Балкон

Их балкон был совсем маленьким. Шаг вправо, шаг влево — и вот ты уже уперся в холодную ограду. Но когда-то это место казалось им целым миром. Квартиру нашли случайно. Тэхён увидел объявление, позвонил, договорился. Чонгук все время нервничал: «А вдруг мошенники? А если соседи ужасные?». Но когда они зашли внутрь — высокие потолки, свет из окна падал на старенький, но красивый паркет, — он замолчал. И улыбнулся такой редкой, счастливой улыбкой, что Тэхён тут же сказал: «Берем». — Мы точно потянем? — спросил Чонгук уже в сотый раз, когда подписывали договор. Глаза его бегали по строчкам, словно искал подвох. — Потянем, — ответил Тэхён, положив руку ему на плечо. — Я уже договорился о подработке. Все будет хорошо. Учись спокойно, малыш. Чонгук кивнул, но в его «хорошо» всегда была доля для сомнения. Переезжали в субботу. Вещи: три сумки и два рюкзака — бросили посреди еще пустой гостиной. Сидели на полу, ели пиццу прямо из коробки. На улице стемнело. Тэхён встал, потянулся. — Хочешь? — в его руке уже была пачка сигарет. — Давай. – Сказал с очередным сомнением. Балкон встретил их осенней прохладой. Тэхён закурил, сделал затяжку, а потом протянул сигарету Чонгуку. — Держи. — А ты почему куришь? — спросил Чонгук, отдавая сигарету назад, их пальцы встретились на мгновение. — Чтобы было о чем молчать, — ответил Тэхён. В тот момент Чонгук поверил. Поверил, что это — их крепость. И что с Тэхёном он в безопасности. Он отдал своё сердце, потрепанное, в руки любимого. Трещины появились позже. Мелкие, почти невидимые. Через месяц. Тэхён задержался после пар. Чонгук написал ему в пять: «Когда домой?». В шесть: «Все в порядке?». В семь, уже с дрожащими руками: «Тэхён, ты где?». Тэхён ответил только в половине восьмого: «Был с ребятами, забыл телефон в рюкзаке. Выдвигаюсь». Он пришел оживленный, пахнущий дождем, с круассаном в бумажном пакете. А Чонгук сидел на кухне в темноте, с включённым мессенджером. Он взял круассан и сказал: «спасибо» таким тонким голосом, что Тэхён нахмурился. — Что случилось? — Ничего. Я просто думал... не случилось ли чего. — Со мной? — Тэхён засмеялся, но смех был напряженным. — Чонгук-а, я же взрослый человек. — Я знаю. Прости. Он извинялся часто. «Прости, что достаю», «Прости, что спрашиваю», «Прости, что я такой». Вначале Тэхён обнимал его и говорил «не неси чушь». Потом просто говорил «ничего». Потом начинал вздыхать еще до того, как Чонгук произносил свои «прости». Ритуал курения оставался последней связующей нитью. Но и она менялась. Теперь Чонгук выходил на балкон первым. Ждал. Слушал, как Тэхён копается в комнате, переписывается с кем-то, смеется в телефон. И только когда ожидание становилось невыносимым, раздавались шаги. Тэхён прислонялся к перилам, закуривал свою сигарету. Они стояли плечом к плечу, и дым от двух сигарет поднимался столбами, не смешиваясь. — Как день? — спрашивал Тэхён из вежливости. — Нормально. А твой? — Тоже. И все. Иногда Чонгук ловил себя на мысли, что хочет спросить: «А ты кто сейчас? Тот, кто делил со мной сигарету, постель и жизнь?». Но он боялся услышать ответ. Боялся, что трещина превратится в пропасть. А однажды Тэхён вернулся поздно, и от его куртки пахло не табаком и дождем, а чем-то сладковато-цветочным. Чужими духами. Он сказал: «На работе был корпоратив, народу много, наверное, от кого-то зацепил». Чонгук кивнул, поверил. Должен был поверить. Потому что альтернатива — не верить — была страшнее. Но той ночью он лежал, глядя в потолок, и