***
5 января 2026 г., 13:17
Дверь захлопывается раньше, чем я успеваю промямлить слова прощания. Я сглатываю застрявшие в глотке пожелания хорошего вечера, патетичным жестом прижимаю пальцы к переносице и только в этот момент в полной мере сознаю, чтó натворил.
Мой двести сорок пятый Новый год должен был, но моими стараниями не стал особенным, не разрушил мечты, не принес долгожданного счастья, не изменил ровным счетом ничего – еще один безликий день из бесконечной череды похожих один на другой будней. Наряженной елке и красиво украшенной к празднику чужой гостиной не спасти положение. Нет смысла загадывать заведомо неисполнимое под бой курантов. Я дал слабину, струсил, разыграл опостылевшую карту «друга семьи» тогда, когда надлежало выйти на первый план и во всеуслышание заявить о своих намерениях и притязаниях.
Рывком я стягиваю удавкой затянутый вокруг шеи шарф, в сердцах комкаю его и швыряю на кресло. Строгая хозяйка упорхнула развлекаться в сопровождении кавалера, и потому некому отругать меня за устроенный беспорядок. Моему подопечному, чью семью мне сегодня не удалось разрушить, нет дела до разбросанных по вылизанной до блеска комнате вещей.
Я подхожу к кроватке, которой виртуозно удается удерживать баланс между классикой и современностью: изящная резьба на изголовье и бортиках, выполненных из карельской березы, и нежно-голубой балдахин по Олиному хотению удачно сочетаются с навороченным маятниковым механизмом, ортопедическим матрасиком и прочими достижениями семимильными шагами продвигающейся к светлому технологичному будущему цивилизации. Приподняв ткань балдахина, я слышу гукающее приветствие и замираю, встретившись взглядами с обожаемым мною бутузом, которому, как бы я ни мечтал, никогда не стать моим сыном.
Бездонная безупречная синева уставившихся на меня кукольно-круглых глазенок очаровывает и завораживает. Они смотрят внимательно, с недетской серьезностью, вызывая абсурдное желание покаяться и извиниться. Бровки хмурятся, и невольно я утверждаюсь в мысли, что мы ошиблись: главной сверхспособностью уникального Олиного наследника является вовсе не телекинез, а чтение мыслей. Неприятное мгновение я ощущаю себя открытой книгой – с картинками и без текста, чтобы маленькому экстрасенсу сподручнее было разобраться в творящейся у меня на душе сумятице. Я почти созреваю для слезного раскаяния и признания в очередном проявлении малодушия, но малыш смаргивает, задорно булькает, с радостным лепетом тянется ко мне пухлыми ручонками, и наваждение рассеивается. Не в силах сдержать нервный смешок я подхватываю счастливого Славочку на руки и, слегка покачивая так, как ему нравится, тороплюсь спрятать неподдельный испуг под маской привычной и безопасной самоиронии.
– Что же вы, Славомир Сергеевич, пугать изволите? – распевным голосом приговариваю я. – Дядюшка Жан – существо мнительное. Старое-престарое. Закостенелое. Не по годам пугливое.
С малышом на руках приблизившись к предмету детской страсти – новогодней елочке, утонченной и элегантной, как и всё, к чему когда-либо прикасалась Олина рука, я позволяю жадным до блестящих предметов пальчикам потрогать посеребренную шишку и старинную пучеглазую стеклянную птицу.
– И как же вы, Славомир Сергеевич, похожи на свою драгоценную матушку, – добавляю я, в последний момент успевая спасти любимую Олину елочную игрушку от гибели в руках малолетнего вандала. Вспоминаю ее долгий пронзительный взгляд, которым она наградила меня перед уходом, и ежусь, как будто от всамделишного холода.
Я отношу раскапризничавшегося Славочку на безопасное расстояние от хрупкой красоты новогодней елки и с нежностью расцеловываю в румяные щечки. На самом деле малыш – точный слепочек своего безалаберного отца, но я не покривил душой – взгляд и улыбку он безо всяких сомнений унаследовал от матери.
– Тише-тише, Славомир Сергеевич. Давайте подождем Нового года, и уже тогда с чистой совестью разнесем мамочкину елочку, – укачивая, успокаиваю я Олиного сына и, сам не понимая зачем, продолжаю странную неуместную исповедь. – Хотел бы дядюшка Жан быть, как ваш папенька. Захотел, взял и пошел дальше. Никаких тебе рефлексий, никаких сомнений. Взял и пошел. Как жаль, что у взрослых людей всё по-другому работает. А вы вот подстать своему батюшке, Славомир Сергеевич. Так и норовите с запретным поиграться. И не думаете, что от игр ваших то вожделенное – красивое да блестящее – разлетится в стеклянную крошицу. А старый дядюшка Жан на два хода вперед думать привык. Ведь при неблагоприятном исходе на осколки расколотятся не лупоглазые птицы и шарики, а его последние надежды. И знали бы вы, Славомир Сергеевич, какими хрупкими бывают надежды и мечты у взрослых… Si seulement vous saviez! А еще знали бы вы, как страшно менять свою жизнь. И чем старше ты, тем больше сомнений. Всё ведь уже было. И пытались. И надеялись. И верили. И каждый раз, хороший мой, разочаровывались. À chaque fois, Славомир Сергеевич! Сейчас вот только одно отличие. Вас в нашем прошлом не было. Может быть, вы нам посланы, чтобы наконец сделать всё правильно? По совести, по уму, по чести? Ведь ценнее вас никого у нас нет, не было и не будет. Vous êtes notre petit trésor!
Славочка замирает в моих руках, словно вслушивается в слова, смотрит тем же напугавшим меня внимательным взглядом – так, что кажется вот-вот кивнет и изречет не лепетные «ба-ма», а нечто внятное, глубокомысленное и в случае особого моего везения утешительное. Синие-синие его глаза как будто норовят заглянуть в самую душу. С улыбкой я приглаживаю шелковистые завитки на голове своего маленького наперсника, понимая, что еще один раз – даже при желании – обмануться не получится. Я отдаю себе отчет, что какими бы способностями ни обладал Олин сын, ему не понять природы грызущей старого вампира тоски. Действительно, если для меня самого оказалось невыполнимой задачей упорядочить мысли и желания и объяснить мотивы своих до смешного нелепых поступков, то неужели я всерьез мог ожидать, что путанный-перепутанный клубок взрослых сомнений, метаний и страхов сумеет расплести полугодовалый ребенок, пусть и наделенный экстраординарными силами?!
