Предсказуемость

Ничто не вечно.

Кроме того, что перемотано синей изолентой.

Когда в отделе разработки изобрели новую клейкую ленту для приведения в порядок разорванных душ и поврежденных пленок памяти, это прошло мимо Уильяма. Ведь вопросы надлежащего хранения душ его не касались — только организация сбора. И еще иногда разрешение нештатных ситуаций. Таких, как эта. — Уничтожено больше десятка душ, и вы только сейчас соизволили объявить тревогу, Майерс? — Спирс, я духовника не приглашал и каяться не собираюсь. Вы дадите людей? — Не приглашал, говоришь? Очень зря-я… — протянул вдруг еще один голос одновременно с тихим щелчком двери. — Если вовремя не пригласить духовника, можно попасть прямиком в ад. А там тебе припомнят все-все, особенно как ты отбирал полдники у бедных маленьких голодных демонят. Обеды у их папаш ты все равно забрать не способен, но это не поможет… Голос был очень плавным, мягким, певучим и чрезвычайно довольным. Кровь покрывала Сатклиффа с головы до ног и капала с волос. Замначальника отдела планирования резко обернулся и застыл на месте, глядя на это явление во все глаза. Уильям усмехнулся про себя. Грелль перекинул бензопилу на другое плечо и потер освободившееся изящным усталым жестом. — Знаешь, эта новая клейкая лента и правда чудо. Была бы чудом, если бы не ее возмутительно синий цвет, — доверительно сообщил он Уильяму. — Представляешь, как она мерзко смотрелась, когда они приклеили мне ею голову? Уильям вопросительно изогнул бровь. Майерс, непривычный к таким зрелищам и заявлениям, вздрогнул, попятился от подошедшего слишком близко Грелля и пробормотал: — П-приклеили голову? Сатклифф ухмыльнулся, как фокусник, дождавшийся нужной реакции, отбросил в сторону шейный платок и дернул за кончик синей клейкой ленты, которой действительно была обмотана его шея. На миг Уильяму показалось, что земля уходит из-под ног. Он вцепился в край стола, подаваясь вперед… пока не сообразил, что сильно пострадавшие жнецы, находящиеся при смерти, не разгуливают по управлению с довольным видом и не запугивают неудачливых коллег. Шею Сатклиффа пересекала толстая багровая полоса, ровная и страшная. Как будто отрезанную голову аккуратно приставили на место, но она держалась, только пока ею не двигали чересчур активно. — Ага. Представляешь, он и меня достал своими лезвиями. Они такие огромные, с твою руку примерно. — Грелль смерил Майерса оценивающим взглядом, и тот убрал руки за спину, вжимаясь в стол Уильяма. — Ужасно невежливый демон, никакого понятия о манерах. Он снес головы мне и Смиту и изрезал на куски пару дюжин смертных вместе с душами, так что сейчас их латают этой жуткой и неэстетичной, но очень эффективной клейкой лентой. Хм, как думаешь, уже прижилась? Он сорвал остатки ленты, с отвращением отбросил липкий ком, а потом медленно и осторожно повел шеей, придерживая голову одной рукой. В другую руку легла бензопила и как бы невзначай оказалась у самой глотки белого как полотно Майерса. — Вот видишь, — спокойно сказал ему Грелль. — И у тебя приживется. Попробуй поработать без головы, это так удобно, знаешь. — Он включил бензопилу. — Ничего тебя не тормозит и не мешает быстро действовать… например, вовремя объявлять тревогу… — Так, ну хватит, — вмешался Уильям, секатором отталкивая лезвие от Майерса и прерывая спектакль даже с некоторым сожалением. — Майерс, мои сотрудники давно доложили об этом демоне, я отправил туда отряд, демон уже обезврежен. Мне придется написать докладную о несвоевременном принятии вами мер по ликвидации нестандартных демонических сущностей повышенной опасности. Если у вас больше нет вопросов… Вопросов у Майерса больше не было. Он что-то пробормотал сквозь зубы и вылетел из кабинета Уильяма, хлопнув дверью. — Он на тебя тоже