркали подошвами кроссовок по то и дело задеваемому ими полу, но улыбающемуся от уха до уха Майклу было все равно. Ничто в такой прекрасный день не могло вызвать у него даже малейшего раздражения, не то что испортить замечательное настроение. Ведь сегодня он поспособствовал смерти аж сразу троих человек! А это на целого одного человека больше, чем в прошлый раз! Но об этом прошлом разе при папе Майкл старался не упоминать вообще. В конце концов, тот все еще не знал, что не только жестокая «шутка» над беднягой Эваном, но и вся эта скверная история с Бэби также была идеей его старшего, а теперь вовсе единственного сыночка.       Конечно, оставалась еще Ванесса, — что бы отец с ней ни сделал, раз она совершенно забыла, что не является ему родной дочерью — но сейчас, объявившая Уильяму войну, она не представляла угрозы их с папой счастью, поэтому пока Майклу не нужно было беспокоиться о том, как убрать из игры и ее. Таким образом он мог и дальше упиваться любовью и вниманием папы, сфокусированными исключительно на нем и ни на ком больше! Разве не об этом он мечтал всю свою жизнь? Даже если порой какая-то крошечная, робкая его часть, запрятавшаяся так глубоко, что с каждым прошедшим годом Майкл со все большим трудом вспоминал о ее существовании, задавалась несмелым вопросом: а действительно ли это то, чего я хочу?       Как правило, эта идиотская, в момент бесящая его мысль выветривалась из его головы в тот же миг, как папа касался его губами или хотя бы руками. Или когда вот так же придерживал его за поясницу — крепко, что Майкл чувствовал отдельно каждый палец, впившийся в кожу —, пока водил сухими губами по бьющейся жилке на шее. Его тронутая сединой бородка колола нежную кожу, но Майкл, еще годы назад привыкший к этому ощущению, больше не морщился и не пытался вырваться, а только шире улыбался от смеси боли и удовольствия. От этого ощущения голова младшего Афтона становилась благостно пуста. И ему уже не нужно было думать о неправильности всего происходящего между ними. Или о том, что те трое ребят, что были не сильно моложе его самого, наверное, очень хотели жить. Сейчас оборачиваясь назад на свое полузабытое прошлое, Майкл ни за что бы не поверил, что когда-то та же самая мотивация была единственной причиной, по которой их с отцом отношения вообще стали такими, какие они есть. Конечно, та же воля к жизни оставалась с ним до сих пор, несмотря на противоречивость поперечных шрамов от лезвий на запястьях и внутренней стороне бедер, оставшихся со времен, когда он был еще слишком наивен и глуп, чтобы осознать, что папочка хочет, а главное знает, как ему будет лучше. Но теперь он уже не противился идее передать эту самую жизнь в распоряжение отцу.       В конце концов, как бы Ванесса ни обманывала себя, они всегда будут принадлежать Уильяму. И Эван, и Элизабет понимали это, несмотря на свой юный возраст. Поэтому-то и пришлось от них избавиться.       — Знаешь, что понравилось мне больше всего? — с почти мечтательной улыбкой Майкл обратился взглядом в потолок, словно где-то на полу в кабинете Афтона стоял невидимый проектор и беззвучно проигрывал на повторе события вчерашней ночи.       Уильям лишь вопросительно промычал ему в шею, не отрываясь от своей цели, которая, должно быть, заключалось в том, чтобы не оставить на шее сына ни одного свободного места от засосов и следов зубов. Повинуясь невысказанному, но очевидному в настойчивости ласк отца приказу, Майкл с тихим стоном посильнее откинул голову назад, облегчая его губам доступ к своим ключицам, выглядывающим из-под растянутого ворота старой отцовской футболки. Он хорошо знал, насколько отцу нравилось видеть его в своих футболках и рубашках, поэтому дома он почти не носил собственной одежды. Даже нижнего белья, пусть уже по немного другой причине. И хотя Майкл уже давно вырос, из-за своей болезненной худобы он все еще заметно уступал Уильяму в комплекции и ширине плеч, поэтому почти каждая его вещь смотрелась на сыне минимум на размер больше.       — Одному парню, их оператору, буквально оторвало голову! — рассмеялся Майкл, хлопнув в ладоши от восторга. Его смех звучал не столько с весельем, сколько радостно. И эту радость не смогло омрачить даже воспоминание о том, как та самая его малая, презираемая им часть от точно того же зрелища, напротив, свернулась в клубок от страха. Всего на мгновение. Но этого хватило, чтобы на смену восторгу на время пришел как испуг, так и отвращение к самому себе. Но об этом он папе, конечно, тоже не расскажет.       