Вас двое?

      Оскару снился дивный сон, уют вокруг него не настоящий, а лишь иллюзия, созданная мозгом. Вокруг него материализовалась его квартира в Монако – тёплая, залитая сиянием верхних ламп. Далёкий гул волн плескался где-то на краю его сознания, успокаивая и словно сюрреалистичный. Но на этот раз мир за стеклом панорамных окон был проглочен абсолютной тьмой. Исчезло не только солнце, обычно заливавшее гостиную медовым, пыльным золотом, — исчезло само море, небо, линия горизонта. Оставалась лишь чернильная, бархатная пустота, давящая на стекла с тихим, почти осязаемым напором, словно за ними плескалась не вода, а сама бездна. Но внутри квартира была островком тепла и света. Воздух здесь был густым, обволакивающим, пропитанный ароматом дорогого дерева и морской соли, осевшей на коже. Это тепло вызывало приятную вялость в мышцах, сладкую сонливость, граничащую с забытьем. Даже в ночном Монако было жарко, а во сне это тепло ощущалось как личный кокон — интимный, плотный и безопасный. Само нежное ощущение отдыха, даже во сне, придавая впечатление реалистичности выдумке.       Оскар обнаружил себя в шелковой пижаме цвета темного изумруда — той самой, невероятно дорогой и неудобно роскошной, которую в реальности он почти не носил. Ткань была прохладной и скользящей, как вода, на его обнаженном торсе; брючины мягко шуршали вокруг лодыжек, собираясь в небрежные складки. Шелк то и дело съезжал с бёдер, открывая угловатые изгибы костей таза, и Оскар чувствовал его вес, его роскошь, каждым движением. Он машинально поднес ко рту длинный ноготь, закусил его — старая, въевшаяся привычка, от которой так и не избавился, — и вышел на балкон, чтобы забрать сложенный шезлонг, убранный днем из-за призрачной угрозы дождя.       — Ландо, мог бы хотя бы пальцем пошевелить, — пробормотал он себе под нос, и в его голосе звенела привычная, натренированная насмешка. Хотя втащить легкий алюминиевый каркас обратно в гостиную не составляло никакого труда — мышцы спины лишь приятно напряглись, отозвавшись упругой волной. Он сказал это просто чтобы позлить. Потому что так они и существовали: дразнили, заводили, играли в кошки-мышки…       Ландо лежал на диване, вытянув длинные ноги, с раскрытым глянцевым журналом на коленях. В этом сне они живут вместе? Светлые зелено-голубые глаза смотрели так ласково, как может смотреть только глубоко влюбленный человек. Он считывал перемену настроения Оскара. Мягкий изгиб губ чуть приподнялся в улыбке. На нём были только домашние, мягкие бежевые брюки, сидевшие так низко на бедрах, что талия ткани едва касалась линии подвздошных костей. Грудь была обнажена, а кудри — растрепаны в том самом небрежном художественном беспорядке, от которого у Оскара всегда слегка сжималось сердце. Ландо поднял взгляд от страницы, и в его глазах вспыхнула знакомая, озорная искорка. Оскар почувствовал, как по его животу растекается теплое, сладкое удовольствие.       — Ландо, ты слышал его? — крикнул Ландо с дивана, бросив взгляд куда-то в бок.       Оскар нахмурился. По затылку, словно ледяной палец, пробежал холодок. С кем это он говорит? Кому, блять, еще может…       И тогда его пронзило. Резко, остро, словно удар тонкой иглой в основание черепа. Оскар медленно, с почти болезненным напряжением в шее, обернулся через плечо. Пульс загремел в ушах глухим, тревожным барабанным боем.       Потому что в арочном проеме, прислонившись к косяку и скрестив на груди руки, стоял другой Ландо. Абсолютно, до мурашек идентичный. Те же самые темные, вьющиеся волосы, та же ухмылка, играющая на губах. Та же обнаженная, гладкая грудь и те же мягкие бежевые брюки, низко сидящие на бедрах. Два. Их было двое.       Оскар не покраснел. Он не почувствовал ни капли смущения. Он давно смирился с тем, что его сны — это параллельная вселенная, где законы физики и логики — лишь декорации, а правят бал подсознательные фантазии. Но такое… Такое было ново даже для него. Он видел Ландо во снах бесчисленное количество раз — целовал, касался, любил его — но никогда не видел его размноженным. Это было абсурдно. Нелепо. И все же — вот они.       Оскар устало выдохнул, позволив плечам опуститься. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул с одной фигуры на другую.       — У этого волосы кудрявее, — наконец произнес он, указывая подбородком на Ландо на диване. Голос его звучал ровно, почти скучающе. — Разбирайтесь сами, кто из вас оригинал.       Оба Ландо моргнули, почти синхронно, и выражения их лиц сменились с уверенности на чистейшее негодование. Оскар почувствовал острый, сладкий проблеск удовлетворения. Он устроился на противоположном конце широкого дивана, подобрав под себя ноги, и откинулся на подушки с видом ленивого, пресыщенного зрителя. Он изучал их, словно редкий, диковинный экспонат — две копии одного шедевра.       — А у этого, — добавил Оскар, легким движением пальца указывая в воздух. — пресс… выразительнее, — Конечно, это была наглая ложь - они были зеркальными отражениями, до последней веснушки, до малейшей тени на ребрах. Но ему просто хотелось увидеть, как отреагирует эта двойная система.       И он не был разочарован. Ландо на диване выпрямился, едва заметно подав грудь вперед, и по его лицу поплыла довольная, самовлюбленная ухмылка. — Видишь? Я же говорил.       Ландо в дверях фыркнул, оттолкнулся от косяка и сделал несколько шагов вглубь комнаты. — Бля, да мы же один и тот же человек!       — Ой, правда? — парировал первый, и в его тоне зазвенела притворная, игривая надменность. — Потому что мне кажется, Оскар явно выделяет меня.       — Он ничего такого не говорил, — голос второго Ландо стал громче, в нем зазвучали нотки азарта. — Он сказал, что у меня пресс круче! Это комплимент!       — Или он тебя утешает? — первый Ландо склонил голову набок, улыбка его стала шире и опаснее. — Иди поплачь в спальню, мы тебя не побеспокоим. Эмоции, всё понимаю.       Оскар откинулся на спинку дивана, подперев щеку ладонью, и наблюдал за их перепалкой, едва сдерживая довольную улыбку. Он чувствовал себя превосходно. Он был богом этого маленького, абсурдного мирка, режиссером этого сюрреалистичного спектакля. И ему это нравилось. Нравилось, как они спорят из-за него, как ловят его взгляд в поисках одобрения, как их внимание, тяжелое и двойное, давило на него сладкой гирей. Это была власть в чистейшем, самом опьяняющем виде.       — Оскар, — второй Ландо откликнул его, поднимая подбородок почти отчаянно. — Скажи ему. Скажи, что у меня пресс лучше.       — Оскар, — перебил второй, сделав шаг ближе. Его голос упал до интимного, теплого бормотания, предназначенного только для него. — Ты же знаешь правду. Не слушай его.       Губы Оскара дрогнули, в уголках глаз собрались лучики озорства. Он сделал вид, что задумался, наклонив голову. — Ну... Сложный выбор. У каждого из вас, несомненно, есть свои… достоинства.       — Достоинства? — первый Ландо фыркнул с преувеличенным возмущением. — Оскар, ну же! Будь конкретнее! Это важно!       Второй Ландо рассмеялся — смех вышел низким, бархатным и теплым, как коньяк. Он опустился на диван рядом с Оскаром так близко, что их бедра соприкоснулись, а шелк пижамы зашелестел. — Важно только для нытиктов в твоём лице.       — Я и есть ты, долбаёб!       — Говоришь на меня, переводишь на себя!       Улыбка Оскара расплылась, и он почувствовал, как с другой стороны диванный матрас подался под новым весом. Первый Ландо устроился справа, зажав его в тиски из двух одинаковых тел. Их тепло, чуть отличающееся по температуре, прижалось к его бокам. Оскар почувствовал, как сердце заколотилось чаще, а в груди затянулся тугой, сладкий узел из желания и предвкушения.       — Оскар, он меня обижает, — первый Ландо понизил голос до конспиративного шепота, положив ладонь на колено Оскара, надул губы и подбородок лёг на плечо. Шелк под его пальцами был тонкой, хрупкой преградой. Его большие пальцы медленно, размеренно чертили круги чуть выше колен Оскара, каждое прикосновение посылало искры по его позвоночнику. Кожа чуть покраснела из-за покруживаний пальца. От этого чувстивтельного соблазнения Оскар едва сдержал звук, зажатый у него в груди, слишком отчаянно напоминающий стон от возбуждения.       Дыхание у Оскара перехватило. Его взгляд, словно пойманная птица, метнулся между двумя идентичными лицами. Тяжесть их полного внимания давила на него, опьяняла. Он втянул воздух через плотно сомкнутые губы, стараясь не выдать своих чувств. — Л-ландо, — прозвучало не убедительно. — не обижай Ландо, — сказад он едва слышно, и его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. — Это для меня… ново.       — Ново? — второй Ландо коснулся пальцами его челюсти, мягко, но неумолимо развернув его лицо к себе. Его взгляд был темным, бездонным. Два Ландо было… Невероятно, неоспоримо реален в логике сна. Его руки – большие, тёплые, до боли знакомые – крепко сжимали бёдра Оскара, их жар обжигал тонкую ткань штанов. — Оскар, тебе нова наша ссора или апгрейд во сне?       Оскар рассмеялся коротким, сдавленным смешком, и почувствовал, как рука первого Ландо скользнула выше по его бедру. Его большая руки поднялись выше, и пальцы коснулись внешней стороны коленей Оскара. Он проследил за своими пальцами взглядом. Уголок губы поднялся в хитрой, понимающей ухмылке. Он чувстовал дрожь тела под собой, как медленно напрягаться мышцы. Ландо поднял глаза из под тёмных ресниц. О, Оскару нравится. Шелк зашелестел, а под ним по коже пробежала целая россыпь мурашек. — Апгрейд, — хрипло повторил он. — Да. Верно.       — Расслабься, — губы первого Ландо почти коснулись его уха, горячее дыхание обожгло кожу. Оскар вздрогнул, все его тело на мгновение окаменело. Он отчаянно сжимал запястье Ландо, когда руки британца поползли выше. Его пальцы впивались в тёплую кожу, словно пытаясь удержаться в реальности — или в той извращённой её версии, которую создало его подсознание.       — Мы тут, — одновременно прошептали тёплые губы в уши Оскара с двух сторон.       Но Оскар не собирался так просто сдаваться в эти сладкие, двойные объятия. По крайней мере, не сейчас и не так легко.       Спокойствие Оскара было обманчивым, как гладь перед бурей. Он поднялся плавно со своего места, но в этой плавности чувствовалась сдерживаемая сила. Его взгляд, скользнувший сверху вниз, пригвоздил на место двух мужчин — в нем читался не просто интерес, а аналитический, охотничий азарт. Его обнаженная грудь поднималась в размеренном дыхании, а шелк пижамных штанов, едва держась на бедрах, шелестел при каждом заметном движении. Он переступил с ноги на ногу, и эта небрежная поза лишь подчеркивала его доминирование.       — Кто дал вам право трогать меня? — прозвучало тихо, но в тишине слова прозвучали как хлопок бича. Ландо остолбенели, их руки замерли в неловком, внезапно ставшем кощунственным прикосновении.       