напишет докладную, — резюмировал Грелль. — О чем-нибудь. — Не устраивать представление ты, конечно, не мог? — задал Уильям риторический вопрос. — Как не устроить представление для такого благодарного зрителя? — Грелль убрал бензопилу и с обиженным видом принялся выжимать мокрые от крови волосы прямо на паркет. — От тебя реакции все равно не дождешься. — Сейчас заставлю мыть пол. Что там было? — Мясорубка. Смит в лазарете, у него еще и отравление демоническим ядом, регенерация пока не запускается. Но у них есть лапа демона, запустят, когда сделают противоядие. Мы потеряли пять душ, еще двенадцать сильно повреждены и их, как я уже сказал, латают… Грелль осекся, откинул назад волосы, рассыпая по чистым стенам алые крапинки брызг, и добавил уже другим тоном, игривым и предвкушающим: — Но всю эту чушь ты и так прочитаешь в отчетах. У меня идея насчет клейкой ленты. Она могла бы пригодиться… — Нет, — оборвал его Уильям. — Что «нет»? Я еще даже ничего не сказал! — Тем более нет. Никакой клейкой ленты в постели, никакого секса без голов или с обменом головами, или что там еще пришло в твою… — Уильям замолчал и вздохнул. Кажется, он начинал повторяться. — Приведи себя в порядок и возвращайся писать отчет. Грелль пару секунд изучал его, задумчиво щурясь, а потом усмехнулся. — Все-таки ты иногда такой зануда, радость моя, — критически заметил он и потянулся через стол поцеловать Уильяма. Положив руку на плечо и оставляя на костюме и белой рубашке кровавый отпечаток. Безнадежно пачкая разложенные на столе документы… А Уильям даже не смог вовремя его оттолкнуть с этими театральными нежностями, без которых вполне можно было обойтись. «Радость моя»… Его ненадолго загипнотизировало. Негромкий голос, насмешливый, вкрадчивый и манерный, безуминка во взгляде — или отблеск недавнего побоища… и медленное, тягучее «ра-адость моя». Столько лет спустя Уильям все еще не мог перед этим устоять. Спустя столько лет Сатклифф все еще его заводил. И, наверное, если бы он сейчас повторил: «У меня идея насчет клейкой ленты»… В этот момент Уильям бы не сопротивлялся. Пусть всего на несколько секунд, пока наваждение не развеется, но в эти секунды Сатклифф приобретал над ним неограниченную власть. Но не злоупотреблял ею. …Когда он ушел, Уильям немного посидел не двигаясь. Задумчиво облизнул губы и ощутил привкус крови. Отыскал в столе запасной платок и тщательно вытер лицо и руки. И только потом нажал на кнопку селектора, чтобы вызвать уборщицу. Слегка опоздал. К нему вот-вот должны были прийти новые стажеры. Каждые десять лет его отдел в порядке очереди получал пополнение — зеленых наивных новичков, которые все как один почему-то обожали сплетни. Может быть, потому, что до выпуска из Академии у них не было других источников информации о том, как оно «там, в настоящей работе, а не в учебниках». Так что прибывшие новички замерли в ступоре при виде лужи крови и брызг на стенах, вызывающе алеющих на фоне белоснежного чистого кабинета. И стерильно вежливого начальника, на безукоризненно отглаженной рубашке которого красовался кровавый отпечаток руки. Что бы ни говорил Грелль, Уильям тоже был не чужд некоторой театральности и эпатажа. Только проявлял их редко, молча и под настроение. …С тех пор он начал замечать синюю клейкую ленту. Везде. О ней говорили в столовой, в коридорах и в кабинетах руководства — полушепотом, чтобы не выгнали с совещания за отвлеченную болтовню. За ней охотились, пытаясь урвать себе хоть рулон чудо-ленты, способной склеить что угодно. Как бы ни бдели уполномоченные жнецы, к концу рабочего дня минимум десять рулонов оказывались необъяснимым образом списаны. Канувшие в небытие списанные рулоны позже обнаруживались сначала у начальства экспертов, потом у более мелкого начальства, а