Загладить вину

      Корить себя за содеянное не было смысла. С тех пор утекло слишком много воды, было прочитано достаточно молитв и ещё больше прощено грехов. Никто не был святым, и посему этот урок нужен был им обоим. Свет сотворил для них чудо, но Тесса посчитала это трагедией: слишком сильно любила его, и поэтому Господь забрал его ей назло. Не убил, оставив совсем одну. Позволил ему жить, чтоб смирение шло…              Труднее.              Сначала она рыдала то от счастья, то от горечи. Затем кричала, обзывая его фанатиком. Третьей стадии не наступило, и принятие умерло, не родившись. Всё случилось слишком резко: она перестала писать и звонить, и Калеб сперва подумал, что все слова были просто исчерпаны, что пошло бы ей на пользу… Меньше болтовни, больше времени на обдумывание. Но время было потрачено более продуктивно: Тесса исчезла из его жизни, не оглянувшись. С тех пор она двигалась по карьерной лестнице с бешеной скоростью, и материальное поглотило её с головой.              Тесса не шла на диалог. Она злилась, и гнев её жёг, как кнут. Подойти было страшно, начать разговор – тоже, но Калеб пытался. Тесса парировала:              — О, мы ещё увидимся, пастырь. Чаще, чем тебе хотелось бы. В зеркалах по утрам. Во снах. В тишине между «Отче наш» и «Аминь». А пока… наслаждайся служением. Для кого-то из нас оно только начинается.              Обидно было до слёз. Когда Тесса выплакала уже всё и отгоревала, горько плакать начал Калеб.              И он молился за её здравие, но Свет не слышал. Забрав, а затем молча вернув Тессу в его жизнь, высшие силы наблюдали, как развивались события. В пустых залах после службы Калебу иногда мерещился смех, раскатистый и искренний. Не женский и не мужской.              С её появлением он терял хватку всё больше и больше. Ощущая редкие вспышки желания творить разврат, он жмурился до искр в глазах, списывая всё на головную боль. Не соврал. Боль была, ноющая, режущая, и ему хотелось сделать что-то прямо сейчас, соблазниться на то, что он давно оставил в прошлом, но он обещал, что не будет. Ощущая себя провинившимся ребёнком, он будто сам ставил себя в угол: молчал часами, смотрел в пустые углы и лишал себя пищи.              Прихожане делились видениями, говорили, что слышали и чувствовали Свет. Он являлся им чем-то красивым, тёплым и надёжным. Про себя Калеб удивлялся, но не подавал виду. Ни разу в жизни он не ощущал ничего подобного. Кто-то говорил, что Господь должен был оставаться молчаливым, и всё, что происходит на Земле – лишь тест. Калеб же чувствовал себя так, будто уже его провалил.              Он пытался заниматься рутиной: расставлял свечи, протирал пыль с деревянных скамей, но его руки то и дело дрожали. Сердце горело, но не страстью, а как клеймо. То был стыд.              В памяти всплывали картины прошлого. Как Тесса смотрела на него, приподняв подбородок. Не то хотела показать снисхождение, не то пыталась заглянуть в глаза – у него был высокий рост и широкие плечи, не слишком сочетающиеся с мягким характером.              Когда они были вместе, Калеб не мог перестать говорить. Он нахваливал её, жалел, когда надо, пытался сказать то, что она хочет услышать. Но каждый раз, когда она садилась слишком близко, он ощущал, как последние чёткие мысли растворяются в воздухе. Язык заплетался, в приглушенном свете, через дурман возбуждения он смотрел на неё расфокусированным взглядом, как на недосягаемое, волшебное существо. Что он мог сказать ей?              — Тесса, я…              Тесса смеялась:               — Ты. Что ты?              Не выдерживая давления, он ластился к ней с пикантной легкостью в голове.              Тесса часто говорила, что они живут в автократии, и жизнь их похожа на зоопарк. Сильные мира сего, будь то Господь или его человеческие приспешники, наблюдали за народом, как за зверушками на стеклом. Калеб соглашался, но считал, что стекло защищает их от черни, а не наоборот. Спасение всё же лежало в том, чтоб не сталкиваться с рукой всевластия никогда или выбраться из зоопарка вовсе, то есть, умереть.              Калеб не справился ни с первым, ни со вторым.              Видеть её снова было мучительной пыткой. Она совсем не поменялась, но черты её лица стали поразительно правильными и одновременно лишенными какой-либо теплоты. Перед ним она всегда стояла, положив руки в карманы юбки, с легкой, почти снисходительной улыбкой, наблюдая за его действиями. Больше он не видел в ней никакого напряжения. Сравнивать ту Тессу, сидевшую возле его койки, чуть не ставшей последним пристанищем, и сегодняшнюю не хотелось. Калеб старался выбросить всё прошлое и плохое из головы, и надеялся, что Тесса поступала так же, но ничего общего она с ним иметь не хотела.              Жизнь внезапно повернулась к нему совсем другой стороной, и он не знал, куда бежать.              Впрочем, так поступали не только с ним. Во время службы по городу ударил страшный ливень. В церковь ринулись не только постоянные посетители, но и случайные прохожие, свободные минутки в расписании которых позволили бы спрятаться от дождя.              