А ведь этот предновогодний вечер и в самом деле мог бы стать судьбоносным для всех близких нашего драгоценного Славомира Сергеевича. Если бы я сдюжил, не испугался то ли последствий положительного ответа Ольги, то ли категоричной необратимости возможного отказа, канун нового 2021 года Славочка провел бы со своим непутевым папашкой, а я с безрассудной радостью вспрыгнул бы на прежние грабли и во второй раз сделал бы предложение руки и сердца его матери. Однако всю решимость я растерял еще на подступах к дому, где проживало молодое семейство с трепетно любимым всеми нами Славомиром Сергеевичем. Вместо того чтобы пригласить Олю в театр и ресторан для решающего разговора, я спрятал купленное еще два месяца назад кольцо в карман пиджака и отдал оба билета Сереже в качестве подарка к Новому году, после чего сам вызвался посидеть с малышом.
Уходя, Оля, всё понявшая и по достоинству оценившая мой неподобающе нарядный для самопровозглашенной нянечки вид, не удостоила меня словами прощания, не стала разыгрывать притворную благодарность, лишь окинула взглядом – внимательным и пристальным, точь-в-точь как минуту назад смотрел на меня ее сын, и, обогнав своего спутника в осточертевшей всесезонной кожанке, первая выскользнула в снежный декабрьский вечер.
– Да, Славомир Сергеевич, дядюшка Жан обезумел настолько, что собрался преподнести вашей матушке обручальное колечко, – выдаю я еще одно никому не нужное откровение, а Славочка отвечает мне глубокомысленным «бабамабаба». «Я зашел так далеко, и только затем, чтобы трусливо сдаться и вновь добровольно уступить Олю другому мужчине», – проносятся у меня в голове мысли, от которых я не ору в голос исключительно потому, что не хочу испугать притихшего у меня на руках ребенка. Вспоминаю вчерашние наши поцелуи с Олей и до боли прикусываю губу, сдерживая поток нецензурной брани. Поистине малодушие – мой конек! Умею, могу, практикую! А что, если Сергей перестанет ломать дурака и вспомнит о том, что семья для него не пустой звук? Станет ли – и как долго??? – Оля отказывать отцу своего ребенка, дожидаясь невнятных сигналов от бывшего мужа, которого искренне и с удовольствием ненавидела больше восьмидесяти лет?!
«По счастью, непутевый наш Серж упрямо продолжает и продолжает терять очки», – с не красящим меня злорадством думаю я, а перед моими глазами возникает каменное выражение лица Оли, которая, кажется, еще до рождения сына оставила последние надежды на то, что «ее герой» возьмется за ум и поведет себя, как взрослый, обремененный женой и ребенком мужчина.
Отношения Ольги и Сергея разладились с самого его обращения. По сути своей совсем еще мальчишка, он по-детски радовался каждой обнаруженной «вампирской фиче», тестил и пестовал обретенные способности и закономерно перестал уделять должное внимание более чем когда-либо нуждающейся в мужском обожании и преклонении Оле. Ее по-человечески уязвимое тело стремительно претерпевало изменения, с которыми она не успевала свыкнуться и примириться. Малыш внутри нее буквально рос не по дням, а по часам. К ее чести, Ольга не теряла лица, старательно отыгрывая безмятежность счастливого ожидания. Закупалась красивыми платьями для беременных, не забывала о косметике и, завершая образ, укладывала волосы в сложносочиненные элегантные прически. Она улыбалась, не повышала голоса, следила за осанкой и плавностью жестов, передвигалась с присущей ей кошачьей грацией, словно в ее организме не сместился центр тяжести. Занятый собой Сергей с легкостью покупался на Олину игру, и только я, отдавая должное актерскому мастерству своей вечной бывшей, понимал, как ей было страшно, горько и одиноко. Внешне наслаждавшаяся ролью счастливой будущей мамочки, Оля боялась перемен – уже случившихся и еще предстоявших, замирая от ужаса, гадала, каким будет ее ребенок, не станет ли он чудовищем, не вспорхнет ли над врачами, принимающими роды, радостно помахивая крыльями – перепончатыми и жуткими, точь-в-точь как у ненавистного ею деда. Олю выматывали мысли о том, обратимы ли предательские изменения ее тела, вернется ли утраченная сила, прежним ли останется ее дар в случае удачного повторного обращения? Я видел в ее глазах плохо скрываемую боль и не понимал, почему Сергей не замечает отчаяния женщины, ради которой с бездумной легкостью принял смерть. Но он, сосредоточенный на изменениях собственного организма, упивался новообретенной вампирской физиологией и не додумывался оказать Оле хотя бы толики внимания и поддержки, которые ей были необходимы. А потому предсказуемо и, признаю́, совсем не случайно из тени на передний план выдвинулся ваш покорный слуга.
Поначалу общение с беременной Ольгой продвигалось так трудно, что не раз мне хотелось послать их вместе с ее непробиваемо-тупым Сереженькой ко всем чертям и сбежать. Приложенные усилия вдребезги расшибались о привычку конфликтовать, и каждый раз мы с Олей, ранимые, но беспощадные, откатывались назад, чтобы вновь с нуля, обдирая кожу в кровь, продираться сквозь тернии накопленных за десятилетия нашей «нелюбви» недопониманий и обид. Были свежи, зудели и требовали отмщения Олины раны, нанесенные моим, как казалось ей, равнодушным бездействием в тягостные месяцы ее заключения в подвале хранителей. Стискивая зубы, чтобы не поддаваться на провокации, я смягчал тон, сотни и сотни раз объяснял Ольге свою позицию – как уже тогда было очевидно нам обоим, ошибочную. Мне, старому закостеневшему конформисту, нелегко было принять и примириться с фактом, что можно было поступить так, как сделал Сергей, узнав, что его любимая женщина жива и находится в заточении. Мне претило называть его героем, но именно так и никак иначе выглядел он в глазах Оли. Сводящими с ума месяцами я боялся совершить неверный шаг, обронить лишнее слово в разговорах с Константином Сергеевичем, всё – чтобы не сделать хуже, не усугубить казавшуюся мне патовой ситуацию, а Сережа просто достал пистолет и спустился к Оле в подвал. Мне в голову не могло прийти, что на хранителей можно было надавить, подкупить так, как не раз умоляла меня отчаявшаяся пленница. Не один раз я видел, как рубили головы оступившимся членам дедовой семьи, знал, что хранители и с хранителями не шутят, и по определению не мог быть столь же безрассуден, как Олин мальчишка, который до последнего не понимал, во что ввязался. С бездумной смелостью ворвался он в ее темницу, чтобы навсегда остаться в Ольгиных глазах героем-спасителем, тогда как я встал и продолжил стоять в одном ряду с пленившими ее палачами. Она не простила и не забыла моего малодушия, хотела – и я видел это – переступить через собственные обиды, показать мне, что нуждается в дружеском слове, теплом объятии, рукопожатии, но, словно раненное животное, продолжала скалиться на меня человеческими зубами всякий раз, как я пытался приблизиться к ней или – хотя бы кончиками пальцев! – прикоснуться к ее плечу.
