Цена жизни

      Гермиона сидела за длинным столом между Гарри и Римусом. Перед ними лежали карты, списки пострадавших, маршруты эвакуации. Люди говорили вполголоса, будто сама библиотека могла донести сказанное врагу. Война давно научила их: даже тишина бывает небезопасной.       — Нам нужен новый главнокомандующий, — сказал Гарри. — Пока Кингсли…       Фраза повисла. Имя Кингсли теперь звучало, как рана.       Гермиона глубоко вдохнула и поднялась. Несколько лиц повернулись к ней. Кто-то настороженно. Кто-то с надеждой.       — Мне передали информацию, — сказала она. — Изнутри.       Она не произнесла имя Малфоя, но многие и так поняли, откуда приходит подобная информация.       — Кингсли жив. Его держат у Волдеморта. Его пытают, — она на секунду сжала пальцы, — системно. Магией, болью, давлением. Но он не сказал ни слова. Ни одного имени. Ни одного убежища.       В комнате стало совсем тихо. Даже близнецы, сидевшие у стены, притихли.       — Он держится, — продолжила Гермиона. — И если его сломают — то не скоро.              Макгонагалл медленно выпрямилась в кресле.       — Гермиона… но Волдеморт не ограничивается болью. Он использует легилименцию. Насильственную. Даже сильные маги не выдерживают. Вы уверены, что Кингсли не сломается?       Несколько человек напряжённо переглянулись. Римус тихо выдохнул, прежде чем ответить.       — Кингсли — бывший аврор высшего уровня. Он в совершенстве владеет окклюменцией. Его учили закрывать разум под пытками, под зельями, под проклятиями.       Он сделал паузу и добавил:       — И ещё. Кингсли не доверял даже своим ощущениям. Много лет он понемногу принимал сыворотку правды — микродозами. Вырабатывал иммунитет. Чтобы в случае захвата его нельзя было сломать химией.       В комнате прошёл лёгкий, тяжёлый шум вдохов.       — Он не дурак, — тихо сказал Билл. — Кингсли всегда рассматривал все ходы заранее.       Макгонагалл медленно кивнула.       — Тогда у нас есть время.       Гермиона снова заговорила:       — Пока он жив и молчит — мы обязаны держать Орден собранным. Без паники. Без лишнего героизма.       Римус посмотрел на карты.       — Значит, нам нужен временный глава, — сказал он. — Пока мы не сможем его вернуть.       Началось обсуждение. Кого-то предлагали, кого-то сразу снимали — слишком горячий, слишком импульсивный, слишком заметный для Волдеморта. Война больше не любила героев. Она любила тех, кто умел выживать.       И постепенно все взгляды начали сходиться к одному человеку.       — Люпин, — сказал Билл.       — Он умеет держать людей, — добавила Флёр.       Римус нахмурился.       — Я не…       — Ты, — перебила Гермиона спокойно. — Ты нужен нам сейчас.       Молчание длилось пару секунд. Потом кто-то первым поднял руку. Потом ещё. Потом почти все.       Римус смотрел на них долго, будто видел не стол, а целую линию фронта.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Пока Кингсли жив — я просто держу место.       Гермиона медленно села обратно.       Связь внутри тихо дрогнула: Малфой будто почувствовал её решение. Не словами — ощущением холодного, уверенного согласия.

