Welcome to Derry

      Страшное осталось позади, когда портал в Изнанку был закрыт при помощи Джейн.       Девочка‑телепат перекрыла доступ тварям с той стороны, и на какое‑то время всем показалось, что наконец можно выдохнуть — позволить себе расслабиться хотя бы на мгновение, отпустить напряжение, с которым они жили слишком долго. Теперь же, сидя всей компанией в гостиной дома Байерсов, они понимали: плохие новости просто добрались до них с опозданием.       Переезд означал новую жизнь — прощание с друзьями, родным домом и всем, что было привычным и родным. Но в этом было и нечто хорошее: шанс начать с чистого листа. Для всей семьи и особенно для Уилла. Возможно, в новом месте он перестанет быть «тем самым мальчиком», которого считали странным, которого дразнили и обсуждали за спиной, шепотом и украдкой. Возможно, он сможет просто быть собой — без постоянного страха и ожидания очередного кошмара. Джойс верила, что так будет безопаснее.       Для младшего сына — в первую очередь. Она слишком хорошо помнила, что значит потерять Уилла однажды, и не была готова снова пережить это. Мысль о том, что кошмар может повториться, буквально парализовывала её. Единственной проблемой оставалось отсутствие Хоппера. В этот период жизни Оди просто некуда было пойти, поэтому она должна была ехать с Байерсами. Об Оди Уиллеры знали слишком мало, особенно родители семейства, да и оставлять девочку в городе, находящемся под пристальным вниманием военных, было слишком опасно. Слишком рискованно — для всех.       Услышать слова матери о том, что пора собирать вещи и прощаться с Хоукинсом, было страшно. Но выбора, по сути, не существовало. — Но, миссис Байерс, а как же Уилл? — первым не выдержал Майк. — Он ведь останется совсем один. — Ты понимаешь, какой это риск? — жёстко перебила его Джойс. — Этого было недостаточно? Пропажи, монстров, постоянного страха? Я не хочу, чтобы мой сын снова через это проходил. — А если всё действительно закончилось?.. — тихо попытался возразить Уилл, почти шёпотом, будто боялся услышать ответ. — Уилл, — вмешался Джонатан, — никто не может знать этого наверняка. Что, если однажды ты снова исчезнешь? Или станет ещё хуже, чем тогда? Он был прав.       Никто из них не мог с уверенностью сказать, что существо действительно исчезло навсегда.       Оди молчала, теребя края чистой кофты, будто цепляясь за неё, как за что‑то стабильное и понятное. Нэнси и Стив стояли чуть в стороне, явно разделяя тревогу Джойс и Джонатана — они тоже понимали, что этот шаг может быть единственно верным, каким бы болезненным он ни был. — Джонатан прав, — тихо добавил Лукас. — Мы все переживаем за тебя. Ты сможешь приезжать, если всё будет спокойно.       Дастин, не находя слов, просто переминался рядом с Майком и Лукасом, не сводя взгляда с Уилла, будто надеялся, что тот передумает или найдёт нужные слова. Уилл тяжело вздохнул. Казалось, он вот‑вот всхлипнет от безысходности и нежелания покидать родной дом, но все беспокоились за него, и он не хотел подводить родителей, друзей, вновь подвергать их риску и травмам — даже возможной смерти. Он помнил свою первую неделю в Изнанке слишком хорошо, так ясно, будто это происходило вчера. Иногда казалось, что всё это — просто выдумка, плод больного воображения, но травмы и страх доказывали обратное. Ему было тяжело.       