Олины роды всё изменили. Начавшиеся внезапно и много раньше срока они застали ее в одиночестве, лишенную возможности связаться с отцом их готовящегося появиться на свет ребенка. К своему стыду, я чуть было не подставил Олю под удар, когда рванулся к ней, едва заслышав в телефоне надрывный призыв о помощи. Наплевал на план, придуманный патриархом семьи, чтобы избавить нас от преследований пришлых вампиров, с которыми никто, быть может, кроме извечного нашего бойца – Аннушки, не стремился воевать ни на своей, ни на их территории. В подвале нашего дома был выкопан туннель, по которому мы должны были уйти от погони, чтобы с помощью хранителей разыграть четыре вампирские смерти в огне в результате подстроенного несчастного случая. Я чуть было не забыл о скрытом от вражеских глаз пути отступления, заказав такси к парадному входу, но вовремя одумался, через туннель выбрался из дома и уже из такси успокоил деда, что мой внезапный отъезд ничем не нарушит его планов.
Везти роженицу в больницу оказалось поздно, и мне посчастливилось стать первым человеком, взявшим на руки нашу новорожденную драгоценность – мальчика с невероятными синими глазами и столь же невероятными способностями, кои Славочка не чурался демонстрировать, еще будучи в материнской утробе. Впервые в полной мере чудо-малыш показал свои силы, когда явившийся под утро Сергей наклонился, чтобы обнять обессиленную после родов Ольгу, а она с раздражением оттолкнула от себя его руку. Покоящийся у нее на груди младенец воспринял порыв отца, как угрозу матери, и одним взглядом с грохотом впечатал незадачливого папашку в стену.
Проштрафившемуся ввиду отсутствия на родах Сереже пришлось примириться с выбранным Олей и порадовавшим дедулю-тезку звучным именем Славомир. Сама молодая мамочка на эмоциях готова была простить отца своего ненаглядного мальчика, но Сергей как ни в чем не бывало продолжал куролесить, и ей ничего не оставалось, кроме как найти утешение во мне.
За полгода, прошедшие с Олиных родов, мы с ней сблизились настолько, что я вспомнил и почему влюбился в нее, и отчего ни на секунду не задумался, обращать ли ее после отвратительной подставы с кровавой ванной. За десятилетия мнимой вражды я на самом деле забыл, как с ней бывало легко и непередаваемо хорошо. Годы взаимных упреков, завуалированных злыми шутками оскорблений, бездумно срывающихся с губ жестоких слов, колющих больнее игл, перекрыли собой, растоптали светлые воспоминания о времени, когда мы с моей Оленькой были счастливы. Я забыл, как наслаждался ее неповторимым переливчатым смехом, как боготворил подаренные мне улыбки, обожал вешнюю зелень ее магнетических безо всякого вампиризма глаз. Эти глаза – ясные, сияющие, солнечные лучились безусловной любовью и нежностью, к которым я настолько привык, что сперва начал принимать как должное, а после имел глупость перестать ценить. Возясь вместе с Олей с маленьким Славомиром, невольно я ловил себя на мысли, что та самая незабвенная моя Оленька из прошлого вернулась после затяжного отсутствия, чтобы щедро вознаградить мое ожидание ласковыми взглядами и ослепительными улыбками. Мы смеялись, дурачились, разговаривали обо всем на свете, словно заново знакомились, обсуждали малыша, его достижения и уникальные способности, а порой даже строили планы на будущее. Оленька грезила переездом в большой город, где, ей казалось, будет проще скрыть Славочкины «особенности», а я не перечил ей, не имея понятия о том, кого она видела в качестве компаньона по переезду – отца своего ребенка, с которым продолжала жить, или меня, готового душу продать, чтобы ее Сереженька перестал стоять между нами.
Мы не говорили «о нас», вспоминая прошлое, обходили стороной опасные темы как былой вражды, так и давно утерянной близости. Я вновь осторожничал, гадая, ждет ли Оля от меня шагов к сближению или же полностью удовлетворена нашими сложившимися дружески-платоническими отношениями. Самому мне становилось мучительно мало легких поцелуев приветствия и прощания – неловких, мимолетных, не обещавших продолжения. С каждым днем мне всё сильнее и сильнее хотелось сломать вставший между нами невидимый и непроницаемый барьер, который не давал моим губам сместиться от щеки к губам. У меня не было сомнений в своих желаниях – я мечтал о семье, хотел пойти до конца, поступить правильно, более не ломать дров и не разбрасываться дарованным свыше счастьем. Я знал, что, если Оля скажет мне «да», я не стану ей изменять – не открыто, как легкомысленно делал когда-то, ни скрытно. Услышав заветное «согласна», я не захочу никого другого – эта истина была для меня ясна и прозрачна. Мне нужны были Оля и Славочка – жена и сын, только мои, любимые, балованные, единственные. Я купил кольцо, но продолжал отыгрывать перед Сергеем и Олей бесполого друга семьи, который притаскивает разные полезные вкусности для кормящей мамочки и с исключительно врачебно-научным интересом носится с их уникальным ребенком – первым известным нам гибридом вампира и человека.
Оля не просила обратить ее. Всю себя сосредоточив на своем выстраданном младенце, она как будто взяла паузу, притихла, смягчилась, с головой ушла в материнство, и я был благодарен ей уже за то, что она позволяла мне оставаться рядом.
Вплоть до вчерашнего вечера я бездействовал и молчал, ходил кругами вокруг Оленьки и ее ребенка, практически забросил собственную семью и работу, старательно играл в «просто друга»; путающегося под ногами, но удобного «родственника» для Сережи. Я уже перестал ждать от Оли сигнала или жеста, который позволил бы мне преступить самопровозглашенный обет непритязания на нее, как случилось невообразимое – она поцеловала меня первой. Поцеловала в губы. Поцелуем, который невозможно было интерпретировать как дружеский или братский. Захлебнувшись от по-юношески сумасшедшего восторга, заново открывая для себя несравненно-сладкий вкус ее губ, я вспомнил, отчего избегал поцелуев с другими женщинами, предпочитая позы, исключающие зрительные контакты. Всё было до смешного просто – ни одна из них не была похожа на Оленьку, уникальную, совершенную, вольнодумную и сумасбродную белокурую графиню-бестию, однажды и навсегда наложившую на меня свои чары и подарившую выпадающий лишь избранным счастливчикам шанс познать, что такое разделенная истинная любовь.