думал о том, как этот чужой запах, смешавшись с родным Тэхёна, стал казаться ему самым опасным больным ароматом на свете. День, когда все сломалось, начался как обычно. Чонгуку ночью позвонила мать. Не чтобы поздравить или поддержать, а чтобы в слезах рассказать, что отчим опять пропил ее зарплату. Он слушал ее полчаса, тихо поддакивая, сжимая телефон так, что костяшки побелели. Потом перевел ей половину своих сбережений с подработки. Те самые, что откладывал на подарок Тэхёну на годовщину. На паре он не смог ответить на простой вопрос преподавателя. Мозг был пустым и гуделым, а к горлу подступала тошнота. Преподаватель покачал головой, и этот жест вогнал Чонгука в ступор на весь оставшийся день. Он пришел домой раньше. В квартире было тихо и пусто. Слишком тихо. Он включил свет в ванной, и решил сделать тест, он сомневался, но предосторожность всегда шла рука об руку. Он показал две полоски, Чонгук выключил свет. Включил на кухне, снова выключил. Проверил замок на входной двери — три раза. Сел на пол в гостиной, обнял колени. Телефон молчал. Тэхён не писал. Когда ключ щелкнул в замке, было уже десять вечера. — Привет, — Тэхён бросил сумку в угол. Он выглядел измотанным. На подработке, наверное, был наплыв посетителей. — Привет, — голос Чонгука прозвучал хрипло. — Как день? Тэхён провел рукой по лицу. — Без изменений. Он прошел на кухню, открыл холодильник. Вытащил бутылку с коньяком — недорогим, их вечерним «успокоительным». Налил себе в обычную стеклянную кружку. Не предложил Чонгуку. — Тэхён... — Мм? — У меня сегодня... тяжелый день был. И... У нас будет ребенок. Тэхён отхлебнул из кружки, поставил ее на стол с глухим стуком. — Что? – Вот тест, – он поднял его с пола и поднёс парню. Тэхён улыбнулся, горько, но с частичкой тепла. – Хорошо, больше работы мне, больше отдыха тебе. А у самого спесь из разочарования и страха. Им всего по девятнадцать. Эта ситуация не входила в планы, не сейчас... — Мама звонила. Опять. — Опять? — в его голосе прорвалось раздражение. — Чонгук, ты же знаешь, это бесконечная история. Ты ей уже все, что мог, отдал. Больше — нечего. — Я знаю. Просто... мне страшно. Что если у нас тоже так будет? — Что? — Тэхён обернулся, брови сдвинуты. — Что «так»? Мы что, пить будем? Драться? Будем молить копейки у нашего будущего ребенка? — Нет! Я не об этом... Я о том, что... что все разваливается. Ты отдаляешься. Я чувствую. — Вот потому что ты все время что-то «чувствуешь»! — Тэхён резко повернулся к нему. Его терпение лопнуло. — Хватит выискивать проблемы там, где их нет! У меня свои дела, своя жизнь! Я не могу каждые пять минут докладывать тебе, что со мной все в порядке и я тебя все еще люблю! И будущего малыша, Чонгук-а! Справимся, не нагнетай! Слова ударили, как пощечина. Чонгук отшатнулся, словно физически. — Я... я не требую докладов. Я просто... — Ты просто не даешь дышать! — крикнул Тэхён. Он не кричал никогда. До этого. — Ты задыхаешь меня своей тревожностью! Я устал, понимаешь? Устал от этой вечной паники в твоих глазах! Будто со мной что-то не так! Прекрати! Не то время. «Да!» — хотелось крикнуть Чонгуку. «Со мной что-то не так! И я не знаю, как это починить! И я боюсь, что ты уйдешь, потому что я сломанный! Бросишь меня, нас.» Но из груди вырвался только сдавленный, истеричный звук. Он шагнул к Тэхёну, схватил его за рукав. — Не кричи на меня! Пожалуйста! Я не хочу ссориться! Я просто хочу... Он дернул его за рукав, отчаянно, как ребенок, пытающийся привлечь