Post mortem

       Как здорово наблюдать за людьми. Особенно когда ты невидим. Узреть саму их суть, где они без масок, под безразличием целой толпы. И так невыносимо одиноко. Можно в обычной скучной маршрутке подойти вплотную, рассмотреть эти уродливые усталые лица. Без страха, что в ответ посмотрят тебе прямо в глаза, заглянут в чёрствую душу. Одно лицо мрачнее, наглее предыдущего. Светлые люди меркнут в пучине серости жизни. И все они куда-то спешат. Каждый божий день. Ребёнок с идиотским выражением лица, глаза в кучку, то открывает, то закрывает свой нелепый рот. А ведь у него тоже есть свои мысли. О чём он думает, запрокинув голову вверх? Никогда не узнаешь, ведь выйдешь на следующей остановке, а он поедет дальше. Каждая судьба ускользает от чужих глаз. Можно читать их мысли по движению губ и глаз, зная наизусть каждый жест. Им кажется, что они одни, что их тайны только их. А я вижу всё. Я стал лучшим наблюдателем в мире. И лучшим объектом для наблюдения был, есть и будет он — Люциус Уайт. Позади понедельник, седьмой час вечера. Сейчас он в кафе возле университета. Сидит один за столиком у окна, в наушниках, пишет курсовую, уткнувшись в ноутбук. Свет, исходящий из окна, выделяет его профиль: резкие черты лица, брови чуть сведены в сосредоточенности, губы плотно сжаты. Он высокий, подтянутый, с осанкой, выдающей привычку к дисциплине. Тёмные, почти чёрные волосы, аккуратно уложены, но прядь всегда падает на лоб. Глаза холодного голубого цвета. Одет как всегда безупречно, даже в повседневной одежде: тёмный свитер, хорошо сидящие джинсы, стильная куртка на спинке стула. Люциус привык быть собранным, сильным, независимым. Так и хочется дать пинка, чтобы он наконец расслабился, стал собой. Смотрю на его руки. Длинные, сильные пальцы с чёткими костяшками, которые то быстро стучат по клавишам, то замирают, сжимаясь в кулак от мысли, которая не хочет складываться в слова. Я изучал его годами... Взгляд Люциуса рассеян и где-то далеко. Кофе перед ним остывает. Я знаю, что он заказал, хоть и ворчит, что это даже для него слишком горько. Прямо как наша жизнь. Знаю, что он слушает ту самую мозолившую мне глаза группу. Его нога под столом ритмично покачивается. Он либо волнуется о чём-то, либо просто полон нерастраченной энергии. Люциус всегда был похож на заряженную молнию — красив, опасен и готов ударить в любую секунду. Мой Люциус... Всё это время я был безответно в него влюблён. Влюблён так, что это сводило с ума и сжигало изнутри. В школе я отчаянно хулиганил на его глазах. Не из ненависти, а лишь бы он заметил меня хоть как-то. Потом в универе. Крутился рядом, подкалывал его за излишний перфекционизм. Спорил до хрипоты на философских семинарах. Всё ради того, чтобы видеть, как в его глазах вспыхивает тот самый холодный огонёк. Как на губах появляется эта моя любимая, безумно раздражающая, наглая, надменная ухмылка превосходства. Я жил ради этих секунд, когда всё его внимание, вся его мощь были направлены только на меня. Даже если это была форма раздражения. Он был солнцем, а я старался стать его тенью, чтобы не расстаться никогда. Эта ухмылка была для меня и вызовом, и наградой. Как же я мечтал стереть её с этого до боли красивого лица. В своих фантазиях я делал это много-много раз. Но не в споре. Нет. Конечно нет. В моих самых сокровенных фантазиях я стирал её совсем иначе. Я представлял, как после одной из наших бессмысленных стычек в пустой аудитории я вдруг прижимал его к стене. Полная тишина и только наше прерывистое дыхание. Исчезала вся его напускная уверенность, оставалось лишь чистое изумление в широко распахнутых голубых глазах. Я целовал бы его нежно, но требовательно, чувствуя, как под моими губами дрогнут его упрямые губы, как сдаётся его тело. В моих мечтах его руки сначала упирались мне в грудь, а потом запутывались в моих волосах, притягивая ближе. Я представлял, как снимаю с него этот вычурный пиджак. Как исследую губами линию его ключицы. Как шепчу на ухо всё то, что копилось годами, а он, наконец, позволяет себе быть не идеальным, не сильным, а просто Люциусом. Уязвимым, настоящим, до ужаса возбуждённым от наших поцелуев. Я хотел быть тем единственным, кто видел его таким. Потерявшим дар речи, сбитым с толку, настоящим. Ах, Люци. Я представлял его не только в пылу спора, но и в тишине уединения. Вот он в душе университетского спорткомплекса после тренировки. Стеклянная кабинка запотела. Но сквозь матовые разводы всё равно угадывается силуэт: высокий, с рельефными мышцами спины и плеч, узкими бёдрами. Вода стекает по позвоночнику, собирается во впадине поясницы. Люциус запрокидывает голову, и мокрые тёмные волосы прилипают к шее. Я вижу, как его ладони грубо проводят по животу, плавно спускаются по бёдрам. Я стою за стеклом. Мне так хочется тихо отвести дверцу, шагнуть внутрь под этот