Наш поцелуй продлился недолго, но милосердно избавил обоих от сомнений по поводу намерений другого. Для меня не было секретом, что Оля устала от их с Сережей игр в семью, а теперь я узнал главное – она видела во мне не друга, не первую попавшуюся от безысходности замену своему опостылевшему любовнику, она дозрела и хотела снова быть со мной. Не зря все восемьдесят лет разлуки меня не покидало чувство недосказанности, мешающее начать сколько-нибудь серьезные отношения с другой. У меня всегда была Оля – нуждающаяся во мне, раздражающая до зубовного скрежета, но вновь и вновь заставляющая меня смеяться так, как не умел никто другой. Где бы я ни был, что бы ни делал, я не забывал о ней. По первому зову срывался с места. Любил балансировать на грани – касался ее руками, губами, завлекал, заигрывал, но в последний момент, стоило ей поддаться, расслабиться, отходил в сторону. Сознавал, что мои игры были опасными и жестокими, но без нее я терял смысл жить. Хотел ее, ревновал и не мог допустить, чтобы она обо мне забыла. «Что же мне делать сейчас?!» – пронеслось в моей голове, когда Олины губы оторвались от моих, передав мне право следующего хода. «Целуй ее, придурок! Целуй, пока есть возможность!» – сиреной взвыло мое подсознание, и я рывком притянул Олю обратно к себе. Вновь наши губы встретились, и на этот раз поцелуи не были вопросительно-осторожными. Я целовал Олю жадно, до грубости не сдерживая своих желаний, и только появление во рту привкуса крови заставило меня отстранился. Я подался назад, вспомнив главное: она всё еще была человеком, хрупким и уязвимым, а мне надлежало умерить напор. Несколько волшебных минут мы смотрели друг на друга, безмолвно проясняли статусы, свыкались с новыми ролями, прощались с последними сомнениями, пока нас не прервал вернувшийся с прогулки со Славочкой Олин Сережа. Оба мы вздрогнули, вспомнив, что она всё еще была несвободна. Считаться с мальчишкой, пусть и подарившим нам маленькое сокровище – Славомира, я не собирался. Однако Оля имела право остыть и подумать так же, как и мне следовало уложить в голове мысли о будущем и отыскать в ящике письменного стола припрятанное обручальное кольцо.
– Старый дядюшка Жан склонен к красивым жестам и буффонаде. Как говорит ваша маменька, faire des manières. Вместо того чтобы по-простому разъяснить Сереженьке, как далеко и безвозвратно ему следует пойти, дядюшка Жан покупает билеты в любимый вашей маменькой драматический театр, – доверительно сообщаю я Славочке, а тот широко зевает и сонно хлопает глазками. Осторожно я переношу его в кроватку и тихонько заканчиваю рассказ. – Дядюшка Жан так хотел, чтобы всё у нас с вашей мамочкой получилось, но увидел ее сегодня, такую красивую и доступную, и струсил. Повел себя, Славомир Сергеевич, хуже мальчишки! Огорчил и себя, и маму, и Сереженьку, которому накануне Нового года пришлось влезть в растоптанные кроссы и топать в театр. Что же я наделал, малыш? Что же я наделал?..
Еще раз сладко зевнув, Славочка машет руками, требуя соблюдения традиционного вечернего ритуала. Покорно я придвигаю стул к кроватке и, легонько раскачивая ее в такт словам, начинаю рассказывать сказку, привычно на ходу сочиняя сюжет. Сегодня все мои мысли сосредоточены на поисках возможности исправить ошибку и заслужить доверие Оли, поэтому целенаправленно я ввожу в свою историю узнаваемых персонажей.
– В одном царстве, в славном государстве, любезный друг мой, Славомир Сергеевич, жили-были Баба Яга, Иван-дурак и Кощей бессмертный, – с выражением произношу я и не оборачиваюсь, услышав за спиной легкий вздох – вампирское чутье сообщило мне о приближении Оли еще до того, как она подошла к дверям квартиры. Набрав в легкие воздуха, я продолжаю сочинять «сказку», но уже не для засыпающего Славочки, а для другого, самого важного для меня слушателя. – Давным-давно Баба Яга и Кощей полюбили друг друга. Были они счастливы так, что ни словами сказать, ни пером описать. Путешествовали вдвоем в сказочные Висбаден, Монтрё, Ниццу, Флоренцию. Венчались в Шербурской церквушке, где Кощея когда-то крестили. Жили они душа в душу, несмотря на войны и революции, которые сотрясали сказочное королевство. Вот только Кощей не сберег своего счастья, приелась ему спокойная жизнь, захотелось вольным воздухом подышать и стал он любезничать с феями да с кикиморами, – через силу проговариваю я, на самом деле ощущая себя Кощеем, словно над златом, чахнущим над своей опостылевшей свободой, но в глубине души завидующим «дураку» Сереже, который ежедневно возвращается домой к жене и сыну. – Испугался глупый Кощей за утерянное счастье, да поздно было. Ушла от него Баба Яга. Стала жить-поживать, добра наживать. Много минуло лет и зим с той поры. Кощей глупый не терял надежды, что однажды вспомнит она о нем, загрустит о том, как хорошо было им вместе, вернется, и заживут они вдвоем лучше прежнего. Ему бы попросить прощения, рассказать о своих чувствах, но он был не только глупым Кощеем, но, к несчастью, еще и бессмертным. Впереди у него была целая бесконечность, куда торопиться? Авось да само собой всё сложится? Так жил Кощей, не тужил, как вдруг узнал, что Баба Яга повстречала Ивана-дурака. Иван тот, хоть дурак-дураком, а не промах оказался, очаровал Бабу Ягу, и стали они вместе жить-поживать. Добра не нажили, но Баба Яга узнала, что будет у нее сын-наследник, Славомир-царевич. Недолго счастье ее продлилось. Злой колдун схватил Бабу Ягу и заточил в темном и страшном подвале. Очень хотел Кощей вызволить любимую Бабу Ягу из плена. Днем и ночью думал-гадал, как ей помочь, а вот Иван-дурак – тот ни о чем не думал. Узнал, где его Бабу Ягу держат, да и пошел вызволять. Хитростью выкупил Кощей Бабе Яге свободу, но поздно было – герой в сказке может быть только один. Долго ли, коротко ли, родился у Бабы Яги сын – прекрасный Славомир-царевич. Но не была она счастлива с Иваном-дураком, потому что ну как ты с дураком счастлив будешь? Дурак, он и в Африке дурак! Что с него взять, с болезного? А Кощей полюбил Славомира-царевича, как своего сына. И вот однажды явился он к Бабе Яге и молвил…
– Вот тебе, Иван-дурак, новогодний подарок. Билеты в театр для тебя и твоей Яги. Забудьте, что это первый Новый год вашего сына! Чтó может быть лучше вечернего спектакля в праздничный вечер? – договаривает за меня Ольга, и я наконец решаюсь к ней развернуться. Обойдя меня, она заглядывает под голубой балдахин и с улыбкой приглаживает разметавшиеся по подушке кудряшки сына. – Царевич спит. Не жаль зря растраченного красноречия?