Потому что будучи маленьким, Майкл больше всего на свете боялся двух вещей: смерти и своего отца. Повзрослев, он избавился лишь от одного из этих страхов. Другой же в свою очередь преобразился в боязнь отца разочаровать.       Уильям между тем ответил ему так же, как и в прошлый раз. Разве что вопросительная интонация хмыка сменилась утвердительной. Услышав это, Майкл все же нахмурился, опустив голову, чтобы поравняться с мужчиной лицом.       — Ты меня совсем не слушаешь… — заметил он и обиженно надул губы, едва тот посмотрел на него. Он понимал, что в его возрасте подобное ребячество откровенно нелепо, но Майкл всегда ценил мнение отца выше любого другого. А тот никогда не скрывал, как он любит, когда Майкл ведет себя с ним, как его капризный маленький мальчик. Вот и сейчас, несмотря на снисходительно-насмешливый взгляд отца, Майкл буквально ощутил левым бедром, какие чувства в папе на самом деле вызывал вид его дрожащих губ и печально изогнутых бровей. Даже тон голоса Майкла при общении с ним становился тоньше и мягче, хоть это происходило уже непроизвольно. По привычке.       — Ошибаешься, малыш, — в полголоса заверил его Уильям, слегка улыбнувшись. — Я всегда слушаю тебя очень внимательно.       Но Майкл при всем внешнем фарсе с игрой в маленького невинного мальчика все же давно перерос тот возраст, в котором еще верил в его улыбки. Теперь он знал, что смотреть следует только в глаза, пусть раньше долго сохранять с отцом зрительный контакт и при этом не трястись от страха как осиновый лист было почти физически тяжело. Со временем Майкл, конечно, привык, если не сказать натренировался. И потому теперь, глядя в эти серые, практически бесцветные глаза без прежнего страха, как и прежде, не видел в их глубине и проблеска души.       Что ж, по крайней мере, в моменты подобные этому, когда Майкл оказывался в полном распоряжении Уильяма, пробивающий на озноб холод в его глазах заменяло достаточно искреннее вожделение. Если бы Майкл уже не был распален его прежней лаской, он бы точно завелся только под одним этим взглядом. По правде, он и сам не знал, что сподвигло его подразнить своего ручного монстра еще немного, когда вместо того, чтобы покорно принять такой ответ, как делал это всегда, он с чего-то продолжил испытывать папино терпение:       — Да? И о чем я только что рассказывал?       Глаза Уильяма опасно сверкнули в полумраке кабинета, освещенного одной единственной настольной лампой. Тени, лежащие под этими холодными глазами, под определенным углом напоминали зловещие глубокие провалы лишенного плоти черепа. Однако улыбка так и не спала с лица Афтона, словно приклеенная. Отчего становилось ясно: на этот раз отец и не подумает ему подыграть.       — Ты сомневаешься в моей честности, Майки? — подозрительного мягко спросил Уильям, глядя на сына в упор. В этот раз Майкл все же не смог долго выдерживать его пристальный, совершенно немигающий и тем чертовски жуткий взгляд, поэтому первым отвел глаза. Из-за этого он скорее почувствовал, чем увидел, как свободная рука отца, до этого лежавшая у Майкла на бедре, была медленно поднята им на уровень его груди. — Ты, Майки? Самый главный врунишка в нашей семье? Вернее, в том, что от нее осталось. Благодаря тебе…       Но прежде, чем Майкл успел бы еще больше испугаться и усугубить ситуацию глупыми вопросами или, что еще хуже, так и рвущимися из лихорадочных мыслей наружу оправданиями, отец заставил его замолчать. Громко сглотнув от того, как рука Уильяма в знакомом жесте поднялась к его горлу, Майкл совсем не ожидал, что едва задев его кадык пальцем, словно дразня или, что более вероятно, намеренно запугивая, та резко схватит его вовсе не там, а под челюстью. Как тут же выяснилось, отец сделал это только затем, чтобы притянуть его лицо настолько близко к своему, что теперь Майкл мог чувствовать скулой его горячее, влажное дыхание и легкое покалывание от жестких волосков бороды. Несмотря на это тепло, по спине младшего Афтона пробежались мурашки, а все внутренности мигом сковало льдом. Его страшили не действия отца, ибо он был привычен как к обращению похуже, так и к отцовским перепадам настроения. Нет. Его до одури пугало то, что он точно знал, что ему сейчас скажут. Пожалуй, очень не кстати с его стороны было забывать, что ручные монстры породы его отца были из тех, кто в любой момент мог отгрызть эту самую руку.       — Или, может, ты считаешь себя умнее папы?       — Н-нет, я…       — Думаешь, я вот так просто взял и поверил, что все это было случайностью?       — Папа… — слабым голосом предпринял Майкл еще одну попытку вмешаться. Но Уильям проигнорировал его тихую мольбу, продолжив, будто говорил теперь сам с собой.       — Бедняга Эван…       Майкл не мог даже помотать головой в машинальном, пусть и бессмысленном отрицании — так крепко отец держал его. Но, что удивительно, ему до сих пор не было больно. Для этих рук подобное казалось особенно странным.       — Малышка Элизабет, которая в тебе души не чаяла…       Схватившись за колено отца для опоры, Майкл дернул было на пробу головой в попытке выбраться, но добился этим лишь того, что пальцы Уильяма глубже впились в кожу, теперь причиняя реальный дискомфорт. От кратковременной вспышки боли Майкл зажмурился, шумно втянув воздух сквозь зубы, будто злобно шипящий кот, но даже это не помогло ему сдержать в дальнейшем улыбки, как если бы это ощущение принесло ему не меньше удовольствия, чем поцелуи минутой ранее. Разумеется, Уильям не мог этого не заметить. Он тотчас разразился смехом. Если так можно было назвать череду лающих, хриплых смешков.       — Ты…— отсмеявшись, протянул он неверяще, и в его голосе слышалась причудливая в своем контрасте смесь веселья, гнева и искреннего восхищения, — …маленькая, ревнивая, садистская дрянь!       Майкл зажмурился, после таких слов ожидая получить как минимум пощечину. Но Уильям его удивил. Большим пальцем он удивительно нежно смахнул одинокую слезу со щеки Майкла, смотря на него с восторженным удивлением, будто только сегодня впервые увидел его настоящего. Их губы находились так близко, что Уильям говорил ему практически в рот. Майкл же наоборот теперь молчал, но зато больше не отводил взгляда. В его влажно блестящих в полумраке глазах читался уже не страх, а вызов. Ожидание. И нечто, подозрительно похожее на надежду. Как будто правда, высказанная вслух, освободила сегодня не только самого Афтона от догадок и многолетних подозрений, но и сердце Майкла — от последних переживаний. Раздавила то жалкое, слабое создание внутри, оставив от него лишь крошечное кровавое пятнышко и горстку осыпавшихся в пыль костей. И то, что собралось заново из этой массы, судя по горящему взгляду Уильяма, стало для мужчины его самым величайшим творением.       — Убить собственных брата и сестру, чтобы заполучить папочку только для себя… — медленно проговорил Уильям, покачав головой, казалось бы, в осуждении, если бы его не выдавала довольная улыбка и неестественно мягкий как для обстоятельств, так и его самого, как человека, ласковый взгляд. — Скажи, Майки… Только на этот раз будь со мной честен. Оно того стоило? Ты ведь умный мальчик, и должен понимать, что после того, что ты сделал, ты уже никогда не освободишься от меня. Понимаешь, что я сейчас не даю тебе выбор? Потому что что бы ты ни делал, тебе никогда не расплатиться за их жизни.       Майкл разомкнул пересохшие от волнения губы, едва различимо ответив:       — Да. — Что «да», Майкл? — строго спросил Уильям. — Тебе следует выражаться конкретнее.       — Все это — да, — повторил Майкл уже заметно громче и увереннее. Его взгляд теперь был совершенно ненормальный. Лихорадочный. Больной. Он уже давно перестал вырываться из хватки отцовских пальцев и даже не заметил, в какой момент она пропала вовсе. Словно мир за пределами отцовского кресла в его кабинете потерял всякую значимость и перестал существовать. Или скорее сузился до одного Уильяма. Его родного отца. Его самого любимого папочки, который наконец заметил его. И не просто заметил, а даже увидел в нем нечто большее, чем мальчика на побегушках и податливую, на все согласную подстилку, годную лишь на то, чтобы греть вторую половину отцовской кровати и время от времени член.       Это был взгляд совершенно потерянного, до беспамятства влюбленного человека, который точно знал, что он нездоров сердцем и, наверное, головой, но не хотел ничего с этим делать. Одержимость, годами копившаяся в Майкле, сегодня окончательно взяла над ним верх. Любому нормальному человеку, независимо от размеров его эго, следовало бы испугаться, став объектом подобного нездорового поклонения. Но Уильям Афтон не питал иллюзий ни о своей нормальности, ни тем более о том, что он до сих пор считался человеком как таковым. Он и сам видел себя скорее монстром, надевшим кожу порядочного человека, что изначально была ему не по размеру и оттого трещала по швам, до сих пор продолжая держаться на нем лишь каким-то чудом. Поэтому когда он прорычал Майклу в губы: «не знаю, чего мне хочется больше: задушить тебя или все-таки трахнуть», тот лишь счастливо рассмеялся, первым увлекая своего любимого монстра в поцелуй. В конце концов, его жизнь и так всегда принадлежала папочке. А потому Майкл с радостью принял бы от него даже смерть.