Тепло

Зима в Константе всегда ощущалась не просто как время года, а как личное оскорбление. Холод здесь был живым, хищным существом, которое просачивалось сквозь щели в стенах (слава звёздам, у них эти стены с недавних пор появились), кусало за пальцы и вымораживало все мысли, оставляя только одну: «не замерзнуть». В хижине пахло горящей еловой древесиной и чем-то пряным из казана — Уилсон снова экспериментировал с остатками ингредиентов. Максвелл сидел в плетеном кресле у самого огня, плотно закутавшись в тяжелую шкуру бифало. Его всегда безупречная осанка сейчас казалась надломленной. Бывший Король Теней дрожал. Это была мелкая, унизительная дрожь, которую он тщетно пытался подавить, сжимая тонкими почерневшими пальцами подлокотники кресла. Его лицо, и без того бледное, приобрело сероватый оттенок пергамента, а под глазами залегли глубокие тени — темнее, чем те, что когда-то служили ему. — Ты снова не доел, — голос Уилсона прозвучал откуда-то сверху. В нем не было упрека, только усталая констатация факта: тарелка на столе опустела лишь на половину. Максвелл даже не повернул головы. Каждое движение отдавалось тупой болью в висках. — У меня нет аппетита, приятель, — прохрипел он. Голос сорвался, превратившись в сухой, лающий кашель, от которого грудную клетку словно сжало стальными обручами. Уилсон вздохнул, громко и выразительно, и опустился на колени перед креслом. Он выглядел нелепо в своей огромной зимней шапке и жилете, перепачканном сажей, но его руки были на удивление теплыми. И живыми. — Ты заболел, — констатировал ученый, приложив ладонь ко лбу Максвелла. — Я так и знал. Твоя смертная оболочка... скажем так, оставляет желать лучшего в плане выносливости. — Оставь свои медицинские заключения при себе, Хиггсбери, — огрызнулся Максвелл, но попытка отдернуть руку учёного вышла слабой. Ему, честно говоря, не хотелось, чтобы это тепло исчезало. — Это просто простуда. Я переживал вещи и похуже. Я пережил вечность на Троне. — И эта вечность тебя и доконала, — парировал Уилсон. Он поднялся, подошел к камину и, подхватив тряпкой раскаленный термальный камень, вернулся к креслу. — Подвинься. — Что ты делаешь? — Спасаю твою шкуру. Буквально. Уилсон бесцеремонно втиснулся в широкое кресло рядом с Максвеллом. Места для двоих было мало, но ученый, игнорируя протестующее шипение, накрыл их обоих общей шкурой и сунул теплый, обернутый в ткань камень Максвеллу в руки, прижимая его к груди. — Так теплее, — буркнул Уилсон, устраиваясь удобнее и прижимаясь плечом к острому плечу бывшего тирана. Максвелл замер. Тепло камня и тепло чужого тела ударили по нему одновременно, вызывая головокружение. Это было... слишком. Слишком близко, слишком по-человечески. Он привык быть кукловодом, наблюдателем, злодеем, в конце концов. Но сейчас он был просто больным стариком, запертым в мире, который сам же и помог создать. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросил он, глядя на пляшущие языки пламени. — Делаю что? Гнезжусь? Экономия тепла, Максвелл. — Возишься со мной, — перебил его Максвелл. — Я затащил тебя сюда. Я обманул тебя. Я строил козни, насмехался над тобой весь этот год. Если бы я умер этой ночью от лихорадки, твои шансы на выживание статистически возросли бы. Меньше ртов, больше ресурсов. Уилсон помолчал. Снаружи выл ветер, и где-то вдалеке слышался лай гончих, но в хижине было тихо. — Ты прав, — наконец сказал Уилсон. Он повернул голову, и Максвелл почувствовал его дыхание на своей щеке. — Ты тот еще мерзавец, Макс. Высокомерный, язвительный и абсолютно бесполезный, когда дело доходит до рубки деревьев без помощи твоего кодекса. Максвелл криво усмехнулся, закрывая глаза. — Но, — продолжил Уилсон, и его голос стал мягче, серьезнее, — ты единственный, кто понимает, о чем я говорю, когда я цитирую Шекспира или жалуюсь на отсутствие нормального кофе. Мы в одной лодке. И... я не хочу оставаться здесь один. Даже если компания — это ты. Уилсон завозился, высвобождая руку из-под пледа, и неловко, но осторожно провел пальцами по спутанным, влажным от испарины волосам Максвелла, убирая их со лба. — К тому же, я, кажется, привык к тебе. Это самая нелогичная привычка в моей жизни, но я ученый, я работаю с тем, что есть. Максвелл почувствовал, как к горлу подступает ком. Не от болезни, а от чего-то другого, давно забытого. Он выдохнул, позволяя напряжению покинуть тело, и, наконец, сдался. Он прислонился головой к плечу Уилсона, позволяя себе слабость. — Ты невыносим, Хиггсбери, — прошептал он, но в этом не было яда. — Отдыхайте, Ваше Величество, — хмыкнул Уилсон, прижимая его к себе чуть крепче. — Утром мне понадобится твоя помощь с чтением Кодекса, так что изволь выздороветь. Максвелл ничего не ответил. Теплый камень грел грудь, а бок Уилсона — все остальное. Тени в углах комнаты казались смирными и безопасными. Впервые за долгое время Максвелл засыпал не с чувством вины или страха, а с ощущением, что он, несмотря ни на что, Уилсону всё-таки небезразличен.