Реакция была мгновенной и совершенной. Первый Ландо замер, лишь раз моргнув, и самоуверенность с его лица спала, как маска, обнажив настороженную пустоту. Рука второго Ландо сама собой опустилась по шву штанов — жест автоматический. А во взгляде, устремленном в сторону, вспыхнуло и погасло нечто густое и сладкое: глубокая, животная покорность.       И это было… восхитительно. По телу Оскара пробежал не просто озноб, а резкий, опьяняющий разряд. Власть. Она сгустилась в воздухе, как пар после горячего душа, пульсирующая и осязаемая. Он держал ее в своих руках. Власть растянуть эту тишину до щемящей боли. Власть заставить их жаждать — его взгляда, его слова, его милости.       Медленно, с театральной небрежностью, он приподнял бровь, склонив голову набок. Его взгляд, тяжелый и томный, принялся неторопливо изучать их — скользя от напряженных челюстей к скованным пальцам, смакуя каждую деталь их замешательства. — Вам только предстоит заслужить мое внимание, — голос его был легким, шелковистым, но каждый слог отдавался тихим щелчком хорошо отлаженного механизма. — Так что присядьте. Двое из ларца, одинаковых с лица.       Детская дразнилка в его устах переродилась. Она звучала тихо, вкрадчиво и властно, обволакивая слух ядовитым медом. Это был и вызов, брошенный на грани оскорбления, и однозначный призыв к покорности. А может, просто холодное любопытство: Насколько глубоко можно зайти? Где рождается бунт? И по тому, как оба Ландо синхронно выпрямили спины, а в глубине их одинаковых глаз потемнело, словно вода в заброшенном колодце, Оскар понял — они приняли и вызов, и условия.       Первый Ландо с небрежной грацией развалился на спинке дивана, скрестив руки на груди. Уголок его рта дрогнул, рождая не ухмылку, а оскал — хищный и заинтересованный. — Заслужить, говоришь? — повторил он, и в бархате его голоса заиграли веселые, опасные искорки. — Интригующе. А каковы… условия контракта?       Второй Ландо не ответил сразу. Он лишь наклонил голову, и его взгляд, медленный и пристальный, как поглаживание, осмотрел каждую родинку на груди Оскара. Он изучал биение пульса в яремной впадине, узор веснушек на ключице, отчетливые мышцы пресса, то, как тонкий шелк пижамы, повинуясь каждому микродвижению бедер, то ложился мягкой складкой, то натягивался, обрисовывая линию тела с дразнящей точностью.       — Мне кажется… — его голос опустился до теплого, интимного бормотания, едва различимого в тишине, — Оскару нравится наблюдать, — Он сделал паузу, позволив взгляду окончательно задержаться. Этот вывод Ландо сделал лишь более детальнее осмотрев складки штанов Оскара. То, как непреднамеренно они спадали, обосабляя узел. От этого у обоих Ландо кровь закипела в венах, у обоих потянулись животы. И синхроно они облизали уголок губ.       Дыхание у Оскара спёрлось где-то под самой грудной клеткой, пульс застучал в висках настойчивым, первобытным ритмом. По низу живота разлился густой, сладкий жар, но он заставил лицо оставаться маской спокойствия — лишь легкий блеск в глазах и чуть более глубокие вдохи выдавали внутренний шторм. Они не просто поняли. Они играли. И теперь спектакль мог начаться по-настоящему. — Возможно, вы правы, — признал он ровным, чуть охрипшим голосом. И увидел мгновенную реакцию: ухмылка первого Ландо растянулась, обнажив белизну зубов, а глаза второго потемнели, наполнившись темным, ненасытным голодом, от которого по коже побежали мурашки.       Его вызов повис в воздухе — тяжелый, многозначительный, наэлектризованный тишиной. На мгновение оба Ландо застыли, будто два зеркальных отражения, пойманные в ловушку его воли. Затем первый Ландо рассмеялся — смех вышел низким, бархатным и теплым, будто мед, и он откинулся на спинку, широко раскинув руки вдоль неё. А пальцы уже ползли к своему двойнику. — Хорошо, хотите представление? Вы его получите.       Губы второго Ландо изогнулись в медленной, хищной улыбке. Он повернулся к своему отражению, и его рука легла тому на плечо не просто так — это был властный, обладающий жест. — Посмотрим, чья игра окажется убедительнее, — Пальцы играли на акрамионе ритм, словно игра на пианино. Их движения были дразнящими. Они знали что Оскар смотрит и добавляли в каждый свой жест больше порочного смысла, чем это было на самом деле.       И пока Оскар наблюдал, почти не дыша, с каждой клеткой тела трепеща от предвкушения, они начали. Два Ландо притянулись друг к другу, их движения были нарочито медленными, размеренными, дразняще-театральными. Рука первого поползла вверх по руке второго — не просто скользила, а исследовала: пальцы обводили рельеф бицепса, задерживались на внутреннем сгибе локтя, где пульсирует жилка. Второй Ландо резко вдохнул, и его взгляд, темный и блестящий, метнулся к Оскару — не за разрешением, а для оценки, проверки эффекта.       Их губы прикоснулись к друг другу, но не в поцелуе, а словно в обмене дыхания. Открытые рты ловили горячий воздух в себя, а губы маняще мялись под напором.       Во рту у Оскара пересохло, сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки. Он впился ногтями в собственные ладони, заставляя себя оставаться недвижимым, лишь наблюдать, даже когда все его существо рвалось вперед — прикоснуться, почувствовать, присоединиться. Потому что это была плоть от плоти его самой дерзкой мечты. Его тайная фантазия, вдруг обретшая дыхание и тепло. И он был полон решимости выпить эту сцену до последней капли, насладиться каждой мучительной, восхитительной секундой.       