однажды кто-то заметил главу Совета жнецов в скрепленных синей клейкой лентой очках. Синяя клейкая лента склеивала разорванные души. Растерзанные тела жнецов. Сломанные косы смерти. Приклеивала непобедимых демонов к саркофагам, чтобы они не могли вырваться, и намертво запечатывала даже их демоническую магию. Оставалось только гадать, на что еще она способна. Кажется, кто-то уже начал принимать ставки. * * * У Грелля был выходной. В этот день, направляясь домой, Уильям испытывал безнадежную надежду на отдых и горячий ужин, но ни в чем не мог быть уверен. Сатклифф встречал с работы горячими ужинами, только когда ему приходила в голову фантазия изобразить примерную женушку. А помимо примерной женушки, в его амплуа было еще не менее трех десятков основных ролей и бесчисленное количество эпизодических, которые менялись без всякой системы. Теоретически ужином еще могла накормить роковая соблазнительница (и он был бы съедобным, хотя Уильям не слишком любил морепродукты). Предложить угощение или кофе с миндалем могла и коварная отравительница (особенно когда требовалось принимать лекарства). Была также истинная леди, которая могла пожалеть страждущего и накормить голодного, но только если со вчерашнего дня в холодильнике что-то оставалось. Увы, от остальных ипостасей Грелля заботы было не дождаться. И по теории вероятностей, а также согласно закону подлости, именно сегодня Уильям вряд ли получил бы снисхождение за свою усталость. Недавно была шальная императрица (на следующий день Уильям засыпал на ходу, и у него болели мышцы даже там, где их не могло быть). Была стареющая спивающаяся актриса (наутро похмельем мучились оба). Однажды был дворецкий (но соленый чай можно было стерпеть, а потом Уильям заставил Грелля помогать в составлении аналитической справки за год). Как-то раз была даже бывшая отличница Академии, неоцененная, несправедливо задвинутая в угол и тратящая лучшие годы жизни на непонятно кого (в тот вечер они подрались впервые за сто лет, а потом мирились до звездочек в глазах). Впрочем, последнее значило, что Сатклиффу мало рабочих смен и он сходит с ума от безделья. Поэтому на следующий день Уильям записал его в группу зачистки, которую отправляли в человеческий мир прочесывать древние склепы. В склепах нашли сразу несколько десятков демонических гнезд, где в коконах из украденных душ вызревали новые адские твари, а их защищали стаи «родителей». И в ближайшие месяцы на сцене блистали самые темные, маниакальные, кровожадные и страстные ипостаси Грелля. Благо все они парадоксальным образом были весьма довольны жизнью. Но теперь, переступив порог прихожей, Уильям понял, что на сей раз столкнулся с кем-то новым. Дверь в гостиную была открыта настежь, и он с порога увидел, что ковер свернут в рулон и прислонен к стене, а все помещение затянуто какой-то паутиной. Красной, конечно же. В центре паутины, поджав под себя ноги, сидел Грелль в шелковом халате и вдохновенно орудовал кисточкой. Обычной тонкой кисточкой, которую Уиллу уже приходилось видеть, когда Сатклифф был художницей. Только сегодня никакой картины перед ним не наблюдалось. Остро пахло растворителем и еще чем-то химическим. Уильям сощурился. Ему показалось — или Грелль водил кисточкой прямо по нитям паутины? Нити влажно блестели и, строго говоря, мало походили на нити. Скорее на узкие ленты. Они тянулись от люстры к журнальному столику, от подоконника к дивану и креслам, а сходились прямо на полу, окружая Грелля, будто он источал лучи красного сияния. — Позволь поинтересоваться, чем ты занят? — сухо спросил Уильям, снимая перчатки. Грелль обернулся и одарил его странной нечитаемой улыбкой. — Устал? — ответил он рассеянно и сделал еще пару штрихов. — Устал, конечно… Проголодался, злишься и слышать