Оба мы знаем, кому адресовал я переложенную на сказочный лад историю наших взаимоотношений, а самое главное – зачем, поэтому я не трачу время на пустые объяснения и сразу перехожу к сути. Не желая поддерживать заданный Олей шутливый тон, не вставая, я аккуратно притягиваю ее к себе и прячу лицо у нее на груди.
– Прости меня, Олюшка, – выдыхаю я, вкладывая в незатейливые слова всю пережитую за годы разлуки боль, все страхи, неизбывную разъедающую душу тоску по, казалось бы, невозвратимому счастью. – Прости…
– Глупый ты мой Кощей. Старый, но такой глупый, – сквозь шум в ушах слышу я сказанные Олей слова, смысл которых ускользает от меня из-за волнения, а явственно прозвучавшая в ее голосе нежность отзывается давно подзабытым покалыванием в области солнечного сплетения. Преисполненный надеждой я вскидываю голову, чтобы увидеть Олины глаза. Широко распахнутые, искрящиеся радостью, как когда-то они сводят меня с ума, зачаровывают, кружат голову, заставляют забыть собственное имя. Упиваясь мгновением, я хочу растянуть его во времени, остановить, раствориться в бесхитростно-счастливых смотрящих на меня глазах, никогда не покидать этой комнаты, ставшей нашим уединенным пристанищем, смотреть и смотреть на мою Оленьку – ту, о ком я грезил в бесконечной круговерти бессонных ночей и которую в ответ на мои молитвы вернуло мне проведение.
– Прости, но дурак в сказке другой персонаж, – невпопад откликаюсь я, заставляя себя сказать хоть что-то, потому что меньше всего на свете сейчас мне хочется с этой женщиной говорить. Всё, чего я хочу, раздевать ее – медленно-медленно, как дети распаковывают самый ценный новогодний подарок, предвкушая сладость обладания вожделенным сокровищем, вспомнить, наяву познать, как ощущается на губах вкус ее кожи. Подняв руку, я аккуратно заправляю за ухо выбившуюся из-под соблазнительно неуместного на ней головного убора белокурую прядку и не могу сдержать смех. – Скрепный кокошник Снегурочки тебе подошел бы больше. Где ты откопала это чудо?
Довольная, она поправляет ярко-красный колпак Санты с двумя косичками из белых ниток и широко улыбается, а я не могу отвести от нее восторженных глаз.
– Беру свои слова обратно, – тут же вступаю я, твердо уверенный, что и в мешке из-под картошки она будет так же восхитительно безупречна. – К чертям кокошники! Неотразимое ты мое чудо!
– Это подарок того самого сказочного дурака, – поясняет она то, что и без того было очевидно. – А надела я его не просто так. Я хочу сделать тебе новогодний подарок.
– Уже можно распаковывать? – без паузы спрашиваю я, но она легонько бьет по моим протянутым к ней рукам и отрицательно качает головой.
– Перед распаковкой тебе придется со мной поговорить. С меня достаточно шуток, намеков и телячьих взглядов. Восемьдесят лет мы танцуем один и тот же танец. Хочу – не хочу. Можно – нельзя. Вовлекаем в танцы третьих, четвертых, пятых несчастных. Заводим романы, только чтобы сделать друг другу больно. Так часто балансировали на грани самой настоящей ненависти, что порой мне становилось тошно от одного упоминания твоего имени. Согласись, я долго тебе потворствовала. Ложками ела твою нерешительность и просила добавки. Но сейчас всё изменилось, – демонстративным жестом Ольга оглаживает ладонью шелковый балдахин над кроваткой сына и сверлит меня многозначительным взглядом. Я вижу решимость в ее глазах, и еще вчера этот взгляд напугал бы меня до чертиков. Вчера, но не сегодня.
– Пойдем, – мягко, но не допуская возражений, говорю я и за руку увлекаю ее к дивану. Прежде чем начать разговор, я задаю единственный волнующий меня вопрос. – Твой Сережа не придет?
Усевшись рядом со мной – кружаще голову близко, Оля не выпускает моей руки из своих пальцев и с нежной, чуть грустной улыбкой целует в раскрытую ладонь.
– Больше не мой, – категорично качает головой она, и я с трудом сдерживаю так и рвущийся с губ торжествующий вопль. – Мы еще вчера всё решили. Он будет строить карьеру и по возможности навещать сына. Что поделаешь? Не сложилось. Ему пришлось это признать и смириться. Одно время я верила, что мы будем счастливы, но как когда-то сказал Маяковский, любовная лодка разбилась о быт. И я хочу, чтобы ты знал, я ни за что не полезу в ту же лодку с тобой, пока не услышу о серьезности твоих намерений. Жан, если ты сомневаешься. Если ты не готов. Если у тебя есть хотя бы одно сомнение. Не нужно. Будь честным. Встань и уйди. Нам со Славочкой будет лучше вдвоем, чем поверить тебе сегодня и разочаровать его завтра.
Бесконечно счастливый, я вспоминаю, как перед уходом волком глянул на меня Сережа, и на мгновение прикрываю глаза, чтобы усмирить охватившее меня торжество.
– Оля, я отдаю себе отчет, какую беру на себя ответственность. Если ты не заметила, я люблю Славочку и единственное, о чем сожалею, это о том, что он не мой сын. Если бы Сережа исчез навсегда, я был бы абсолютно счастлив. Но я готов делить с ним Славочкину любовь. А вот тебя – нет. Если ты скажешь «да», то будешь только моей – на всю оставшуюся нам двоим вечность, – горячо говорю я и не успеваю вытащить из кармана пиджака бархатную коробочку прежде, чем Оля произносит всё еще не укладывающееся в моей голове «да». Ошеломляющее, упоительное, внушающее уверенность в завтрашнем дне «да»! Мы не разбежимся, не разругаемся, раз и навсегда оставим утомительные танцы – шаг навстречу и два назад; взявшись за руки, пойдем вперед, будем смотреть в одну сторону, соратники, партнеры в наивысшем смысле этого слова. Я уверен в себе, тверд в намерениях и не сомневаюсь, что хочу разделить с Олей свою жизнь. Недрогнувшей рукой я открываю крышечку и протягиваю Оле раскрытую коробочку. – Olga, veux-tu être ma femme?