горячий поток. Нежно прижать его мокрую спину к своему холодному телу. Ощутить, как вздрогнет его кожа от контраста и неожиданности. Обвить его руками, пройтись губами по его мокрой шее, чувствуя, как быстро бьётся пульс. Мои пальцы скользнули бы по его напряжённому животу. Потом ниже, обхватив твёрдый, горячий, скрытый водой и пеной член. Он весь подался вперёд от прикосновения, податливо лёжа в руке. Люциус бы ахнул. Попытался развернуться, но я бы удерживал его, прижимая к себе сильнее. Целуя его плечо, шепча, что это только я. Что меня можно не бояться. Я бы водил рукой вдоль всей длины медленно, чувствуя, как часть его тела пульсирует под моей ладонью. До тех пор, пока он не начал бы сам подаваться мне навстречу, а его дыхание не стало бы рваным и влажным от пара. Пока между нашими телами не осталось бы места для сомнений. Только жар, вода и это слепое, всепоглощающее влечение. А потом я вошёл бы в него. Не спеша. Сначала лишь головкой, чувствуя, как он обжигающе тесен. Как его тело сжимается в судорожном волнении, принимая меня, сопротивляясь и жаждая одновременно. Чуть позже — глубже, растягивая его ещё шире, погружаясь в этот невыносимый, млеющий жар в такт с падающими каплями воды. Думаю, мои сдавленные от натуги и блаженства вздохи были бы слышны тоже. Его стоны глухо отдавались бы в маленькой кабинке, хриплые, оборванные, незнакомые даже ему самому, и терялись в шуме душа этого ничтожного мира. Я бы чувствовал, как всё его тело напрягается в каждом толчке, как дрожь пробегает по спине под моими ладонями. И он, потеряв опору, схватился бы за мою руку, вцепился бы в неё, уже не пытаясь вырваться, лишь глубже принимая меня всего. Я представлял, как его пальцы впиваются в мои бёдра. Как спина выгибается, прижимаясь к стене. Как весь его железный контроль тает, превращаясь во что-то влажное, тёплое и беззащитное. Всё только для меня. И тогда я бы ускорил ритм, целуя его в макушку, прямо по серединке. Шептал бы, как я его хочу. Как всегда так хотел. Пока его тело не содрогнулось бы в немом крике, и он не кончил бы между своим животом и стеной, судорожно сжимаясь вокруг меня изнутри. А потом обмяк, тяжело и часто дыша, от изнеможения прислонившись лбом к моей груди. И вода продолжала бы литься, смывая следы его наслаждения, но не стирая этого момента. Эти мысли грели меня по ночам и разъедали днём. Они были моим маленьким, порочным секретом. Я носил маску шумного, назойливого дурачка, а внутри тлел целый лес желания, направленный только на него. Я, Николас Браун, был его полной противоположностью — светлые, вечно взъерошенные волосы, зелёные насмешливые глаза. Одевался прилежно, но с претензией на бунтарство. Моё присутствие всегда было громким, заметным, но только не для него. Не так, как я хотел. Он вздрогнул, отвлёкся от ноутбука, посмотрел в окно. Прямо сквозь меня. Иногда мне кажется, что он что-то чувствует. Чей-то взгляд. Но нет, его взгляд скользит дальше, по улице, по прохожим. Он ищет кого-то? Или просто ждёт? Он вздыхает, снова надевает наушники и уходит в себя. Вот в чём прелесть быть невидимым. Ты видишь все эти маленькие, неприкрытые моменты. Видишь, как человек чешет переносицу, когда устал. Как играет с ниткой на свитере, думая о чём-то тревожном. Как одна слезинка может повиснуть на реснице, прежде чем её смахнут. Никто не скрывается, когда думает, что его никто не видит. Люциус допивает свой холодный кофе, морщится, собирает вещи. Вот он поправляет сумку на плече, проходит к выходу. Его фигура на секунду задерживается в дверном проёме, озарённая уличным светом. И я остаюсь. Наблюдаю, как официант убирает его чашку. Как на его место садится незнакомый человек. Жизнь течёт мимо, а я остаюсь в прошлом, на дне. Не могу сдвинуться с места. Не могу коснуться его… Всё, что я описал… были сладкие, горькие, постыдные фантазии. Они были такими живыми и жгучими. А теперь это просто воспоминания, прокручивающиеся в пустоте. Но это всё лишь игры разума. Красивая, грустная сказка, которую я рассказываю себе, пока тихо сижу в углу и смотрю, как он живёт своей жизнью без меня. Он выйдет на улицу, вдохнёт холодный декабрьский воздух, и его телефон, может, даже зазвонит. Ему позвонят друзья, пригласят в бар. А я… я ничего…. Просто останусь здесь, со своими фантазиями, которые никогда не станут реальностью. Потому что это невозможно. Его фигура растворяется за стеклянной дверью. Жаль, что он уже об этом не узнает. Ведь я давно умер. Теперь и его жизнь проходит мимо меня, уходя всё дальше. Он садится за тот же стол, иногда его взгляд на секунду задерживается на пустом стуле напротив. Люциус чуть морщит лоб, будто пытаясь вспомнить что-то очень далёкое. Мне остаётся лишь наблюдать, не в силах ни прикоснуться, ни шепнуть что-то на ушко, ни воплотить ни одну из тех фантазий. Как здорово и как невыносимо.

***