Тяжело после множества травм — не столько физических, сколько психологических. Порой он всё ещё вспоминал ту погоню в злосчастный вечер, как маленькими, трясущимися руками заправлял ружьё, резко вспыхнувшую лампочку, а после — холод, темноту, сырость и животный страх, сжимающий горло.       Да, он не хотел повторения. А больше всего его волновали близкие — то, как он вредил им опасностью, следовавшей за ним словно верная, злобная псина. Младший поднялся с дивана и почти пронёсся к друзьям, первым заключая в объятия Майка. Такого родного, близкого и грозящегося стать далёким, чуждым. Кто знает, вдруг у Уилла не получится навещать их? Если они забудут его? Или заменят? Мысли об этом были самыми болезненными, но крепкие объятия компании детства подкрепляли надежду, что всё всё‑таки будет в порядке.       Следующее утро вышло слегка сумбурным. Начались сборы чемоданов. Какую‑то мебель они забирали с собой, поэтому вызвали грузчиков. В любом случае Джонатан с матерью планировали вернуться сюда позже — устроить распродажу старого барахла. Дом пока не продавали, а значит, будет где остановиться, если приедут погостить. По крайней мере, Уилл надеялся на это.       Комната была забита постерами, старыми рисунками и книжными полками. Солнечный свет просачивался сквозь форточку, добавляя ощущение уюта и тепла. Не хотелось покидать зону комфорта, это уютное гнёздышко, но наперекор желанию мальчик паковал самые важные для жизни в новом городе вещи. Город, к слову, назывался Дерри и находился в другом штате. Да, мама умела выбирать места для переезда — далеко и окончательно, так, что чёрт ногу сломит.       Альбомы, карандаши и фломастеры с красками отправлялись в коробки первыми, дальше шла одежда, а после — барахло в виде комиксов и фигурок. Упаковывая последнюю фигурку — своего персонажа, «Уилла Мудрого», — он остановился. А как же DnD?       Кто будет играть с ним? Найдёт ли он здесь хорошую компанию или вовсе останется изгоем? Возможно, стоит попытаться вести себя серьёзнее, может даже показать себя… крутым? Хотя, если быть честным, Уилл считал себя полной противоположностью этому слову.       Спуская коробки вниз, Байерс мимолётом наблюдал за старшим братом — как тот бережно убирал камеру в рюкзак, не желая расставаться с ней, в то время как аппаратура уже разъезжалась по коробкам. Мама собирала посуду, сервиз, постельное бельё и прочие бытовые вещи. Выезд планировали на завтра — как можно скорее. Паника Джойс и страх за детей не позволяли откладывать уезд. — Мам, я всё собрал. Я пойду, встречусь с друзьями последний раз, попрощаться, — произнёс парнишка, накидывая поверх футболки любимую рубашку и попутно обуваясь. — Милый, пожалуйста, будь аккуратнее, — всё же не стала запрещать женщина. Дети увидятся ещё не скоро, и её волнение лишь усиливалось каждый раз, стоило Уиллу покинуть дом. Джойс пережила слишком многое, как и её дети, и сейчас старалась сделать всё, что было в её силах, чтобы оградить сына от ужаса. Как любая мать, она боялась отпускать ребёнка после всего произошедшего, но и тираном быть не хотела, панически защищая его от каждого шага жизни.       Сегодня друзья должны были собраться в доме Майка — как обычно, в родном, пропитанном воспоминаниями подвале, чтобы сыграть последнюю игру и пообещать друг другу, что всё будет хорошо.