внимание. И Тэхён в ответ резко дернул руку на себя, чтобы освободиться. Удар локтя пришелся точно по скуле. Звук был глухим. Негромким. Но в наступившей внезапно тишине он прозвучал громче любого крика. Чонгук отлетел к стене, прижав ладонь к лицу. Глаза его были огромными, полными непонимания и ужаса. Тэхён замер, глядя на свою собственную руку, как на чужую, окровавленную конечность. В глазах у него был тот же ужас. — Я... — голос Тэхёна сорвался. — Я не хотел... Чонгук ничего не сказал. Он просто медленно сполз по стене на пол, уткнувшись лицом в колени. Плечи его не тряслись. Он не плакал. Он просто исчез. Тэхён простоял еще минуту, глотая воздух, который не поступал в легкие. Потом развернулся, схватил куртку и выбежал из квартиры. Дверь захлопнулась. Он шёл по улице, не видя дороги. В ушах гудело: «Я ударил его. Я ударил его. Я ударил его». Стыд был таким всепоглощающим, что сжигал все внутри. Ему нужно было убежать. От себя. От этого поступка. От тишины, которая осталась в той квартире. От уже них. В голове не укладывалось ничего. Ноги сами принесли его к дому Чимина. Чимин — их общий друг. Тот, кто не задавал лишних вопросов. Тот, кто знал и его, и Чонгука, и, казалось, принимал их обоих со всеми «но». Чимин открыл дверь. — Тэхён? Что случи... Тэхён, не говоря ни слова, прошел внутрь. В гостиной пахло ладаном и пиццей. — Коньяк есть? — спросил он, и голос его был чужим. — Есть... — Чимин нахмурился, но пошел на кухню. Он налил. Тэхён выпил залпом. Потом еще. Потом третьий стакан. Алкоголь ударил в голову, притупив остроту стыда, но не смыв его. Он говорил. Про усталость. Про давление. Про то, как Чонгук душит его своей любовью. Про ещё неродившегося ребенка. Про страх. Про удар. Он сказал про удар. И заплакал. Впервые за много лет. Чимин слушал молча. Потом сел рядом. Положил руку ему на плечо. — Брось. Все бывает. Он же... он сам нарвался. Ты не виноват. А ребенок. Ребенок это уже другой вопрос, Тэ. — Я виноват, — прошептал Тэхён. — Я монстр. — Не монстр. Ты живой человек. У тебя сдали нервы. И в этот момент, в этой гремучей смеси отчаяния, стыда и жалости к себе, это случилось. Это была не страсть. Не влечение. Это был акт самоуничтожения. Попытка Тэхёна доказать себе, что он еще может что-то чувствовать, кроме отвращения к себе. А для Чимина... для Чимина это было чем-то вроде «Спасти друга». Утешить его. Перевести душевную боль в физическую. Утром Тэхён проснулся на чужом диване с головой, раскалывающейся на части, и с чувством, что его вывернули наизнанку и бросили на помойку. Стыд вернулся. Он ушел, даже не попрощавшись. Домой он шел медленно. Купил по дороге кофе и круассан. Как тогда, в первый месяц. Попытка вернуться в точку «до». Ключ повернулся в замке тихо. Чонгук сидел на том же месте, у стены. Он поднял на Тэхёна глаза. На скуле был кровоподтек. Но в его взгляде не было ни обвинения, ни гнева. Там была пустота. И вопрос, который он не осмелился задать вслух: «Ну что? Тебе стало легче?» — Я... купил тебе завтрак, — выдавил Тэхён, протягивая пакет. Чонгук медленно встал, взял пакет. — Спасибо, — сказал он тем же тонким, безжизненным голосом. Ложь началась в тот же день. Молчаливая, но обоюдная. Чонгук не спрашивал, где Тэхён был ночью. Тэхён не рассказывал. Они просто сделали вид, что трещины не существует. Что купол все еще цел. Хотя оба уже слышали его тихий, зловещий звон. *** Ложь оказалась липкой и тихой. Она не кричала, не требовала объяснений. Она просто поселилась в