– В этот раз венчаться во Францию меня никто не повезет? – с блестящими от слез глазами спрашивает она и, даже не попробовав разыграть притворное сожаление, протягивает мне правую руку.
– Мы не сподобились развестись, – пожимаю плечами я, осторожно надевая на ее безымянный пальчик идеально подошедшее по размеру колечко. – Поэтому, если тебе не захочется пышных празднеств, мы можем просто съехаться. Кстати, мое кольцо всё еще при мне. В отличие от тебя, я не устраивал театральных сцен со швырянием колец в море.
– В реку, – поправляет меня Оля. Пока она разглядывает свое новое колечко с бриллиантом куда бóльшим, чем на первом подаренном мной кольце, выброшенном ею из окна проезжающего по мосту поезда, я достаю из другого кармана аккуратно сложенный носовой платок. Не торопясь, я вытаскиваю сверкнувшее на свету золотом предусмотрительно принесенное мной обручальное кольцо, которое берег больше восьмидесяти лет с нашего расставания. С нескрываемой решимостью, как будто торопясь поскорее разобраться с формальностями, Оля выхватывает кольцо из моих рук и надевает на мой безымянный палец. С минуту мы смотрим на золотой ободок, обвивший мой палец так естественно, как будто никто не стаскивал его в 1939 году и не швырял в сердцах через всё купе в стену.
– Объявляю вас мужем и женой, – после затянувшейся паузы изрекаю я и любовно расправляю косички от колпачка на ее голове. Открываю рот, но не успеваю закончить речь традиционным разрешением вступившему в матримониальные обязательства жениху на первый супружеский поцелуй, потому что Оля буквально напрыгивает на меня, обхватывает ладонями мое лицо и целует со страстью, непременно заставившей бы покраснеть как священника, так и свидетелей. Торопливо до грубости, не церемонясь с моим выходным костюмом, лихорадочными движениями она высвобождает меня из одежды, а я не уступаю ей, отшвыривая прочь блузку, смешной колпак, юбку, на которой едва не сломал молнию. Прижимаю ее к себе, от восторга не веря собственным чувствам, добираюсь губами до Олиной шеи, языком ловлю, иссушая слезы на ее щеках, опускаюсь к груди – такой же совершенной, как я и запомнил. Мои руки блуждают по ее плечам, спине, груди, шее; словно неопытный подросток, впервые открывающий для себя тщательно оберегаемые от него сокровенные тайны женского тела, я глажу, дотрагиваюсь, ласкаю, сам не зная отчего робея позволить себе бóльшее без данного вслух разрешения.
– В тумбочке возле дивана презервативы, – шепчет она мне в самое ухо, влажно касаясь его губами. Полученное недвусмысленное дозволение на продолжение начатого заставляет меня рассмеяться.
– Зачем? Вампиры не размножаются, – говорю я, тем не менее исполняя ее просьбу, дотянувшись до ящичка стоящей позади меня тумбочки.
– Во второй раз со мной это не сработает! – с нервным смешком откликается Ольга и добавляет. – Точно не пока я человек!
– Мой самый красивый, самый желанный человек, – снова и снова нашептываю я искренние банальности, а она вопреки тому, что я помнил о ее сексуальных пристрастиях, тянет меня на себя, как будто желая ощутить вес моего тела, вобрать в себя, полностью раствориться в наших объятиях. Ее ноги переплетаются с моими ногами, приподнявшись, она целует меня – жарко, экзальтированно, до грубости жадно, наши языки, встретившиеся после долгой разлуки, танцуют и танцуют древний, как мир, парный танец. Стараясь сдержаться, невольно я убыстряю заданный ритм, и Ольга стонет мне в рот в такт каждому новому толчку, но не прекращая сводящий меня с ума, доводящий до исступления поцелуй.
Оргазм оглушает, на сладостные мгновения вырывает из реальности, красочными фейерверками взрывается у меня в голове, я прижимаюсь губами к шее Оленьки, замираю, тяжело дыша и до последнего не желая покидать ее лоно. На неразобранном диване нам так уютно тесно. Завязав презерватив, я привлекаю Олю к себе и с нежностью целую во влажный висок. Будучи человеком, она пахнет иначе, чем я привык, ароматы ее тела насыщеннее, ярче, дурманят мозг, и я с наслаждением вновь приникаю губами к ее восхитительно пахнущей шее.
– Это самый счастливый Новый год в моей жизни, – доверительно сообщаю я, и она сонно выдыхает что-то неразборчивое мне в волосы. – А это на секунду мой юбилейный Новый год. Двести сорок пятый. Можешь себе это представить? Оль?
– С юбилеем, – шепчет она и тянет мою голову вверх, чтобы встретиться со мной взглядами. – Будешь Славочкиным крестным?
Я столбенею, не в силах скрыть от Оли восторженной благодарности.
– Не думал, что ты будешь его крестить, – сдавленным голосом удается произнести мне. С пронзительной нежностью, от которой мне едва удается сдержать слезы, она проводит ладонью по моей щеке. С замиранием сердца я смотрю на ее погрустневшее лицо.
– Не стала бы. У меня не было бы причин. Если бы…
– Его отцом был не Сережа? – озвучиваю я риторический вопрос, и Ольга благодарно кивает, откровенно радуясь, что не ей пришлось произносить вслух несправедливые по отношению к Сергею слова.
– Если когда-то я и хотела ребенка, то только от тебя. Ты же знаешь это? – зачем-то спрашивает она очевидное нам обоим. Я шепчу «да», и мы смущенно отводим друг от друга глаза.
– Ты должен быть благодарен Сереже. Если бы не он, мы бы еще несколько столетий лили бы одну и ту же воду на крылья старой скрипучей мельницы, ходили бы и ходили кругами, пока окончательно всё не разрушили.
Я ежусь от правоты Олиных слов и крепче прижимаю ее к себе, как будто всерьез боюсь появления очередного героического Сереженьки.
– Я к еде не ревную? – вновь угадав мои мысли, цитирует меня Оля, и я издаю виноватый смешок.
– Прости, что так и не стал твоим героем, – выговариваю я и тут же распахиваю глаза, почувствовав на губах жар ее поцелуя. Она выглядит настолько уверенной в своих словах, что я верю ей – сразу и безоговорочно.
– Только ты им всегда и был. Не было момента, когда бы я сомневалась, что ты оставишь меня. Даже когда ты бросил меня в клетке совсем одну. Я ни на миг не усомнилась, что ты вернешься за мной.