не желаешь ни о каких сумасбродных идеях и ни о какой клейкой ленте. Так стоит ли спрашивать? Раздевайся, Уилли, сейчас будет ужин. На образцовую женушку это было не похоже. Но не похоже было и на коварную соблазнительницу, и на благородную леди, и на остальные излюбленные образы Сатклиффа. Но, по крайней мере, с какой бы из его масок Уильям ни имел дело, она пообещала ужин, и… При чем здесь клейкая лента? Грелль поднялся и текучим движением проскользнул мимо Уильяма, слегка задевая его бедром и позволяя полам халата разойтись. Под халатом предсказуемо ничего не оказалось. Сейчас это ощущалось островком чего-то понятного и знакомого в море неуловимой необычности сегодняшнего вечера. Уильям озадаченно хмыкнул, сбросил пиджак и шагнул в гостиную, оглядываясь в поисках свободного места, куда можно было бы сесть. Край пиджака зацепился за одну из нитей паутины и застрял. Уильям дернул. Пиджак не поддавался. О. Так вот при чем здесь клейкая лента. — Сатклифф, а какого черта тебе понадобилось затягивать клейкой лентой все помещение и красить ее в красный? — поинтересовался Уильям в крайнем недоумении. Даже усталость и порожденная ею раздражительность отступили перед новой интригой. Грелль не переставал удивлять, не прикладывая усилий… — Я, кажется, сказал тебе раздеваться, радость моя, — послышалось за плечом. …И слегка настораживать. Этими смутно знакомыми интонациями, которые Уильям уже от него слышал, но не мог вспомнить когда, а еще внезапным увлечением чертовой клейкой лентой, о которой Сатклифф уже пытался недавно что-то сказать, но Уильям не стал слушать. Возможно, зря. Он не успел ответить. Когда хотел, Грелль бывал стремительным, как вспышка. Уильям почувствовал, как его схватили за плечи, развернули, толкнули, он упал на колени, мелькнули алые полосы, лицо закрыли локоны Грелля, а где-то рядом звякнула слетевшая заколка, шею что-то сжало — несильно, не до удушья, но ощутимо, — руки дернуло в стороны, вокруг запястий обернулось что-то тонкое, но прочное… Через мгновение Уильям обнаружил, что стоит на коленях посреди гостиной, прикованный за руки и за шею клейкой лентой, и с трудом удержался, чтобы не выругаться. — Серьезно, Сатклифф? — Он дернулся, но лента оправдывала свою репутацию. Ею сковывали даже демонов, у жнеца не оставалось шансов. — Ты все это затеял, чтобы меня связать? — Затеял что? — переспросил Грелль с искренним удивлением, закалывая рассыпавшиеся волосы. — А… На самом деле я просто хотел ее покрасить.  Синяя клейкая лента — это же уму непостижимо, это оружие массового поражения, чтобы все, кто ее увидит, умерли от омерзения! Мне нужен был совсем маленький кусочек, чтобы склеить наше фото, но краска еще оставалась, ну и… Уильям попытался бессильно обвиснуть в своих путах, но лента впилась в шею, и он с шипением выпрямился. Фото они случайно порвали, когда Грелль был недооцененной бывшей отличницей. Это был их первый общий снимок, во дворе Академии, еще в ученических костюмах, но уже в новеньких очках, только что полученных от мастера. Камера захватила лица, может, часть плеч… а Уильям до сих пор мог почувствовать, как Сатклифф где-то там, за кадром, засунул руку в карман его брюк и щекочет ему бедро, то и дело задевая пах. Уилл тогда злился, Грелль ухмылялся совершенно пакостно, и прошла уже почти сотня лет… — Если речь о фотографии, ее легко можно склеить бумагой, — заметил Уильям, возвращаясь в настоящее. Грелль призвал бензопилу. Критически осмотрел зубцы, густо испачканные чем-то темно-бурым, дематериализовал ее, и в руке возникли маникюрные ножницы. Его вторая, запасная коса смерти. Миниатюрное лезвие подцепило край рубашки Уильяма и безжалостно надрезало ткань. — Это не так надежно! — ответил Грелль. — По-настоящему важные вещи, такие