стенах их квартиры, въелась в скрип паркета, смешалась с табачным дымом на балконе. Чонгук не спрашивал. Он научился не спрашивать. Синяк на скуле сошел через полторы недели, но что-то внутри, какая-то кость доверия, сломалась без возможности срастись. Теперь он просыпался раньше Тэхёна и лежал, глядя в потолок, слушая его ровное дыхание. Раньше это дыхание успокаивало. Теперь оно было просто звуком другого человека в его постели. Через пару месяцев Чонгук понял, что случился выкидыш на фоне эмоционального стресса. Тэхён, казалось, выдохнул, однако партнера не стремился поддерживать. Оставил. На самотек. После Тэхён, в свою очередь, погрузился в молчаливое отчаяние, приправленное раздражением. Он видел, как Чонгук замкнулся, как стал тише, осторожнее в движениях, будто боялся снова спровоцировать удар, переживал потерю малыша внутри. И этот страх злил Тэхёна еще больше, чем прежние истерики.Он начал задерживаться на подработке, находить дела в университете, лишь бы меньше быть дома. А когда возвращался, сразу шел на балкон. Теперь это была не территория единения, а его личный тайный уголок, куда он отступал, чтобы перевести дух. Однажды вечером Чимин пришел к ним в гости. С пивом и чипсами, как в старые времена. — Эй, парни! — весело позвал он, вваливаясь в прихожую. Чонгук, сидевший на диване с книгой, поднял голову и улыбнулся. Искренне, впервые за долгое время. Чимин был единственным, кто не менялся. Кто все еще видел в нем просто Чонгука, а не сплошной комок негатива. — Чим! Что ты тут забыл? — Скучно одному. Решил вас проведать. Тэхён, услышав голос из кухни, замер. По спине пробежал холодок. Он вышел, кивнул Чимину. — Привет. — Привет, — ответил Чимин, и его взгляд на секунду задержался на Тэхёне, стал чуть более внимательным, тёплым, оценивающим. — Как вы тут, поживаете? Хотелось сказать Тэхёну. «Мы гнием заживо». Но он пожал плечами. — Нормально. Вечер прошел на удивление... легко. Чимин болтал о всякой ерунде, смешил Чонгука, рассказывал университетские сплетни. Он шутил, и на пару часов квартира снова наполнилась эхом того, что могло бы быть. Чонгук расслабился, даже громко рассмеялся пару раз. И Тэхён, наблюдая за этим, чувствовал не облегчение, а странную ревность. Почему с Чимином он может быть таким — легким, улыбчивым? Почему для меня он — только груз? Перед уходом Чимин потянулся, зевнул. — Ладно, пора. А то вы тут свое семейное счастье будете делить. Он обнял Чонгука на прощание — крепко, по-дружески. Потом подошел к Тэхёну, стоявшему у балконной двери. Обнял и его, но это объятие было другим — быстрым, с легким похлопыванием по спине, и в нем читалось что-то общее, постыдное, с каким-то теплом... — Держись, — тихо сказал Чимин ему на ухо, и Тэхён почувствовал, как его тошнит. От себя, от Чимина, от Чонгука. После его ухода наступила привычная тишина, но теперь она казалась еще громче. — Он хороший, — сказал Чонгук, собирая стаканы. — М-м, — промычал Тэхён, глядя в темное окно. С того вечера Чимин стал появляться чаще. Раз в неделю, иногда два. Когда напряжение между ними нарастало, стоило Чимину позвонить или заглянуть, как оно чудесным образом рассеивалось. Чонгук начал ждать этих визитов. Они стали для него глотком воздуха. С Чимином он мог говорить о постороннем, мог жаловаться на учебу, на скучного преподавателя, и получал в ответ простое «Да ладно, забей». Это былопросто. Он даже как-то сказал, обнимая Чимина на пороге: — Спасибо, что ты есть. Честно. Я бы, наверное, с ума