– Но пришел за тобой Сережа. Я, как всегда, сплоховал, подвел тебя и опоздал.
– Жан, сегодня мы не будем говорить о плохом. Я отказываюсь играть в эту игру. Какой смысл мериться ошибками и обидами? Мы оба причинили друг другу достаточно боли. Ни один из нас не выиграет. Но сегодня, сейчас, – она сжимает ладонями мое лицо и целует в губы крепким, отметающим сомнения прочь поцелуем, – давай похороним обиды? Начнем новую жизнь с чистого листа? Ты согласен?
– Ты еще спрашиваешь? В первый Новый год Славомира Сергеевича? – Шутливо я целую Ольгу в нос и первым поднимаюсь с дивана.
Неторопливо мы готовимся к празднованию Нового года. Я достаю из саквояжа приготовленную для Оли бутылку сладкого шампанского, пакетик с кровью для себя и в качестве первого подарка новообретенной жене еще одну старинную пучеглазую птицу из той же коллекции, что и Олина, которую мне удалось найти на одном из аукционов еще несколько лет назад. Оля красиво сервирует стол и кормит грудью проснувшегося Славочку. Вместе мы купаем его, переодеваем в пижамку с новогодними оленятами и в честь его первого в жизни праздника позволяем поиграть с полюбившимися елочными игрушками. Не переставая, как оголтелые мамашки, над которыми она так любила когда-то подшучивать, Оля фотографирует каждую улыбку моего будущего крестника и с моей помощью устраивает фотосессию возле елочки, по-детски радуясь удачным кадрам.
– Загадаем желание? – По нашей давней, но не забытой традиции я поднимаю и поджигаю купленный Олей бенгальский огонь. Довольный новой забавой малыш радостно смеется, во все глаза таращась на искрящееся пламя и, по счастью, не настаивает на том, чтобы его потрогать. С любовью я смотрю на Олю, которая с ребенком на руках, счастливая и растрепанная, в простом домашнем платье выглядит ослепительнее всех огней этого мира. Поймав себя на мысли, как нравится мне открывать новые грани моей, казалось бы, давным-давно от и до изученной Оленьки, я на мгновение зажмуриваюсь, чтобы загадать новогоднее желание – короткое, безыскусное, но от всей души. «Пусть ничего не меняется!» – посылаю я в непривычно расщедрившиеся ко мне небеса мысль, в которую вкладываю всего себя, все надежды, чаяния и мечты. Я хочу возвращаться домой к жене и сыну, видеть, как малыш растет, вместе с Олей волноваться из-за его дара, радоваться достижениям, журить за проступки. Об этом – таком простом, по-человечески наивном, как сказала бы Ольга из прошлого, мещанском счастье прошу я у проведения, бога, в которого не верую более двухсот лет, и верю, впервые по-настоящему верю, что мои желания выполнимы, а мечты не просто достижимы, но и сбываются прямо сейчас, у нас на глазах, пока догорает искрящееся пламя, Славочка радуется, а Оля смотрит на него и смеется.
Уложив утомившегося Славочку спать, на этот раз обойдясь без судьбоносной сказки, в полночь мелодично мы чокаемся бокалами, и Оля впервые с момента обращения пробует алкоголь.
– Сладенько, мило, но не то, – выносит она вердикт и решительно отодвигает от себя бокал. – С новым счастьем, Кощей Иванович!
– С Новым годом… Оленька, – заметно замешкавшись перед произнесением ее имени говорю я.
– Значит, Баба Яга? – наконец озвучивает она вопрос, который должна была задать еще пару часов назад. – Из всего арсенала героинь именно ее ты со мной ассоциируешь?
– Баба Яга – ведунья, обладающая настоящим массивом магических знаний, – начинаю я заготовленную оправдательную речь, но сдаюсь под напором ее смеющегося взгляда и с виноватым смешком признаю, что на более привлекательного женского персонажа мне не хватило фантазии. – Ну не кикиморой же было тебя называть?
– А я, грешным делом, подумала, что ты нарочно хотел меня задеть, – с искренним удивлением говорит Оля, и я огорченно хмыкаю. Как бы мы ни хотели и ни старались, привычку искать подвох в словах и действиях другого быстро искоренить у нас не получится.
– Да нет, конечно! Я сочинял историю, чтобы вернуть тебя. Какого же лешего мне было тебя оскорблять?! Вот… леший! В русских сказках сколько угодно мужских персонажей и так мало женских!
– Это ты абсолютно не разбираешься в русском фольклоре. Марья Моревна, Полудница, Василиса Прекрасная или Премудрая – на любой вкус, Марья Искусница, Варвара Краса, – лекторским тоном начинает Ольга, но, к моему облегчению, сама себя тормозит. – Да и необязательно было русские сказки брать. Княгиня Ольга. Снежная королева…
– Женщина-кошка, – с довольной улыбкой останавливаю ее я, протягиваю через стол руку и крепко пожимаю Олину ладонь. – Раз ты разрешила мне выбирать, то я голосую за Женщину-кошку. Тебе подходит.
– Мяу, – несколько рассеянно тянет Оля, принужденно смеется, и я понимаю, что мыслями она убежала далеко от предмета нашего разговора. Выжидающе я поднимаю брови, а Оля нервным движением поправляет прическу, не сразу решившись заговорить о том, что ее волнует. – Жаль, Славочка обмусолил колпак с косичками. Придется дарить мой подарок безо всякого антуража.
Поднявшись, она достает из-под елочки перевязанную серебристой лентой коробочку, которую я ошибочно принимал за элемент декора. Осторожно, словно ожидая подвоха, я дергаю за край ленточки, безуспешно пытаясь разгадать смену Олиного настроения. Дожидаясь, когда я распакую подарок, она улыбается мне – нервно, с вызовом, сжимает губы в тонкую линию, морщит брови и отбивает пальцами по столу неровный ритм.
Содержимое коробки пугает меня своей однозначностью, но я беру себя в руки и напускаю на себя безмятежный вид.
– Когда? – спрашиваю я, демонстрируя уверенность, которую не чувствую, и прикасаюсь кончиком пальца к остро заточенному лезвию покоящегося на алом шелке ножа.
– Сейчас, – предсказуемо отвечает она, и я ощущаю, как вверх по позвоночнику поднимается волна ледяного холода.
– Ты кормишь грудью, – заранее сознавая бесполезность аргумента, говорю я, а Ольга, поражающая меня вдруг снизошедшим на нее спокойствием, качает головой.