***

      — Здравствуйте, мисс Уиллер! — здоровается юноша с женщиной и, не задерживаясь ни на секунду, почти бегом летит к подвалу. Конечно же, родители были осведомлены о том, что сегодня придут друзья. Быстрый топот ног по ступеням сопровождался тихим скрипом половиц, будто дом отзываясь на чужое присутствие, и аккуратно прикрытой за спиной дверью.       Три пары глаз тут же падают на Уилла. Он неловко переминается с ноги на ногу, на мгновение теряясь, будто растеряв ту самую привычную радость встречи. Всё‑таки в глазах друзей было видно — они уже скучали, несмотря на то, что он ещё даже не уехал. Это осознание неприятно сжимало грудь. — Привет?.. В‑вы как? — слегка заикаясь, произносит он, ощущая волнение в груди и странную неловкость от такого пристального внимания. Дастин тихо вздыхает, локтем пихает Майка, будто подталкивая его сказать хоть что‑нибудь, а Лукас в свою очередь вспоминает правила приличия и первым берёт инициативу. — Привет, чувак, всё нормально… — он на секунду замолкает, осматриваясь. — А Оди где? Вопрос звучит почти буднично, но Уилл всё равно отвечает немного робко: — Честно, с утра не видел её. Скорее всего, она восстанавливает силы после всего.       Он и сам понимал, насколько это логично. Девочка была единственной, кто смог остановить всё происходящее, и силы порой уходили даже на самые простые вещи, связанные с её способностями. В этом не было ничего удивительного — только тихая тревога и сочувствие.       На этом неловкость словно испарилась. Почти весь день ребята провели за настольными играми, старыми кассетами и просмотром фильмов, которые уже знали наизусть, но всё равно смотрели снова и снова, будто пытаясь удержаться за что‑то знакомое. Смех иногда звучал громче обычного, словно каждый из них пытался заглушить мысль о скором расставании.       Уже под вечер за Уиллом лично заехал Джонатан — видимо, не только по указанию матери, но и со своими, негласными, предостережениями.       В машине, прощаясь через стекло пассажирского сиденья, мальчишка тяжело вздыхает, а после опускает взгляд вниз. Это не остаётся незамеченным старшим. — Уилл, всё будет в порядке… — начинает Джонатан, не отрывая взгляда от дороги. — Да, это тяжело, и я сам уезжать не хочу, но это ради твоего блага. Я постараюсь договориться с мамой, чтобы мы приезжали на каникулы. Они тебе дороги, и я не хочу, чтобы ты их терял.       Младший Байерс промолчал, но был искренне благодарен этим словам. Простая, но такая нужная поддержка ложилась на плечи чуть легче.       Домой они доехали без происшествий, восстанавливая силы перед долгой и морально тяжёлой поездкой.

***

      Солнце только всходило, когда всё семейство погрузилось в машину, а вещи передали службе перевозки. Утро было прохладным, воздух — свежим, с лёгкой сыростью, будто лето уже начинало медленно сдавать позиции. Джойс была за рулём, младшие устроились сзади, а Джонатан занял переднее место — как самый старший и «крутой», тот, кому позволялось сидеть рядом с водителем.       Весь вчерашний день Джейн проспала, восстанавливая силы, и проснулась только под утро, когда сборы уже подходили к концу. Сейчас же она сидела тихо, думая о своём, теребя рукава кофты и глядя в окно машины. За стеклом мелькали дома, дороги, чужие лица — всё это быстро становилось прошлым. Уилл поворачивается к ней, дожидаясь, пока та обратит на него внимание. — Ты в порядке? Всё будет нормально, если ты переживаешь… Её карие глаза — уставшие, слегка потерянные — смотрят в большие, почти оленьи глаза Уилла, наполненные тихим волнением. — В порядке, не переживай. Я просто боюсь, что нас не примут…       Он понимал этот страх. Не факт, что если здесь Одиннадцать приняли и приютили, то в другом городе к ней будут относиться так же. Но надежда всё равно жила где‑то внутри, упрямо не желая исчезать.       