сошел тут один. Чимин в ответ лишь сильнее сжал его в объятиях, а его взгляд через плечо Чонгука встретился с взглядом Тэхёна. В тот момент в глазах Чимина была такая странная смесь вины и преданности, что Тэхёну снова захотелось бежать. Однажды, сидя на балконе с Тэхёном, Чонгук вдруг сказал: — Знаешь, а я, кажется, понимаю, почему ты устал. Тэхён насторожился. — Почему? — Потому что со мной и правда тяжело. Я это вижу. Я... стараюсь. Правда. Он сказал это так искренне, с таким надрывом в голосе, что Тэхён не выдержал. Он встал, потушил сигарету. — Не надо стараться. Просто... будь. И ушел внутрь, оставив Чонгука одного с чувством, что он снова сделал что-то не так. Ложь стала трехсторонней. Чимин теперь знал их обоих слишком хорошо. Знал, как Чонгук хмурит брови, когда волнуется. Знал, как Тэхён отводит глаза, когда врет. И он играл в эту игру, потому что не знал, как из нее выйти. Он стал чаще писать Тэхёну. Сначала: «Как дела?», «Чонгук сегодня вроде повеселее». Потом; «Не вини себя. Все наладится». А однажды, глубокой ночью: «Я иногда вспоминаю тот вечер. Ты как? Я скучаю...» Тэхён не ответил. Он удалил сообщение. Но удалить воспоминание не получилось. Оно висело между ним и Чонгуком, между ним и Чимином, невидимым удушающим треугольником. Они перестали спать вместе в прямом смысле. Тэхён начал «засыпать» на диване под предлогом того, что смотрит фильм. Чонгук не звал его. Он ложился один на их двуспальную кровать, которая теперь казалась ему необъятно огромной и холодной. Иногда ночью он слышал, как Тэхён осторожно заходит в комнату, берет подушку и возвращается на диван. Вечерний коньяк они пили молча, каждый уткнувшись в свой телефон. Курение на балконе стало чем-то вроде перемирия: десять минут, когда они могли не разговаривать, не глядеть друг на друга, и это не считалось бы ссорой. Дым, как и прежде, не смешивался. За полгода такой жизни Чонгук похудел. Тревога, которую он больше не выплескивал наружу, стала пожирать его изнутри. Он ловил себя на том, что репетирует в голове разговоры, которые никогда не состоятся. Спрашивает у Тэхёна: «Ты меня еще любишь?» И сам же отвечает за него: «Нет. Но я остаюсь, потому что жалко. Потому что я — твоя привычка, твой крест». Он перестал звонить матери. Перестал плакать. Он просто существовал, тихо и старательно, как больное животное, которое боится выдать свою слабость, чтобы его не добили. А Тэхён чувствовал, как с каждым днем в нем закипает тихая, бессильная ярость. Не на Чонгука. А на себя. На эту ситуацию. На ложь, в которой он увяз по уши. Он жалел Чонгука до боли в груди, но эта жалость была удушающей. Он хотел все исправить, но не знал как. Любые его попытки — купить круассаны с кофе, предложить сходить в кино — наталкивались на стену Чонгука и выглядели фальшиво даже в его собственных глазах. И все это время Чимин был рядом. Друг. Утешитель. Соучастник. И живое напоминание о той одной ночи, которая перечеркнула все, что было до нее. *** Утро двадцатилетия Чонгука началось с того, что он проснулся от тонких солнечных лучей, пробивавшихся сквозь щель в шторах. Он лежал и несколько минут просто вспоминал: сегодня мне двадцать. Целая дата. Может, это знак? Может, с сегодняшнего дня все пойдет по-другому? Тэхён уже не было в квартире. Чонгук нашел на кухонном столе записку: «Ушел за твоим подарком. Вернусь к вечеру. Не начинай праздник без меня». Почерк был нервным, кривым. Но это было внимание. Значит, не все еще потеряно. Значит, есть шанс. Он