как косы смерти, ты же бумагой не склеиваешь! — Уверяю тебя, — со вздохом сказал Уильям, — если ты не собираешься использовать эту фотографию как оружие, бумаги вполне хватит. Металл ножниц коснулся груди, пуская по коже волны мурашек. Обрезки рубашки осыпались на пол. Лезвия подцепили ремень и нацелились на брюки. — Сатклифф, оставь в покое мою одежду. У меня нет времени заказывать новую. И прекрати этот цирк. Кажется, Уильям зря это сказал. Грелль недобро сощурился и не ответил. Пара взмахов ножниц — и остатки одежды слетели, как осенние листья. Повеяло прохладным сквозняком, а потом груди коснулись горячие ладони. Грелль легкими и беглыми движениями огладил его, словно инспектируя. Пощекотал бока и нежную кожу бедер там, где ноги соединялись с туловищем, помассировал напряженные плечи, оставил несколько быстрых поцелуев на сосках и ключицах и сжал в руке член, сделав несколько движений вверх-вниз. Потом на секунду прижался к Уильяму всем телом… нет, это он просто тянулся к чему-то за его спиной. К столу. С утра там стоял стол. И пару минут назад Грелль успел поставить на него блюдо, которое сейчас забрал и сразу отстранился от Уилла. Тот испытал смутное разочарование. — Лучше помолчи, — усмехнулся Сатклифф. — Надоел. Давай обедать. Он снял с блюда крышку. И, о небо, там оказались не морепродукты. Мясо, нарезанное тонкими полосками, запеченное до золотистой корочки, выложенное рядом с вазочкой густого соуса… Уилла все еще не отпускало раздражение, но вместе с тем ему уже становилось интересно. Все это было пока не настолько интересно, чтобы совсем забыть о голоде и усталости, но… что ж, о голоде Сатклифф, кажется, соизволит позаботиться. Грелль обмакнул первую полоску мяса в соус и поднес ко рту Уильяма. Рука машинально дернулась, чтобы перехватить еду, но чертова синяя… нет, уже красная клейкая лента держала крепко, как цепь. Раздражение вспыхнуло с новой силой. Морщась, Спирс проглотил мясо и прошипел: — Да убери эту паутину! Теоретически он мог бы призвать косу смерти и разрезать ленты. Да, ими склеивали все, даже металл самих кос, но не могли же они быть прочнее… Однако Сатклифф отвлек новой порцией мяса, а потом мысль о косе вылетела из головы. Потому что Сатклифф все с той же странной  ухмылкой-оскалом спокойно сообщил: — Не дергайся, Уилли, не заставляй пускать тебе кровь. Ты же хотел ужин? Вот и ужинай. — Откуда ты знаешь? — не удержался Спирс от вопроса. Глупого, в общем-то: ужин — обычное желание для любого, кто возвращается с работы, и все же Сатклифф говорил так, словно прочитал его мысли. — Ты предсказуем, — последовал ответ. — Тут и знать нечего. Жутко предсказуем и так же скучен. И я недавно думал: мне кажется — или мне это уже надоело? А вот это было действительно интригующе. Если бы Уильям ел сам, он бы сейчас отложил столовые приборы, всмотрелся в лицо напротив и уточнил… но Грелль продолжал заботливо кормит его с рук, и это отвлекало. И начинало злить, хотя Уильям и так пришел домой не в благодушном настроении. Усталость всегда делала его желчным и раздражительным. Оказалось, для Сатклиффа это было предсказуемо и оттого скучно. — И? — наконец поинтересовался Спирс. — К чему ты клонишь? Да хватит меня кормить! Ты способен разговаривать по-человечески? — Ах, Уилли, я ведь не хочу с тобой ссориться, — пропел Грелль, отставляя миску. Он провел кончиком пальца по губам Уильяма, а потом не спеша слизал с руки соус.  