Часы в дороге тянулись мучительно медленно. Не мудрено — ехали они своим ходом почти несколько дней. Пейзажи за окном сменялись один за другим, но со временем сливались в одно серое пятно. Выходя из машины, Уилл наконец разминает затёкшие ноги и спину — коротких остановок явно не хватало, чтобы полноценно прийти в себя. — Итак, — начинает Джойс, — мы с Джонатаном пойдём разбирать коробки и мебель. В ваши комнаты пока тоже нельзя, поэтому можете пойти погулять, осмотреться… ну, окрестности. Может, с кем‑нибудь подружитесь. Всё равно сейчас разложить вещи не получится. Отдохните, развейтесь.       Это было очень мило с её стороны. Она не стала нагружать их тяжестями переезда и дала возможность просто немного перевести дух. Медлить не стали — лишь запомнив адрес, Уилл и Оди направились на прогулку к библиотеке, которую заметили по дороге. Город отличался от Хокинса не так сильно, как ожидалось. Он тоже был не особо большим, но ощущался плотнее, теснее. Здесь казалось, что все друг друга знают, пусть и не по имени. Воздух был тяжёлым, будто пропитанным чем‑то невидимым.       Единственное, что не отпускало — гробовая тишина. Заезжая в город, складывалось ощущение, что это мёртвое место. Людей на улицах было мало, а стены… подозрительно забиты листовками о пропажах.       Так и должно быть? Разве нормально, что в таком городе пропадает столько людей? — Оди, слушай… — начинает Уилл, но не успевает договорить. — Много листовок о пропажах? — девочка заканчивает его мысль, словно действительно залезла ему в голову. — Я тоже заметила. Даже у нас так часто не пропадали, как здесь.       Они останавливаются, развернувшись на шум. Позади к городу неслась компания из четырёх пацанов на велосипедах. Они были громкими, слишком громкими для такого тихого места. Один особенно привлёк внимание — юноша в пёстрой, будто «рвота единорога», гавайской рубашке и очках. Его, кажется, совершенно не пугал наступающий холод, несмотря на конец августа и приближающееся начало школы.       Новоиспечённые брат и сестра переглядываются, усмехаются и продолжают путь, но улыбки сходят с их лиц быстрее, чем рассеивается эхо велосипедных звонков.       Почти всю дорогу они старались поддерживать диалог, но были настолько морально истощены, что слова с трудом подбирались, а разговор еле клеился, обрываясь на полуслове и растворяясь в гнетущей тишине города. Воздух здесь был иным — не свежим, а спёртым, будто его давно не проветривали, и он пропитался пылью старых событий. На самом же деле мысли Уилла были заняты переживаниями, которые вились внутри него как назойливые мошки. Город ощущался не просто чужим, а отчуждённым, настороженно наблюдающим за пришельцами сквозь запотевшие окна и прикрытые жалюзи. Незнакомым был каждый кирпич в мостовой, каждый скрип вывески над магазином. Новый дом стоял где-то впереди, холодный и пустой, не предлагая уюта, лишь временное укрытие. Не уступало и любопытство насчёт листовок о пропавших, но главное место в голове мальчика занимала тревога — живой, тёплый комок под ребром, пульсирующий в такт шагам. Он все ещё ощущал отголоски влияния Истязателя Разума, слабую, но назойливую связь с Изнанкой, тонкую, как паутина, которая то натягивалась, то ослабевала, напоминая о себе внезапным холодком вдоль позвоночника. Он искренне надеялся, что все пройдет, стоит подождать недельку, укрыться здесь от всего, запереть дверь и просто дышать, не оглядываясь.       