В этот раз Калеб не был расстроен тем, что Тессы нет среди остальных. Должно быть, она занята с принцем. Или общается с Кассандрой. Или сплетничает с Софией. Или, или, или… Любой вариант сгодился бы.              От тяжёлых дверей, что распахивались раз за разом, несло сырой прохладой. Она заплывала внутрь, растворяясь в теплоте свечей и запаха ладана: прихожане, жмущиеся на скамьях, были похожи на мокрых, испуганных птичек, принесших с собой влагу дневного дождя и комья земли на ботинках.              В тёмном уголке, на который не хватало света свечей, сидела пожилая леди. Ее черное платье было сухим, будто она пришла сюда не сквозь ливень, а материализовалась из-под скамьи. Лицо ее было бледным и невыразительным. Должно быть, Калеб не запомнил её по этой причине.              Служба шла своим чередом, и Калеб ловил на себе её взгляд – тяжелый и подслеповатый, но обязательно направленный чётко в его сторону. Аромат тления успокаивал, но тревога уже давно поселилась в груди.              Во время причастия многие люди поспешили покинуть помещение, ведь нужды находиться внутри не было. Служба была довольно долгой, и дождь успел закончиться аккурат под её завершение, по счастливой случайности, конечно же. Однако одинокая леди навестила святое место с определённой целью, но подошла последней. Ее пальцы, принимающие облатку, были холодными и красноватыми. Наверное, замёрзла.              — Спасибо, отче, – прошептала она. Голос у неё был старческий, но приятный, как шелест сухих листьев, но ползущим прямо в ухо. – Она скучает по тебе. Жертва во имя спасения.              Калеб отпрянул.              За окном стихали последние капли дождя, бьющиеся о стекло. Небрежно брошенная фраза оставила после себя неестественную тишину. Он стоял, сжимая дароносицу, пока пальцы не побелели, а слова совсем не застыли в воздухе.              Старушка развернулась, быстро пойдя прочь. Он был готов поклясться, что к нему она шла прихрамывая. Дверь за ней захлопнулась резко и громко, оставляя после себя ровным счетом ничего: Калеб ощущал стук собственного сердца где-то в горле, и влажный топот старушки по размытой земле. Раз-два, раз-два, раз-два-три-четыре.              Страх охватил в одно мгновение, и ничего не оставалось, кроме как прижаться спиной к исповедальне для опоры. Он зажмурился, но тьма под веками задвигалась сама собой.              «О, Свет, творящий на Земле и на Небесах…»              Слова превращались в белый шум. Осязаемая пустота сжалась вокруг, как родительские руки, обнимающие за плечи. Внутренний голос устремился куда-то вниз, став совсем тихим. В один момент он понял, что церковь была его крепостью лишь иллюзорно.              Выждав немного, он устроился на жесткой скамье у алтаря, но спокойствие бежало от него с каждой минутой. Звук капающей где-то в ризнице воды отдавался в висках мерным, гипнотическим стуком, будто отсчитывал последние секунды чего-то неминуемого.              По центральному нефу раздались размеренные шаги. Калеб замер, но вскоре медленно повернул голову.              Никого.              — Комфортно устроился, отче? – раздалось сверху. Перед собой Калеб увидел существо. На обнаженной груди была выжжена пентаграмма, вокруг – слова, которые он разобрать не мог. Голос его был совсем спокойным и бархатным. – Боишься темноты за стенами? Напрасно. Самая интересная тьма всегда внутри!              Калеб попытался встать, но ноги не слушались. На себе он ловил его взгляд, вперившийся чётко в лоб. Он смотрел на него как на… вещь? Паззл сложился быстро.              — Нечисть. Как? Это место… – начал он, но голос предательски дрогнул.              — Освященное? – существо закончило за него, и улыбка тут же чуть расширилась, обнажив идеально ровные, слишком белые зубы. – Да, да. Я знаю. Молодцы, людишки: несколько слов, немного воды, и готово – крепость!              Калеб почувствовал, как его внутренности сжимаются в ледяной ком.              — Что ты хочешь? – прошептал он.              — У меня есть всё, что мне причитается. Хочешь загладить вину перед своей подругой? Иди и помоги. Сейчас.              Разом обретя новые силы, Калеб встал и пошёл прочь, плотно сжав челюсть. Он не могу шагнуть ни влево, ни вправо, отклонившись от маршрута: куда идти подсказывало взятое из ниоткуда наитие. Такой силы давление он не испытывал никогда. В один момент Калебу показалось, что лик Спасителя отворачивается от него, усталый и печальный, оставляя его наедине с новым, вечным прихожанином.              Двери церкви отворились сами собой.              Набухшие от дождя бутоны цветов снаружи потяжелели, будто склонили головы, озадаченные трудной судьбой священника. Тучи разбежались по небу, открывая дорогу полуденному солнцу, играющему в росе, рассыпанной по саду. За солнцем медленно плелась тусклая радуга: она начиналась от совсем далёкой части города и упиралась прямо в величественный крест церквушки. Ошпаренный догадкой, Калеб сжал крест на груди, уверенными шагами идя к библиотеке.