Голова второго Ландо поднялась, обнажая натянутый изгиб шеи, а губы первого Ландо притронулись к ней — не поцелуй, а скорее горячее, влажное прикосновение, пауза. И Оскар услышал тихий, прерывистый стон, вырвавшийся у второго, увидел, как его глаза закрылись, обнажив еще большую часть горл, а всё тело изогнулось в этом прикосновении, как лук, готовый выпустить тетиву. Как большие и темные руки схватили влажные кудри с двух сторон за затылке, накручивали на пальцы. Губы первого Ландо медленно скользили по шее второго, его язык обводил пульс. Он точно захихикал, высунув язык сливал каждую каплю пота, словно это было жидкое золото. Его руки сами скользнула вверх по груди второго Ландо, пальцы растопыривались по теплой коже, поглащая как можно больше площади.       Оскар не мог их остановить. Он физически не мог. Его ноги будто вросли в пол тяжелыми корнями, дыхание стало поверхностным и рваным — короткие, шумные вздохи, которые никак не могли наполнить грудь воздухом. Он завороженно смотрел, а в голове был рой мыслей. Он бросал вызов, ожидая состязания, спора, борьбы за его милость, где он оставался бы вожделенным призом в центре арены. Но это? Это было нечто совершенно иное, непредсказуемое и захватывающее. Что за место того, чтобы соблазнять его порочными поцелуями, шёпотом в ухо, они по итогу... И он не мог отвести взгляд. Даже мысль о том, чтобы прервать это, рассыпалась, не успев сформироваться.       Он чувствовал себя… странно. Не смущенно и не неловко, а отстраненно-странно, будто он и вовсе был лишний. Это была его мечта, вышитая из тончайших шелков фантазии, но ткань теперь рвалась и переплеталась по новым, неподконтрольным ему законам. Два Ландо играли не для него — они играли друг с другом. Их движения струились в синхронном, неторопливом ритме, тела сливались в единый, дышащий силуэт, и Оскар, парадоксальным образом, чувствовал себя незваным зрителем, вуайером в собственном сне. Это было его творение, вырвавшееся из-под пера и живущее своей собственной, ослепительной жизнью.       И он не хотел это останавливать. Блять, он не мог. Он сжал кулаки до хруста в костяшках, впиваясь ногтями в влажные от пота ладони, заставляя себя дышать и смотреть, даже когда сладкий, тугой жар раскалял низ живота, а все тело ныло от такого острого, неутоленного желания, что это граничило с болью.       И тогда рука второго Ландо, плавная и неумолимая, скользнула к подбородку первого. Пальцы мягко, но властно приподняли его лицо, развернув навстречу себе, а их губы встретились в реальном поцелуе — что-то внутри Оскара треснуло.       Это не было стремительным захватом. Это было медленное, обдуманное погружение. Сначала просто соприкосновение — теплое, пробное, губа к губе. Затем легкое движение: губы первого Ландо слегка приоткрылись под нежным, но уверенным нажимом. И тогда начался настоящий танец.       Второй Ландо не просто целовал — он исследовал вкус и форму. Его верхняя губа скользнула вдоль чувствительной каймы губ партнера, заставив того едва слышно вздохнуть прямо в общий рот. Кончик языка появился на мгновение — легкое, влажное прикосновение к сомкнутым губам, просьба о входе. И получив его, он вошел не спеша, не вламываясь, а заполняя собой пространство, как мед, заливающий ложку.       Их дыхание смешалось, став горячим и влажным. Язык второго Ландо провел медленную, томную линию по внутренней поверхности верхней губы первого, вызвав у того глухую дрожь в плечах. Движения были ритмичными и глубокими: плавные, всасывающие касания, когда губы мягко смыкались вокруг языка партнера, едва заметные покусывания нижней губы, сменяющиеся нежным, но жадным сосанием. Язык первого Ландо, наконец, ожил, отвечая тем же — не борьба, а сложное, интимное переплетение, скольжение и игра, где каждый влажный звук, каждый прерванный вдох казались невероятно громкими в тишине комнаты.       Это был поцелуй всепоглощающий и самоценный, целый отдельный мир, развернувшийся на расстоянии вытянутой руки от Оскара. Мир, в который у него не было пропуска. От этого зрелища, одновременно нестерпимо эротичного и глубоко интимного, в Оскаре что-то окончательно и бесповоротно сломалось, уступив место новому, темному и жаждущему восторгу.       Воздух вырвался из легких Оскара тихим, беспомощным стоном. Грудь сжало стальным обручем, колени подкосились, заставив тело качнуться в легком, пьяном раскачивании. Причина была проста и невыносима одновременно — это был Ландо. Два его отражения, два воплощения одного желания, теперь слились в одном медленном, сладком пожатии. Это зрелище было не просто эротичным — оно было сокрушительным. Оно не возбуждало, а крушило все внутренние барьеры, обнажая самую первобытную, жаждущую часть его души.       Рука первого Ландо, будто прочитав его мысли, скользнула ниже. Пальцы не просто коснулись, а обвели пояс на брюках второго, медленно, с почти невыносимым натяжением прочертив линию вдоль таза. И второй Ландо ответил — его стон, глухой и влажный, растворился прямо в поцелуе, а все его тело выгнулось дугой, пальцы впились в ткань рубашки на плечах партнера. В этот миг Оскар почувствовал — не услышал, а именно почувствовал физически — как внутри него с сухим треском ломается последняя, хлипкая перегородка. Самоконтроль, гордость, осторожность — все это утекло сквозь пальцы, как горячий песок.       