Они вышли к главным улицам города и к городскому парку, когда солнце, бледное и водянистое, начало клониться к крышам. Люди всё же стали выбираться из домов на прогулки и по делам, но движения их были какими-то механическими, а голоса приглушёнными, будто все боялись нарушить неписаное правило тишины. Дети качались на качелях без смеха, взрослые перебрасывались короткими фразами, подростки сбивались в кучки, но не шумели. Город вновь зажил, но жизнь эта казалась бутафорской, декорацией, за которой скрывалась абсолютная, звенящая пустота. Становилось от этого не интереснее, а только тревожнее. Байерсы прошлись по полупустым магазинам, где продавцы смотрели сквозь них, зашли в местный аркадный зал с автоматами, громко тарахтящими посреди всеобщей тишины, и просто посидели в парке на холодной скамейке. Всё это они делали, чтобы скоротать время и отвлечься, но от себя не убежишь, а от настороженной атмосферы Дерри — и подавно.       Уже ближе к шести часам вечера, когда длинные тени стали сливаться в сплошную синеву, возвращаясь домой, взгляд Уилла снова, будто против его воли, зацепился за листовки. Они не просто висели — они покрывали поверхности болезненным, чешуйчатым налётом. Его шаг замедлился, будто земля под ногами стала вязкой. Парнишка остановился, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Он неспешно развернулся и подошёл к стене в узком проулке, куда солнце не заглядывало вовсе. Стена была холодной и сырой на ощупь даже сквозь рубашку. За ним, как тень, последовала и Оди, не понимавшая, почему он резко сменил маршрут, но уже насторожившаяся, уловив невидимую нить его беспокойства.       Они, подняв взгляд, молча начали изучать объявления. Чёрно-белые лица детей и подростков смотрели на них с бумаги, выцветшей до желтизны по краям. Улыбки на фотографиях казались теперь не весёлыми, а жуткими, застывшими в вечном ожидании, которое так и не закончилось. Воздух в проулке пах сыростью, старой бумагой и чем-то ещё — сладковатым и затхлым, как запах забытого в подвале букета. — Тут... Оди, здесь не меньше пятнадцати детей точно... — заикаясь, тихо проговорил мальчишка, обращая взор на девочку. Его голос был едва слышен, будто поглощался самой стеной.       Та, нервно поджимая губы, тоже перевела взгляд на Уилла. Её глаза, обычно такие тёмные и глубокие, отражали ту же немую тревогу. Она медленно провела пальцем по краю одного из листков, и на подушечке остался серый след пыли. — Да... Уилл, честно? Это очень... странно. — Она помедлила, прислушиваясь не к звукам, а к тишине, которая здесь была особенно густой. — Может, когда пойдем в школу, сможем расспросить кого-нибудь.       Они не были местными, и сами наверняка разобраться не смогли бы. Их друзей здесь не было, и помощи — тоже. Разумом они понимали: вообще, не стоило бы им влезать или забивать себе голову. Но детское любопытство, обострённое опытом столкновения с необъяснимым, и желание всё узнать брали верх над осторожностью. Это было знакомое чувство — то самое, что заставляло заглядывать в тёмную комнату, даже когда страшно. — Меня больше напрягает то, что люди словно игнорируют листовки, они здесь висят... —       Он захватил подушечками пальцев край одного из листов, и бумага отозвалась сухим, шелестящим звуком, похожим на вздох. Он слегка отогнул уголок. Под ним оказался относительно свежий, менее выцветший листок о пропаже ребенка, который просто заклеили поверх старого, будто стараясь спрятать. Проведя рукой по неровной поверхности стены, он ощутил под пальцами бугристость — слоев там было чуть больше, чем казалось с первого взгляда. Это было похоже на шрамы, на слоистую корку на ране, которую город не хотел залечивать, а лишь маскировал. — Смотри, здесь не меньше пяти слоев точно... — И взглядом, полным мрачного понимания, намекнул ей потрогать, ощутить эту странную, болезненную многослойность.       Джейн сделала это, её брови сдвинулись. Она нахмурилась, поджала губы и непонимающе, почти умоляюще посмотрела на мальчика. — Разве так должно быть? Детей не нашли, а прошлые листовки спрятали...       