провел день в хрупком ожидании. Прибрался в квартире, хотя она и так была чистой. Купил в магазине через дорогу дорогой японский чай, который любил Тэхён. Поставил вазу с тремя тюльпанами на стол. Он их купил себе, Тэхён не понимал смысл в цветах. Ждал. Тэхён вернулся около пяти. В руках у него была узкая картонная коробка. Он выглядел решительным. — С днем рождения, — сказал он, протягивая коробку. Внутри лежали новые, дорогие наушники — те самые, о которых Чонгук однажды обмолвился полгода назад, глядя на витрину. — Тэхён... это же... — Не дорого, — солгал Тэхён. Это стоило почти всю его зарплату за подработку. Но он хотел, нет, он должен был купить что-то такое. Чтобы замолить. Чтобы откупиться. Чтобы увидеть в глазах Чонгука хоть искру настоящей, а не вежливой радости. Искра мелькнула. Чонгук взял наушники, провел пальцем по матовому пластику. — Спасибо. Правда. Это... лучший подарок. Он поднял на Тэхёна глаза, и в них на секунду вспыхнуло что-то старое, теплое. Тэхён не выдержал этого взгляда. Он потрепал Чонгука по волосам — жест, который не повторял сто лет. — Не за что. Вечеринка была тихой. Пришли всего несколько человек с группы. И, конечно, Чимин. Он влетел, как ураган, с огромным самодельным тортом в руках, украшенным кривой сахарной надписью «Старенький уже!». — С твоим днем, малыш! — крикнул он, обнимая Чонгука так, что тот закашлялся. Атмосфера была нормальной. Почти как раньше. Музыка, болтовня, Чимин, как всегда, в центре внимания, разливал вино и рассказывал истории. Чонгук сидел на диване, улыбался, кивал. Он ловил на себе взгляды Тэхёна, которые тот бросал украдкой. Они были сложными: виноватыми, усталыми. Сегодня, в его день рождения, Тэхён старался. И Чонгук хотел верить, что это начало. Начало чего-то нового. Или возвращения к чему-то старому. Гости стали расходиться около полуночи. Остались они трое. На столе — пустые бутылки, объедки торта, пепельница, полная окурков. Тишина после их ухода обрушилась. — Ну что, именинник, как ощущения? — Чимин развалился в кресле, его щеки были розовыми от вина. — Так все спокойно, — улыбнулся Чонгук. Он чувствовал легкое, приятное опьянение. И надежду. — Двадцать лет... — Чимин задумчиво потягивал вино из бокала. — Пора взрослеть. — Я взрослый, — возразил Чонгук. — Взрослый? — Чимин хмыкнул, и в его смехе вдруг прозвучала горькая нота. — Взрослые не плачут из-за того, что их парень задержался на паре. Чонгук замер. Улыбка сползла с его лица. Тэхён, стоявший у окна, резко обернулся. — Чимин, — его голос прозвучал как предупреждение. — Что? Правда же, — Чимин махнул рукой, но его глаза стали слишком яркими, слишком острыми. Он был пьян. Или... — Я... пойду покурить, — сказал Чонгук, чтобы разрядить атмосферу. Он встал, шатаясь, и вышел на балкон. Холодный воздух ударил в лицо. Через минуту за ним вышел Чимин. Дверь закрылась. Тэхён видел их силуэты в стекле. Он не двигался. Какая-то животная часть его мозга кричала: «Останови его!». Но ноги были будто прикованы к полу. Он был парализован. Он знал, что сейчас произойдет. И частью его этого хотелось. Хотелось конца. На балконе Чимин прислонился к перилам рядом с Чонгуком. Молчание повисло между ними, тяжелое и неловкое. — Прекрасный был вечер, — наконец сказал Чимин. — Да. Спасибо, что пришел. Всегда... всегда легче, когда ты рядом. Чимин резко повернулся к нему. — Не надо. — Чего? — Не надо благодарности. Ты не знаешь, за что меня благодаришь. Чонгук нахмурился, пытаясь понять шутку. Но