Облизнулся, глядя в глаза, снова усмехаясь и донельзя напоминая что-то хищное и опасное. Чем он всегда и был, если подумать. Парадоксальным образом это слегка утихомирило раздражение и злость. Уильям начал ощущать себя добычей, с которой решили поиграться, прежде чем сожрать. И это… заводило. Он так сжился с привычным, обыденным, мертвенно спокойным — с отчетами, ворохом бумаг, нерадивыми жнецами в управлении, привычной чередой масок Сатклиффа, постоянного в своем непостоянстве, что теперь просто кожей чувствовал, как трескается невидимый лед, сковавший его по рукам и ногам. И уже отошел на второй план тот идиотский факт, что он все еще оставался прикованным не метафорически, а буквально, за руки и шею, подвешенным на дурацкие пахнущие растворителем красные ленты и полностью обнаженный. — Чего тогда ты хочешь? — уже мягче поинтересовался Спирс. — Пока не знаю. Может, убить тебя… Грелль окинул его оценивающим взглядом, и в руке возникла бензопила. Уильям почувствовал, как брови сами собой поползли вверх. Такого, кажется, еще не было за все годы вместе. Нет, бывало всякое, и ссоры с грозами, и опаснее игрища с острыми предметами — зря Грелль  называл его занудой за отказ участвовать в еще одном, с отрезанными головами… Или что он там хотел предложить? Уильям начинал жалеть, что не выслушал. А может, и стоило тогда позволить Сатклиффу сделать все, что он захочет, теперь у него не снесло бы крышу… Если ее вообще снесло. И смотрел, и действовал он спокойно и расчетливо. И наблюдал за реакцией Уильяма как одновременно увлеченный экспериментатор и как снайпер, следящий, не появится ли на поле боя неосторожный офицер противника. Бензопила давно уже ревела. Грелль легко удерживал ее с таким видом, будто играет перочинным ножиком, водя бешено вращающимся лезвием у шеи Уильяма, так что кожу холодил легкий ветерок. Смотрел в глаза не отрываясь, оценивающе, азартно, очень внимательно — и почему-то с опаской. А Уильям, который по всем законам здравого смысла должен был испытывать как минимум опаску, а как максимум — смертельный ужас, почему-то чувствовал лишь веселое удивление. И… любовался. — Как интересно… — почти прошептал Грелль. Теперь его лицо было так близко, что тихий голос без труда различался в фоновом реве его излюбленного бензинового чудовища. — Хочешь сказать, что я ошибся, Уилли? Это не может не радовать… — Ошибся в чем? — поинтересовался Уильям, откидывая голову назад, чтобы лучше видеть лицо Грелля. Утонченное, капризное, высокомерное, нимало не изменившееся со времен академии… В холодном и непостижимом взгляде в упор снова мелькало что-то знакомое. И снова Грелль не дал задуматься и вспомнить, что именно. Вместо этого он выключил бензопилу и нетерпеливо отшвырнул ее, заставляя раствориться в воздухе. А потом напомнил, почему раздумья и логические попытки вычислить истину — неподходящее занятие для того, кто подвешен на лентах посреди комнаты. — В том, что тебе пора умереть. …Особенно если истина невычисляема. — Грелль, вынужден тебе напомнить, что я уже умер. Это произошло, если мне не изменяет память, сто двенадцать лет назад. — Знаешь, а это заметно, — фыркнул Грелль. — Мне давно кажется, что я живу с трупом. Повисла ватная тишина. Мертвая. Монотонные сумерки окутали полис жнецов, лампа на высокой ноге источала холодный белый свет. Лицо Грелля в нем казалось неподвижной мраморной маской, когда он изучал Уильяма, как очередную собранную пленку. Удивление окончательно растаяло. На смену ему пришло смутное желание разбить этот неподвижный мрамор. — Труп, — вкрадчиво продолжал Грелль, вдруг подаваясь вперед, — всегда ведет себя одинаково в любое время суток.  