– Я закончила кормить грудью. Полгода – вполне достаточно. Плюс, Славочка растет, а вместе с ним и его клычки. Кровь ему нужна больше, чем молоко. Ты согласен?
– Как ты хочешь это сделать? – спрашиваю я, не веря, что решился произнести вслух до дрожи страшащий меня вопрос.
– Давай примем ванну? Как тогда, когда всё у нас получилось, – говорит мне Ольга, и я вздрагиваю, признавая неизбежность исполнения Олиного желания.
– Ты должна сознавать, что мы не знаем, как работает повторное обращение, – вкрадчиво произношу я, зная, что Оля не поддастся ни на запугивания, ни на уговоры, но всё же надеюсь пусть и на короткую отсрочку.
– Мы рискнем, – безапелляционно заявляет она и, поднявшись, тянет меня в сторону ванной комнаты.
Пока Ольга подготавливает свое второе самоубийство, я маюсь за ее спиной, не знаю, куда деть руки, смотрю на нее и не могу насмотреться, самому себе страшась признаться в природе обуявшего меня ужаса. «Нет, – думаю я, наблюдая, как Оля расставляет и зажигает свечи, набирает пенную ванну и педантично вынимает из прически шпильки, – я не потеряю ее. Не сейчас. И не так. Оля всегда получает то, что хочет. И сегодняшняя ночь не исключение».
– Раздевайся, родной мой, – слышу я голос Оли и невольно вздрагиваю. – И не забудь свой подарок, пожалуйста.
Как и в предыдущий раз, я первым погружаюсь в согревающую воду, но мне по-прежнему холодно, страх сковывает движения, неловко я выплескиваю за бортик смешанную с водой пену, но помешанная на чистоте Оля смотрит на меня без осуждения, отпивает из бокала немного шампанского и сбрасывает с плеч наброшенный для точного воспроизведения сцены из прошлого пеньюар.
Оказавшись в ванне, она делает ровно то же, что сделала больше века назад, разворачивается и прижимается спиной к моей груди.
– Мы будем веселиться. Вечно! – звонким голоском приговаривает она, и я не могу сдержать дрожь. Если в прошлый раз ее смерть буквально оглушила меня, сейчас я не в силах представить свою реакцию, когда вода окрасится алым цветом, а только-только вернувшаяся ко мне Оленька перестанет дышать.
– Жан, ты поедешь со мной и Славочкой в Москву? – спрашивает она, и я, погруженный в мрачные размышления, не сразу вникаю в смысл сказанных ею слов.
– Москва? Не Питер? – откашлявшись, уточняю я то, что не волнует меня от слова «совсем». Если… когда всё закончится благополучно, я готов переехать вслед за ней хоть на Марс, хоть в саму преисподнюю.
– В Питер я собиралась с Сережей, – без экивоков напоминает мне Оля. – А сейчас я хочу начать с чистого листа. С абсолютно белоснежного. Новая жизнь. Из старого я хочу назад только свой дар.
– Значит, так и будет, – шепотом проговариваю я и прижимаюсь губами к ее ушку. – Будет так, как ты захочешь.
Я не хочу, отказываюсь слушать ее дальнейшие слова, но понимаю, что иначе пойти до конца не сможет ни она, ни я.
– Жан, родной мой, – она разворачивается ко мне лицом, щедро плеснув водой на и без того уже мокрый пол, – если что-то пойдет… не так, как задумано, увези Славочку в Москву. Сделайте ему документы. Пусть Сережа навещает его, но я хочу, чтобы растил его ты. Слышишь меня? Я доверяю тебе, как самой себе. Люблю тебя с первого взгляда и буду любить до последнего вздоха. Мой дорогой, мой родной Кощеюшка. И какое же счастье, что ты бессмертный!
Подавшись вперед, я ломаю правильную очередность событий и, обхватив ее лицо ладонями, целую со всей нежностью, на которую когда-либо был способен. Ее признания обезоруживают меня, ошеломляют и подкупают непритязательной прямотой. Как бы я был счастлив, если бы впереди нас не ждала смерть! Бог даст, смерть обратимая.
– Моя женщина-кошка, – чудом удается мне произнести и даже растянуть губы в улыбке.
– Я передумала! Лучше Баба Яга, – на удивление искренне смеется Оля и тянется за оставленным мною на раковине ножом. – Ведунья с массивом магических знаний!
– Оленька, я люблю тебя… и… черт бы тебя побрал, не хочу, чтобы ты поранилась, – произношу я слова, которые от меня ждут, и выхватываю нож у нее из рук.
– Я не смогу, – одними губами проговаривает Оля, с ужасом смотрит на направленное на ее грудь острие ножа, и со смирением я понимаю, что в этот раз проявление малодушия непозволительно. Именно я, и никто другой, должен взять на себя исполнение загаданного моей женой новогоднего желания.
– Славочка может меня остановить, – зажмурившись перед тем, как вонзить нож в грудь любимой женщины, то ли опасаюсь, то ли прошу я.
– Славочка сладко спит, – слышу я голос Оли, решительный, не допускающий ни сомнений, ни возражений.
– Люблю тебя! – на выдохе говорю я и с силой опускаю нож, метясь в сердце. Оля охает, оседает назад, успевает опустить взгляд на свою грудь, в нос мне бьет тошнотворный металлический запах крови, а окрашенная алым вода плещется о бортики ванны, создавая иллюзию, что моя жена еще жива. Резким движением, не оставляя себе времени на напрасную рефлексию, я провожу острым лезвием по своему запястью и с молитвой сам не зная каким богам подношу его к Олиным губам.
– Мой Кощей, – эти слова, сказанные слабым, сипловатым голосом, делают меня счастливым – абсолютно и безусловно. Больше мне нечего желать. У меня есть всё! Жизнь, о которой я не смел и мечтать. Женщина, которую я добился. Сын, которого, пока дышу, я буду любить, защищать и оберегать.
– Моя Оленька, – с раздирающей душу нежностью отвечаю я. Наклоняюсь к ее губам и мягко, осторожно целую. – Моя. Только моя. Навсегда. Оленька.
– С Новым годом, – шепчет она, сумев улыбнуться.
– С новой жизнью, – вторю ей я.
Новый год. Новое счастье. Новая бесконечность впереди.
– Люблю тебя! – повторяю я слова признания и, уже не боясь причинить ей вред, обнимаю и крепко прижимаю свою дорогую Оленьку к себе. Мой двести сорок пятый Новый год нашими с Олей стараниями стал не просто счастливым, но судьбоносным для всех моих драгоценных и обожаемых близких.
– Спасибо, – артикулирует Оля, а я качаю головой и с осторожной нежностью вынимаю ее из второй в наших жизнях кровавой ванны.