Чимин не шутил. Его лицо в свете фонаря было серьезным. — Чим, ты чего? — Я не могу больше, — прошептал Чимин, и его голос сорвался. — Я не могу на него смотреть. И на тебя. И видеть это... это между вами. — О чем ты? — голос Чонгука стал тише, в нем проснулась старая, знакомая тревога. — О той ночи. После... после того, как он тебя ударил. Воздух перестал поступать в легкие. — Какой ночи? — выдавил Чонгук. — Он пришел ко мне. Весь в слезах. В панике. Говорил, что все кончено, что он тебя уничтожил, что он монстр. — Чимин говорил быстро, срываясь, будто хотел выплюнуть эти слова раз и навсегда. — И я... я пожалел его. Понял его. И... и все случилось. Чонгук ничего не понял. Слова отскакивали от его сознания. Удар. Слезы. Монстр. Пожалел. Понял. Случилось. — Что случилось? — его собственный голос прозвучал где-то очень далеко. — Чонгук... — Чимин закрыл глаза. — Мы переспали. Он и я. В ту ночь. Только один раз. Но... Он не успел договорить. Чонгук уже не слушал. Он отшатнулся от Чимина. Его взгляд метнулся к стеклянной двери, за которой стоял Тэхён. Замерший. Бледный. С глазами полными такого бездонного, окончательного страха, что в его виновности не осталось никаких сомнений. Весь мир — их хрустальный купол, который он так берег, так старался склеить, даже когда тот рассыпался в пыль. И каждый осколок отражал одну и ту же картину: предательство. Глубокое. От двух людей, которых он считал своей опорой. Звук. Он услышал странный, короткий звук. Потом понял, что это он сам. Сдавленный, животный стон из груди, где уже не было ни надежды, ни боли, только пустота и холод. Он посмотрел на Чимина. Не с ненавистью. С непониманинем. — Лучший друг, — прошептал он, и это прозвучало как приговор. Потом он толкнул дверь и прошел внутрь. Мимо Тэхёна, который попытался что-то сказать, издать хоть какой-то звук. Чонгук даже не взглянул на него. Он прошел по гостиной, мимо стола с остатками своего «праздника», и скрылся в спальне. Дверь закрылась. Тихий, но окончательный щелчок замка. В квартире воцарилась тишина. Та самая, мертвая тишина, которую они копили полгода. Чимин стоял на балконе, сжимая перила так, что пальцы побелели. Потом он бросил взгляд на Тэхёна, полный муки и какого-то странного облегчения, развернулся и ушел, тихо прикрыв за собой входную дверь. Тэхён остался один. Он медленно подошел к столу, взял бутылку вина. Она была почти пуста. Он допил из горлышка. Потом достал пачку сигарет. Он вышел на балкон. На том месте, где только что стоял Чонгук, висело в воздухе отчаяние. Тэхён закурил. Втянул дым. Выдохнул. И понял, что наконец-то получил то, чего хотел: тишину, конец истерикам, конец вопросам. Абсолютную, ледяную пустоту. Из спальни не доносилось ни звука. Не рыданий, не стука, ничего. И в этой тишине было самое страшное. Потому что Тэхён знал — он убил в Чонгуке все. Даже право на крик. Он стоял и курил, глядя в черное небо, пока сигарета не обожгла пальцы. Он не почувствовал боли. Он не чувствовал уже ничего. Купол разбился. Остался только дым, горький вкус во рту и осколки, на которых им предстояло истекать кровью еще очень долго. Квартира пахла пылью и старым дымом. Цветов на столе больше не ставили. Японский чай в шкафу заваривался только для одного. И недописанное Чимином сообщение: «Прости за мои слова, действия и чувства», адресованные Чонгуку. Их балкон был совсем маленьким. Шаг вправо, шаг влево — и вот ты уже упирался в холодную ограду. Однажды это место казалось им целым миром.