Он нежно провел кончиками пальцев по щеке Уильяма. Пальцы были горячие. Глаза Сатклиффа, казалось, светились мертвенным зеленым огнем, и Уильяму почудилось, что огонь передается ему и начинает разгораться в ответ где-то за грудиной. — Труп всегда спокоен и невозмутим, холоден и равнодушен, не нарушает ни единого правила… Горячие ладони скользнули ниже. Огладили и слегка сжали шею Уильяма, которую и без того обхватывала красная липкая лента, помассировали плечи, задержались на груди. Грелль словно пытался его загипнотизировать. Может, до сих пор так и не понял, что ему для этого не нужно прикладывать вообще никаких усилий. Уильям теперь физически не смог бы отвести от него взгляд. И возмутился — так и утопая глазах Грелля, как в лишающих разума водах Леты: — Когда это я был равнодушен, потрудись напомнить? — Согласен, труп не задает вопросов, — невпопад ответил Грелль. — Но он все равно так же равнодушен, как ты. Не реагирует, что ни делай… — Когда я не реагировал? — Не ценит мизансцен, слышать не желает ни о каких новых идеях, и инициативы от него не дождешься… — Я знал, что это месть за то идиотское предложение с липкой лентой, — выдохнул Уильям со смешком и недовольно дернулся в оковах этой самой ленты. Грелль лишь неопределенно хмыкнул и поцеловал его. Непривычно. Раздражающе. Уильям привык во время поцелуев обнимать его гибкое тело, сжимать и гладить, чувствуя, как отзываются под кожей обманчиво слабые мышцы. Контролировать ситуацию, вести, вертеть Грелля, как куклу, когда у того было настроение это позволять… Сейчас вели и контролировали его. А настроение позволить все и посмотреть, что из этого выйдет, у Уильяма уже улетучилось. Но он целовал Сатклиффа в ответ, и руки жгло от желания прикоснуться. А Грелль касался за двоих, пропускал между пальцами волосы Уильяма, уничтожая аккуратную укладку, обводил лопатки, мимолетно сжимал соски, проходился рукой между ног, сгребая в пригоршню яйца и сжимая член, чтобы тут же отпустить и приняться совсем невинно гладить по голове. Игра затянулась. Уильям отклонился назад, разрывая поцелуй. Лента впилась в шею и неприятно сдавила, но было уже не до нее. И давно пора было прекращать… Но его вдруг цепко схватили за подбородок, дернули на себя и с холодным прищуром уставились в глаза… и наконец до Уильяма дошло, кто перед ним. Что это за ипостась — самая маниакальная и своевольная, склонная к играм и одновременно трезвая, изливающая душу в своих жалобах на Уильяма, но делающая это так театрально, что кто угодно задумался бы, ради чего это представление, и, может быть, не воспринял бы его всерьез — и очень зря. Потому что сейчас, глядя Греллю в глаза, Уильям видел в них ответ. Сатклифф действительно готов был его убить. И идиотское представление было проверкой, которую Уильям прошел… а может быть, еще не прошел, и ему собирались вынести приговор, но это уже не имело никакого значения. Он не собирался смиренно ждать приговора, и тот, кто сейчас сидел на корточках напротив, рассчитывал на то, что Уильям не станет ждать. Он и правда хорошо его изучил. Наверное, Уильям действительно стал слишком предсказуемым. Но у него был тот, чьей непредсказуемости хватало на двоих. Блистательная актриса, кровавый маньяк, позор мира жнецов, когда речь шла о страсти к демонам, и кошмар мира демонов, когда доходило до схватки всерьез, примерная жена, хладнокровный убийца, существо с тысячами масок, за которыми терялась суть… Настоящий Грелль Сатклифф. Уильяму нравились его маски. Они забавляли. Но то, что скрывалось за ними… Он призвал косу смерти и в секунду разрезал ленты. На запястьях остались обрывки. Уильям небрежно прижал их к коже, чтобы не мешались, сгреб Грелля в охапку, повалил на пол и наконец поцеловал так, как давно хотелось. Хотелось грубо смять губы своими. Хотелось терзать их и получать в ответ болезненные укусы острых зубов. Чувствовать горячую кожу всей ладонью, развести Греллю ноги, накрыть его своим телом, вжиматься в него уже каменным членом, толкаясь между  бедер и чувствуя, как он скользит, потому что Грелль, конечно, не мог начать свою игру в провокации, не подготовившись. А значит, Уильям правильно понял, чего он ждет. А значит, Сатклифф тоже