Понятно, что так не должно было быть. Это была неправильная, извращённая летопись беды. Но кому было не всё равно? Видимо, никому. Город мирился с этим, как мирятся с хронической болью, стараясь её не замечать. За каждым углом, почти на каждом столбе они присутствовали, а жители, проходя мимо, смотрели сквозь них или быстрыми, скользящими взглядами, в которых читалось не горе, а какая-то усталая покорность и — да, точно — знание. Словно они все были в курсе какого-то страшного секрета, стоило только зависнуть у листовок подольше, как на спину тут же ложился чей-то тяжёлый, оценивающий взгляд из-за занавески соседнего окна.       Внезапный порыв ветра, холодный и резкий, ворвался в проулок, зашелестел краями бумаг, заставив десятки бледных лиц затрепетать на стене, словно пытаясь с них сойти. Уилл и Оди вздрогнули одновременно, отшатнувшись от стены. Им почудилось, что на миг в воздухе повис тихий, многоголосый детский шёпот, тут же унесённый ветром.       Не говоря ни слова, они молча, почти бегом, пошли дальше, не в силах объяснить этот ледяной комок в груди, который теперь разросся до размеров целого города.       Дерри встречал их липкой, почти осязаемой тревожностью, оседающей где‑то под кожей, и странной, гнетущей атмосферой, которую невозможно было объяснить словами. Воздух казался тяжелее обычного, будто город дышал неровно и настороженно, а каждый порыв ветра доносил с собой ощущение чужого присутствия. Здесь было слишком тихо, не спокойно, а именно неправильно тихо.       В доме гремела посуда — ребята вернулись под вечер, когда с мебелью наконец закончили. Джойс вовсю готовила ужин, наполняя кухню запахами горячей еды, пытаясь тем самым создать иллюзию уюта и нормальности. Джонатан тем временем возился в подвале, настраивая свое оборудование для фотографий — бросать это занятие он явно не собирался, будто цеплялся за привычные вещи, чтобы не дать новому месту окончательно его поглотить. — Мам! Мы дома… — отозвался Уилл, переступая порог.       Слово «дома» прозвучало непривычно. Оно будто не подходило этому месту, не ложилось на язык. Этот дом пока не ощущался своим, но, возможно, просто нужно было время.       Джойс выглянула из кухни и устало, но тепло улыбнулась детям. — Позовите Джонатана, будем ужинать, — сказала она, возвращаясь к плите.       Просьбу передать брату Уилл решил оставить Оди. Ей важно было чаще общаться с семьей, привыкать, вливаться — стать частью этого дома по‑настоящему. Сам же он подошел к матери и начал расставлять тарелки, стараясь быть полезным. — Мам… тут… — начал он, но тут же осекся.       Он передумал. Не хотел нагружать ее еще больше. Хватило и переезда, и его прошлого, и бесконечных страхов. Говорить о пропавших детях, о листовках, о странном ощущении города — значило снова вогнать Джойс в панику. Этого он не хотел.       Но женщина уже внимательно смотрела на него, словно чувствуя, что он что‑то недоговаривает.       В голове промелькнула единственная мысль: «Боже, что бы такое сказать, чтобы она ничего не заподозрила…» — Тут есть… — запинаясь, продолжил Уилл. — Классный аркадный зал. И парк такой… зеленый.       Он перевел осторожный, выжидающий взгляд на мать. Джойс на мгновение замерла, а затем, к его облегчению, мягко улыбнулась. — Отлично, значит, вы не скучали, пока мы занимались мебелью? — сказала она. — Подружились с кем‑нибудь?       Вряд ли в таком городе можно было подружиться за один день, но Уилл лишь пожал плечами.. — Ну… мы видели компанию ребят на велосипедах. Но сегодня решили просто отдохнуть вдвоем. — Понимаю, — довольно кивнула Джойс.       Ужин прошел спокойно. Они обсуждали планы на ближайшие недели, говорили о том, что Джонатан в скором времени покажет ребятам их будущую школу, что там же оформят документы. Взрослые расспрашивали о городе, ведь сами еще толком не успели его изучить. Постепенно разговоры стихли, усталость взяла свое, и все разошлись отдыхать.       