Он сделал шаг вперед. Не порывистый, а медленный, будто пробиваясь сквозь густой сироп. Его движение было столь же нерешительным, сколь и неизбежным. И они отреагировали мгновенно. Губы разомкнулись с тихим влажным звуком, и два темных, абсолютно идентичных взгляда устремились на него. Именно этого они и ждали. К этому и вели. Их глаза были черными безднами с расширенными зрачками, и в них пылал не просто голод — а хищное, всепоглощающее требование. В этом взгляде он был не наблюдателем, а единственной целью, последним недостающим элементом.       — Оскар… — его имя сорвалось с губ Ландо (какого именно? уже не имело значения) хриплым, налитым желанием шёпотом. Рука, та самая, что только что касалась другого, протянулась к нему. Ладонь была открыта — жест одновременно и приглашающий, и повелевающий. — Иди сюда.       Дыхание Оскара стало неровным, прерывистым, грудь тяжело вздымалась, будто после долгого бега. Он заставил себя покачать головой, и даже этот простой жест потребовал титанического усилия. — Нет, — его собственный голос прозвучал чужим, сорванным до хрипоты. — Продолжайте. Покажи мне.       Губы второго Ландо изогнулись в медленной, знающей ухмылке. Он повернулся обратно к своему двойнику, и его рука легла на грудь первого, ладонь скользнула вниз, ощущая биение сердца сквозь тонкую ткань. — Ты слышал его, — произнес он тихо, и в его словах была леденящая сладость. — Он хочет зрелища до конца.       И они послушались. На этот раз их поцелуй был не исследованием, а захватом. Глубоким, властным, безвоздушным. Руки блуждали уже без прежней театральности — сжимали, притягивали, срывали складки одежды. Тела прижимались так плотно, что между ними, казалось, не оставалось места даже для света. Слышно было, как сбивается их дыхание, как на переносицах, под сросшимися темными бровями, выступают капли пота. Оскар наблюдал, и пульс его колотил в висках тяжелым молотом, а все тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью от желания, настолько острого, что оно застилало взгляд туманной пеленой. Он чувствовал, как тонет, как воздух в комнате стал густым, как расплавленный мед, тяжелым и трудным для вдыхания. Он не мог отвести взгляд. Он почти не мог дышать. Бёдра невольно дернулись вверх. Давление, жар, сводящий с ума зуд стали невыносимыми, словно оголённый провод пронизывал каждый нерв. Его пальцы задрожали, каждый слог выходил выбрирующим.       И тогда рука первого Ландо вплелась в темные волосы второго — не ласково, а властно, с легким, но ощутимым натяжением. Второй Ландо вскрикнул — коротко, резко, выгнув шею, и это движение, это подчинение послало по коже Оскара резкий, электрический разряд, пробежавший от затылка до самых пяток.       — Оскар… — на этот раз голос принадлежал второму. Он обернулся, и его взгляд, затуманенный и сияющий, был полон немой, отчаянной мольбы. — Пожалуйста…       — Прикоснись к нам, — поддержал первый, его голос звучал как низкий, хриплый гул, почти с отчаянным хныканьем. Он не просто протянул руку — он захватил. Его пальцы обхватили запястье Оскара, и это прикосновение было шокирующе горячим, живым и неумолимым. Он притянул Оскара к себе, к их сплетенному теплу. — Ты нужен нам. Сейчас.       Дыхание Оскара стало рваным и частым, в груди теснилось горячее, тугое пятно — не боль, а скорее сладкая, невыносимая теснота. Он позволил, чтобы его притянули, позволил своему телу опуститься в мягкую бездну дивана, зажатую между двумя островами одинакового тепла. Их руки нашли его мгновенно — прикосновения были не просто обжигающими, а испепеляющими, прожигающими тонкий шелк пижамы и оставляющими невидимые отпечатки на коже. Оскар почувствовал, как последние бастионы самообладания рушатся, как каменные стены, подточенные морем. Он падал, и в этом падении была вся сладость мира.       Потому что это был его мир. Его кривое, прекрасное убежище. Его всё. И в этот миг, под тяжестью двух пар рук и двух одинаковых, жаждущих взглядов, этого было более чем достаточно.       Но сдаваться без условий было не в его правилах. Оскар резким, точным движением отстранил руку первого Ландо, которая уже тянулась к его лицу. Его пальцы сомкнулись на запястье мужчины — хватка была стальной, собственнической, полной немого вопроса — Кто тебе позволил? — Одновременно всем телом, медленно и плавно, как хищник, меняющий цель, он развернулся ко второму Ландо. Свободная рука взметнулась и впилась в темные кудри, пальцы сплелись с прядями не для ласки, а для владычества — он потянул, сильно и безжалостно, заставляя того запрокинуть голову.       Дыхание второго Ландо оборвалось, глаза расширились, обнажив темную, бездонную пустоту зрачков. И Оскар почувствовал прилив силы — опьяняющей, головокружительной — при виде этой внезапной уязвимости, этого немого, отчаянного ожидания.       Оскар пригнулся ниже, пока их лица не разделяли сантиметры. Его взгляд, темный и неумолимый, как ночное море за окном, впился в глаза другого. Он не стал целовать его. Вместо этого он медленно, с непереносимым садизмом, провел кончиком языка по нижней губе Ландо, собрал каплю влаги, потом скользнул к подбородку, оставив холодную, влажную полосу. Он намеренно избегал самого главного — его губ. Дыхание второго Ландо превратилось в короткие, горячие выдохи, все его тело содрогалось мелкой, предательской дрожью. Он пососал челюсть, оставляя сильный влажный след за собой. Лёгкая щетина Ландо царапала более гладкую кожу Оскара, но он был только рад этому. С каждый движением губ - всё тело приводилось в движение.       — Умоляй, — прошептал Оскар. Его голос был низким, бархатным и абсолютно беспощадным. Пальцы в волосах Ландо снова сжались, потянули ровно настолько, чтобы вызвать тихий, сдавленный стон.       Глаза второго Ландо закрылись, губы приоткрылись в беззвучном крике. Его руки впились в плечи Оскара, цепляясь, моля о твердости. — П-пожалуйста… — вырвался у него сдавленный шепот, и этот звук, этот сломленный, дрожащий тембр прошелся по нервам Оскара электрическим разрядом. — Пожалуйста, Оскар. Мне нужно…       — Что именно тебе нужно? — перебил Оскар, его тон был сладким, как яд. Он снова дернул за волосы, сильнее, и второй Ландо издал хриплый, безудержный стон, в котором смешались боль и наслаждение.       — Ты, — выдохнул он, резко открыв глаза. И в этом взгляде не осталось ни игры, ни вызова — только голый, всепоглощающий голод, отчаяние и та самая, неприкрытая любовь, которую они так редко позволяли себе показывать. — Только ты. Мне нужен ты.       В груди Оскара что-то перехватило, сжало горло тугой петлей. Потому что это был Ландо. Настоящий, единственный, воплощенный здесь в двух телах. Человек, которого он любил до боли в костях, которого желал до потери рассудка. И слышать эту мольбу, видеть это отчаяние — было непереносимо и сладостно одновременно. Что-то внутри него, последний ледяной осколок сдержанности, с треском поддалось.       Оскар наклонился и, наконец, позволил их губам встретиться. Этот поцелуй был не соединением, а поглощением. Он не яростно ворвался, а вошел, как хозяин, помня о дразнящей жестокости минуты назад. Он мягко, но властно прикусил нижнюю губу Ландо, потом позволил своему языку скользнуть внутрь, завладевая вкусом, пространством, самим его дыханием. Второй Ландо простонал прямо ему в рот, его тело обмякло, сдаваясь волне за волной, а пальцы впились в шелк на спине Оскара, пытаясь притянуть его еще ближе.       И в этот момент Оскар почувствовал на своей шее другое прикосновение. Губы первого Ландо прижались к чувствительной коже у самого уха, горячие и влажные, а зубы легонько, предупреждающе сомкнулись на ней. Оскар резко прервал поцелуй, его дыхание споткнулось. Он повернул голову и встретился взглядом с первым Ландо.       В этих глазах бушевала ревность. Темная, горячая, почти осязаемая. Зрачки сузились, челюсть была напряжена. — Ты… ревнуешь? — прошептал Оскар, и в его голосе, хриплом от поцелуя, заплясали знакомые дразнящие нотки. Уголок его губ дрогнул в усмешке. Он разжал пальцы в волосах второго Ландо и всем телом развернулся к первому, отодвигая второго, но не отпуская его полностью — их бедра все еще соприкасались.       Первый Ландо коротко, резко вдохнул. Его взгляд прилип к губам Оскара — воспаленным, влажным, сияющим от чужой слюны. — Сильнее всего на свете, — выдохнул он прямо в это влажное пространство между ними, и его голос звучал как признание и как угроза.       Оскар не заставил себя ждать. Он закрыл последнюю дистанцию, и их губы слились. Этот поцелуй был другим — не поглощающим, а исследующим, медленным и размеренным, полным немой борьбы за главенство. Руки первого Ландо мгновенно обвили его талию, притягивая с отчаянной силой, стирая последние следы разума. Оскар отпустил его запястье, и теперь его руки, наконец свободные, опустились на тела обоих мужчин. Его ладони легли на их бока, пальцы растопырились, чтобы ощутить тепло кожи каждой линии мускулов, каждую впадину ребер, каждый изгиб таза. Он касался их обоих одновременно, стирая границы, владея ими обоими, даже пока его собственный мир сужался до точки пламени там, где губы первого Ландо двигались против его губ, а дыхание второго жгло ему плечо.       Первый Ландо целовал иначе — не исследовал, а завоевывал. Его поцелуй был глубже, напористей, в нем чувствовалась вся та яростная ревность, что тлела в его взгляде. Оскар почувствовал, как его собственное тело отозвалось мгновенной, предательской капитуляцией: сердце забилось чаще, в груди защемило острой, невыносимой тоской по чему-то, что уже держал в руках. Ладони первого Ландо скользили по его обнаженной груди, и каждый палец казался раскаленным, оставляя на коже невидимые траектории — он обводил контуры грудных мышц, скользил по ребрам, находил чувствительные соски, и Оскар вздрагивал, его тело непроизвольно выгибалось навстречу, предавая собственную сдержанность.       Но второй Ландо не собирался оставаться в тени. Его губы, более мягкие, но не менее настойчивые, нашли бьющийся пульс на шее Оскара. Это не были просто поцелуи — это было таинство: он припадал к коже горячим, влажным прикосновением. Влажные открытые поцелуи, перемежая их острыми укусами. Оскар вздрогнул, когда зубы легли чуть ощутимее. Он резко вскинув голову, и его тело содрогнулось в этом двойном плену — властных губ спереди и дразнящих зубов сбоку.       Первый Ландо оторвался, его дыхание было тяжелым, сдавленным. Он смотрел на Оскара, и в его глазах бушевала настоящая буря — желание, граничащее с отчаянием, ярость от того, что он не единственный, и мольба, которую он не мог выразить словами. — Оскар… — его голос сорвался в низкий, хриплый шепот, в котором дрожали все эти эмоции. — Я...       — Тсс, — Оскар прижал палец к его опухшим губам, чувствуя, как тот дрожит. Он повернул голову ко второму, чья рука уже скользнула ниже пупка, ладонь жарко прижалась к низу живота. — Я хочу вас обоих. Сейчас. Понятно?       Его слова, низкие и влажные, повисли в воздухе, сгустив его. И они поняли. Их прикосновения тут же потеряли последнюю нерешительность. Они прижали его с двух сторон, и Оскар почувствовал сквозь ткань их твердое, настойчивое возбуждение, упирающееся в его бока. Он был зажат, окружён ими, их жаром и тяжестью.       Первый Ландо снова налетел на его рот, а пальцы второго, не мешкая, стягивали край пижамных штанов. Шёлк с неприличным шорохом сполз с бёдер, собираясь у его ног, и Оскар ахнул от контраста прохладного воздуха и пылающей кожи.       — Можно? — просипел второй Ландо прямо в его ухо, и его рука уже обхватила Оскара, движение было уверенным, лишённым всякой нежности, лишь чистый, грубый расчёт.       — Да, блять, да, делай уже, — выдохнул Оскар, и сознание поплыло. Первый Ландо притянул его ещё ближе к себе спиной, и Оскар почувствовал каждую деталь его тела, пригвождённого к себе.       И тут первый Ландо заговорил, его губы скользили по уху Оскара, а голос звучал низко, насмешливо и полновластно. — Смотри на него, Оскар. Смотри, как он тебя хочет. Как он на тебя смотрит, будто готов проглотить целиком. — Его рука грубо провела по животу Оскара, указывая жестом вниз. Большая ладонь надавила на пупок и царапала линию тонких волос ниже.       Второй Ландо опустился перед ним на колени. Его дыхание, горячее и влажное, обожгло кожу. А его открытые чарующие глаза смотрели на Оскара снизу вверх, вызывая у того еще один отчаянный вой в груди и жалобное скуление. Они были тёмные, расширенные, полными абсолютного, рабского голода. Его губа нашли его бедро, целуя кожу там, его язык обводил четкую линию кости.       — Смотри, — хрипло приказал первый Ландо. И Оскар смотрел, заворожённый. Ощущение было ослепительным, влажным, неумолимым. Волна накатила от самого основания позвоночника, вырывая из горла прерывистый, хриплый крик.       Первый Ландо вцепился ему в плечо зубами, его руки сжимали Оскара за бедра, прижимая к себе. Мир сузился до двух ртов на его теле — одного жесткого и требовательного спереди, другого — медленного и губительно умелого внизу. Контроль рухнул. Оскар мог только хрипеть, его пальцы впились в волосы второго Ландо, а голова откинулась на плечо первому. Это было грубо, влажно, откровенно. Он дрожал, до боли сжав кудри в кулаках. Но Ландо снизу лишь подчинился.       Его щека ударилась в лобок Оскара, а нос почти утыкался во влажный твердый член. Кончик касался его длины, чувствуя натуральный запах вспотевшей кожи. Рука второго Ландо медленно двигалась, его хватка усиливалась, взяв Оскара в руку. Прикосновение было твердым, целенаправленным, и Оскар почувствовал, как подкосились его колени, почувствовал, как руки первого Ландо крепче обняли его, поддерживая. И это ощущалось ещё хуже - ты не просто таял от любви и страсти твоего любимого человека снизу, но и чувстовал себя ужасно неловко от того, что за вами наблюдает кто-то еще. Что Ландо прямо сейчас, целуя шею Оскара, так же смотрит вниз, на себя же на коленях. Жар разливался внизу живота. Все его внутренности тянут вниз.        — Пожалуйста, — прошептал Оскар едва слышным голосом, и взгляд второго Ландо, темный и напряженный, встретился с его взглядом. Ландо снизу открыл свой рот, по часовой проводя языком по головке члена Оскара, скользя по гладкой её части и постепенно цепляя более широховатую. Верхняя губа перекатилась, когда Ландо взял его, закрыв нижний ряд зубов языком. Он сдавленно простонал, ресницы затрепетали. Его плечи расслабились.       — Что «пожалуйста?» — спросил второй Ландо насмешливым тоном, и Оскар почувствовал прилив разочарования и потребности . Жара, влажность, давление — это было слишком, слишком подавляюще, и Оскар почувствовал, как его тело выгнулось, почувствовал, как руки первого Ландо сжали его талию, удерживая его. Если бы не он, то он точно упал. Зато руки сильнее надавили на голову Ландо, от чего тот глубже взял его в рот. Колени сводил вместе, узлы тела сжались.       — Бля, Ландо, — выдохнул Оскар, голос его дрожал. Он не понимал на чем сконцентрироваться.       — Какой из? — парировал ему шёпот в ухо.       Второй Ландо нашел свой ритм — не безжалостный, но неумолимый, как прибой, накатывающий на берег. Каждое движение было глубоким и властным, выстраивающим внутри Оскара тихую, растущую симфонию напряжения. Жар в его низу живота был уже не пламенем, а полной, тягучей магмой, готовой к извержению. Тело его стало струной, натянутой до предела, а дыхание превратилось в прерывистые, мелкие вздохи, которые вырывались сами, без его воли. Его пальцы, вплетенные в темные волосы второго Ландо, чувствовали, как под ними изгибается шея в такт этому древнему, влажному танцу.       — Я… я не могу… — выдохнул Оскар, и его голос был тонким, почти прозрачным, готовым рассыпаться.       И тут вмешался первый. Его ладонь, теплая и твердая, мягко, но неотвратимо приподняла подбородок Оскара, заставив оторвать взгляд от темени второго Ландо и встретиться с его глазами. В них не было грубой ревности — только глубокая, бездонная нежность и тихое торжество.       — Оскар, любимый, — прошептал он, и его голос был похож на шелест шелка в полной тишине. — Мы тут, — он поцеловал его в подбородок, прикусывая кожу.       И Оскар отпустил. Не сломался, а растворился. Волна нахлынула не сокрушительным ударом. Дрожь поднялась от самых пят, застряв в животе, груди, уперевшись в горло, пока всё его существо не окаменело в моменте и не рухнуло всё в одночасье. Зрение расплываясь в золотых и алых всполохах за закрытыми веками. Его тело выгнулось в немой, прекрасной арке, а из сомкнутых губ вырвался не стон, а долгий, дрожащий выдох — звук окончательного падения.       Второй Ландо не отстранился сразу, а замедлил движения до едва уловимых, продлевая каждый трепетный отзвук наслаждения, пока Оскар не почувствовал, что тает, как сахар в горячем чае, теряя форму и плотность. Он сам выгнулся, потянувшись шеей вперёд, чувствуя, как горло забивается.       Когда последняя дрожь утихла, Оскар безвольно опустился на первого Ландо, его тело стало тяжелым и податливым, как теплый воск. Грудь вздымалась глубоко и медленно. Второй Ландо мягко отстранился. Его губы, влажные и улыбчивые, блестели в полумраке. Он спокойно вытер ладонь о шелк штанов, а потом облизнул губы. Он сам отпустил свою голову вниз и стал тяжело дышать через рот, опираясь на свои блестящие от пота руки. Бицепсы напряглись, а вены на руках вздулись до локтя, образовав целую паутину.       Над головой Оскара раздалось тихое фырканье. Первый Ландо, чью грудь служила ложем для их партнёра, покачал головой, глядя на своего двойника. — Великолепное зрелище, — произнес он с преувеличенной серьезностью. — Настоящий мастер перформанса. Аплодисменты.       Второй Ландо, все еще стоя на коленях, медленно поднял голову. Кудри влажными завитками падали ему на лоб. Он устало дышал и диафрагма жадно расширялась и уменьшалась. Он точно так же фыркнул (как никак один и тот же человек) — Завидуй молча. В прошлый раз ты так же говорил, когда тебе снова не уделили внимания       — Он просто любит оставлять сладкое напоследок! — парировал первый, почти защищающимся голосом, словно обиженный. Он обнял Оскара за живот, а тот лишь по очереди открывал и закрывал глаза, слушая этот диалог фрагментами. Каждый их аргумент напоминал детский спор. — А ты просто как не вкусная шоколадка.       — Вот как? Может ты просто реально ничего не умеешь, кроме как пиздеть языком? — Второй заправил волосы назад, но капли влаги скатились по его пальцам.       — Сам ты пиздабол!       Их перепалку режет низкий, хриплый голос, полный ледяной ярости. Оскар не кричит. Он говорит тихо, но так, что каждый слог впивается как игла. — Рты. Закройте. Оба ваши грязных, болтливых рта, — Он многозначительно посмотрел на Ландо снизу.       Тот тут жезамирает, его бравада мгновенно сдувается, сменяясь мгновенной, животной покорностью. Он машинально, быстрым и стыдливым движением, проводит тыльной стороной ладони по своим влажным, действительно фантомно грязным губам, словно пытаясь стереть следы.       — Прости, Оск, — второй Ландо поднялся снизу, оперев руки по бокам Оскара. Он нависал над ним, целуя влажными губами в висок, мягко отпускаясь на скулу, видя противную рожу второго Ландо периферийным зрением. Он буквально смотрел в свое отражение и не ладил с ним.       Оба наклонились к его лицу. Их губы одновременно коснулись уголков его рта — легкие, как крылья бабочек. На мгновение возникла комичная, нежная пауза — соревнование в безупречной синхронности. Потом второй Ландо мягко, но настойчиво захватил его губы целиком, а первый в это же время прижался губами к его виску, затем провел языком по линии уха.       Четыре пары рук продолжили свой танец. Одни ладони, широкие и теплые, легли на его грудную клетку, как бы прислушиваясь к бегу сердца. Пальцы скользили по ребрам, очерчивая карту его тела. Другие руки обвили его бедра, не сжимая, а лишь обозначая опору. Чьи-то пальцы вплелись в его, сплетя воедино на его животе. Чьи-то ладони нежно гладили икры. Оскар закрыл глаза. Он больше не пытался различить, где чьи прикосновения. Они были музыкой, а он — инструментом, на котором играли в унисон.       — О, Боже… — выдохнул он, и это был вздох полного, абсолютного растворения, когда первый Ландо сзади вошел в него — не вторжением, а возвращением на свое место, медленным и совершенным. Второй Ландо перед ним прижался лбом к его лбу, поймал его взгляд, и их дыхание смешалось в одно целое.       — Люблю тебя, — прошептал первый ему в самое ухо, и слова растворились в поцелуе, который второй в это мгновение положил ему на губы. — Больше всего на свете.       — Вообще-то я тебя люблю больше, — тихо парировал второй, отрываясь на сантиметр. Его глаза сияли в темноте. — Люблю тебя сильнее, чем он может себе представить. Сильнее, чем он осмеливается.       — Нет, это я люблю тебя.       — Нет, я. У тебя вообще глаза кривые.       — Ой, кто б блять говорил, сосун!       — Сам сосун!       И Оскар, разрываемый и цельный, принадлежащий и владеющий, погрузился в этот водоворот. Их спор о любви превратился в тихий, смешной шепот у него над ухом, в легкие укусы в плечо, в соревнование, кто нежнее проведет губами по его ключице. А их тела, двигаясь в едином, завораживающем ритме, вели его не к новому обрыву, а к бескрайнему океану, где не было «первого» или «второго». Было только море, а он — парусник, отдавшийся на волну, навсегда.