был по-своему ужасно предсказуемым… Грелль смеялся. Он хохотал, пока Уильям опрокидывал его на пол и давал волю рукам, смех мешался со стонами, пока Уильям целовал его в шею, оставляя красные следы, сжимал соски и трахал двумя пальцами в растянутое скользкое колечко. А потом Уильям вошел в него, и Грелль перестал смеяться и застонал сладко и протяжно, как умел только он. — Уилли… посмотри на меня, — выдохнул он. Уильям посмотрел, ожидая чего-то, какого-то продолжения, может, чего-то важного… а Грелль только улыбнулся, закусил губу и подался вперед, насаживаясь до упора. И можно было не сдерживаться. Больше всего на свете Грелль ненавидел сдержанность и осторожность. Особенно в постели. Ну или, как сейчас, на полу. …— Будут синяки, — довольно промурлыкал он потом, когда они выпустили друг друга из объятий. В голосе не чувствовалось ни грамма сожаления. О своей хрупкости и нежной коже, на которой так легко появляются синяки, Сатклифф кричал, только когда ему это было выгодно. Хотя кожа у него была и в самом деле нежная… Уильям на миг пожалел, что они не перебрались на кровать, но он просто забыл, с кем имеет дело. — Лучше было бы оставить ковер, — критически продолжил Грелль. — Но вдруг бы мне пришлось тебя убить? Уильям фыркнул. — Что, правда убил бы? — Ты сомневаешься? — Грелль извернулся и устроился у него на груди, насмешливо заглядывая в глаза. — Мне, конечно, очень этого не хотелось. Но если бы ты тогда испугался… ну, сам понимаешь. Уильям тихо посмеивался. Ну да. Ему полагалось испугаться. Кто угодно бы как минимум забеспокоился от вида включенной бензопилы у самой шеи и от того, что ее держал Сатклифф, слухи о подвигах которого все еще были свежи в памяти сотрудников Управления. Кто угодно, кроме Уильяма Т. Спирса, который, по-видимому, переоценивал свою нормальность. А может, недооценивал столетие бок о бок с Греллем. — За убийство жнеца полагается казнь. Нет смысла беспокоиться о коврах. В следующий раз оставь его на месте, — посоветовал Уильям. — Меня бы не казнили. — Грелль отстранился от него, потянулся и сел. Волосы рассыпались по плечам. Желание снова поднимало голову, и первым делом почему-то хотелось намотать их на кулак. — Да ну? Интересно. — Меня бы не казнили, Уилли, потому что я бы не стал дожидаться, пока меня схватят. Я бы не смог жить без своей главной и единственной любви. А лежать рядом нужно в луже крови, а не на отвратительном мокром ковре. — Так может, не надо было бы ее убивать, любовь свою? — заинтересовался Уильям. — Надо было. Впрочем, ты можешь об этом не думать. Я хочу в душ. Он вскочил и направился к двери в ванную, покачивая бедрами. Уильям тоже хотел в душ. И не только потому, что ему нравился покорный распростертый у стены Грелль. В ванной должен был быть растворитель. А куски липкой ленты на шее и запястьях уже начинали выводить из себя. * * * Как оказалось, полимерная краска, которую использовал Грелль, не только красила. Она еще и вступила в реакцию с полимерами, из которых изготавливалась синяя липкая лента, и сделала ее вдвое более липкой. Уильям убедился в этом на собственном опыте в тот злосчастный день. После ряда тестов двухсторонняя красная липкая лента в итоге пошла в разработку. Потом ее засекретили и ввели тройной контроль за опытными образцами. И никто так и не узнал, когда она покинула конвейеры и где нашла применение. Лишь некоторым ответственным лицам было доподлинно известно, что однажды двухсторонней красной липкой лентой склеили разлом в пассажирском корабле, когда по вине демонов чуть не повторилась катастрофа «Кампании». А кто-то видел предательские красные проблески в стене отремонтированного здания Академии жнецов, которое пострадало от эфиротрясения в небесных сферах. Но это уже совсем другая история.