За окном давно стемнело.       Уилл, только что вышедший из душа, медленно укладывался спать. Волосы ещё были слегка влажными, и прохладный воздух комнаты неприятно щекотал кожу, заставляя поёжиться. Дом скрипел — не пугающе, а привычно, будто просто напоминал о своём возрасте и о том, что здесь всё ещё не до конца обжито.       Кровать стояла у стены, почти вплотную к окну. Он всегда любил спать так — рядом с источником света, пусть даже слабого. В эту ночь в комнату пробивался тусклый лунный отблеск, рассеянный и холодный. Комната находилась на втором этаже, и кроны деревьев, разросшиеся вокруг дома, почти полностью закрывали обзор улицы, скрывая её от редких фонарей. Ветви слегка покачивались от слабого ветра, отбрасывая на стены рваные, неровные тени.       Уилл уже собирался отвернуться к стене, когда заметил это. Странная тень мельком скользнула по комнате — не резкая, не чёткая, словно кто‑то прошёл слишком быстро, чтобы взгляд успел зацепиться. Она исчезла так же внезапно, как и появилась, не оставив после себя ничего, кроме неприятного холодка под кожей. Он замер.       Дыхание перехватило, и на несколько секунд в комнате повисла абсолютная тишина. Даже привычные ночные звуки будто исчезли. Уилл прислушался, стараясь уловить хоть что‑нибудь: шаги, скрип, движение воздуха. Ничего.       Сначала он попытался убедить себя, что это всего лишь игра света. Ветки, луна, усталость — всё логично. После всего пережитого ему и раньше мерещилось странное. Образы всплывали сами собой, особенно по ночам, когда мысли оставались наедине с памятью. Это не должно было удивлять. Но затем он услышал звук.       Тихий, почти неуловимый, словно случайный отголосок — лёгкий звон, напоминающий бубенчики. Не резкий и не громкий, а какой‑то… детский. Невинный. Он длился всего пару секунд, но этого хватило, чтобы сердце неприятно сжалось. Мне это не кажется… правда?       Мысль пронеслась сама собой, без разрешения. Уилл сглотнул. Пальцы непроизвольно сжались в складках простыни. Он медленно, стараясь не делать резких движений, отвернулся от окна и приподнялся, чтобы плотно закрыть его. Стекло оказалось холодным на ощупь, почти ледяным. Щёлкнул замок — слишком громко в ночной тишине.       Он снова лёг, натянув одеяло почти до подбородка, как делал это в детстве. Старался дышать ровно, глубоко, уговаривая себя успокоиться. Дом безопасен. Здесь мама. Здесь Джонатан. Здесь Оди. Всё хорошо. Но ощущение чужого присутствия не исчезало.       Наоборот — оно будто медленно сгущалось, заполняя комнату. Не конкретное, осязаемое, а давящее, будто кто‑то стоит совсем рядом, но намеренно остаётся вне поля зрения. Уилл лежал, не шевелясь, считая удары сердца. Не выдержав, он всё же приподнялся и осторожно посмотрел в окно.       Улица была пуста. Асфальт блестел в слабом свете луны, ни машин, ни людей. В соседних домах давно погас свет, и только редкие силуэты зданий вырисовывались в темноте. Всё выглядело спокойно. Слишком спокойно, будто город умер вновь, как было рано утром.       Он отпрянул назад и снова лёг, чувствуя, как веки постепенно наливаются тяжестью. Тело ныло после долгой прогулки, мышцы расслаблялись, и, несмотря на тревогу, сон медленно, но уверенно брал своё. Мысли путались, страх отступал, растворяясь где‑то на границе сознания.       Уилл провалился в неожиданно спокойное сновидение, впервые за долгие месяцы.       Всё впереди, думал он где‑то на краю между сном и реальностью. Учёба, новые знакомые, новая жизнь. Он искренне хотел верить, что всё плохое осталось позади. До начала школы оставалось меньше половины месяца, и он надеялся, что повседневность поглотит его с головой, вытеснив страхи и тени прошлой жизни.