***

      Джинни пришла в себя не резко — мягко, будто мир решил вернуться к ней осторожно, без рывка. Она сначала моргнула, потом нахмурилась, словно проверяя, кто она, где она и жива ли вообще. Гермиона почувствовала, как у неё облегчённо успокоилось сердце — этот самый первый осмысленный взгляд, цепкий, упрямый, чуть раздражённый. Значит, Джинни — всё ещё Джинни.       — Доброе утро, — тихо сказала Гермиона, наклоняясь ближе.       — Какое, к чёрту, утро… — хрипло выдохнула Джинни и сразу поморщилась. — Я вообще сколько спала?       — Достаточно, чтобы нас напугать, — откликнулся Гарри. Он сидел по другую сторону, локти на коленях, пальцы спутаны, взгляд — тёплый, но усталый. — И недостаточно, чтобы хотя бы раз в жизни прислушаться к врачам.       Рон стоял у изножья койки, сутулясь, как будто пытался стать меньше, чтобы не мешать, но при этом не мог уйти. Когда Джинни перевела на него взгляд, уголок его губ дёрнулся.       — Ну привет, — сказала она, голосом слабым, но удивительно бодрым. — Я всё ещё рыжая?       — К сожалению, да, — серьёзно ответил Рон.       Она хрипло усмехнулась. И, словно только теперь позволив себе выдохнуть, закрыла глаза на секунду. А потом открыла снова — и уже не так тяжело.       — Ко мне… приходили эти идиоты, — сказала Джинни и качнула головой. — Близнецы.       Гарри закатил глаза, но на лице мелькнула теплая улыбка.       — Устроили целое шоу. Фред изображал трагическое отчаяние, падал на колени, прижимал руку к сердцу и кричал, что его «самая лучшая младшая сестра в мире трагически умирает от скуки». Джордж пытался играть траурный марш… на ложках. На чёртовых ложках.       Рон сдавленно фыркнул.       — Они ещё принесли какие-то воздушные шарики, — продолжила Джинни, — и пытались подвесить их над моей кроватью, чтобы «сделать атмосферу более праздничной». Целитель посмотрела на это… и просто выгнала. Без заклинаний. Без угроз. Они ушли, как котята под дождём. Я думала умру, но уже от смеха.       — Да, они сказали, что их выгнала ведьма пострашнее Снейпа, — добавил Гарри. — Я им поверил.       Гермиона позволила себе улыбнуться, и напряжение в груди чуть-чуть отпустило. Джинни жива. Шутит. Злится. Значит, всё ещё держится.       — Как ты чувствуешь себя? — мягко спросила Гермиона.              Джинни попыталась сесть, тело дрогнуло, мышцы отказались. Она сжала зубы, выдохнула раздражённо:       — Как будто меня прогнали через мясорубку, а потом попытались собрать обратно. Я могу двигаться, но… — пальцы слегка дрогнули, — сил почти нет.       Гарри кивнул, напряжённый.       — Целители говорят, что восстановишься. Нужно время. Покой. Никаких дуэлей, никаких тренировок, боёв, — он специально проговорил с нажимом, и Джинни одарила его убийственным взглядом.       — Ты меня знать не знаешь, Поттер, если думаешь, что я буду лежать спокойно.       — Ну вот о чём я и говорю, — мрачно буркнул он.       Повисла пауза. Не тяжёлая — рабочая. Та, в которой мозг начинает считать, а сердце — понимать, насколько всё плохо.       Гарри выпрямился, голос стал ровным, собранным, почти командным:       — Нам нужно усиливаться. Всем. Мы не можем позволить себе повторения. Они ударят ещё. И будут продолжать, пока кто-то из нас не рухнет. Мы больше не можем жить только реакцией. Ордену нужны системные тренировки.       Рон кивнул сразу, без пафоса.       — Да. Мы… — он провёл рукой по лицу, собираясь, — мы слишком долго надеялись, что справимся старым способом. Храбрость, пара хороших дуэлей и немного удачи. Это больше не работает.       Он посмотрел на Гарри, потом на Джинни, потом — на Гермиону.       — Я возьму на себя организацию боевой подготовки. Составлю расписания, группы, уровни. Я, Тонкс и Люпин — будем вести тренировки. Чёткие, системные. Не просто махание палочками.       Гарри коротко кивнул, поддерживая.       Гермиона почувствовала, как внутри встаёт холодная, правильная решимость. Она устала, выжата, разорвана изнутри связью с Драко, войной, ответственностью. Но именно это — её стихия.       — Я беру на себя методику, — сказала она спокойно. — Планирование: какие направления усиливать, кто с кем тренируется, как распределить нагрузку, какие заклинания должны стать базой, какие — резервом. Мы перестроим Орден. Сделаем его армией, а не группой героев-одиночек.       Джинни посмотрела на неё долго, внимательно. И очень тихо сказала:       — Хорошо. Сделайте так, чтобы никто больше не оказывался здесь.       Гермиона кивнула.       В этот момент в кармане тихо дрогнула магия. Теплая, узнаваемая. Галлеон слегка нагрелся, будто кто-то коснулся кожи изнутри.       Она почти заранее знала — он напишет. Он всегда писал, когда стоило бы промолчать. Когда слишком тихо. Когда слишком больно.       Монета вспыхнула буквами.

«Как Уизли?»

      Коротко. Без лишнего. Но под словами — напряжение, скованное, как сталь, согнутая в кольцо. Не забота в чистом виде — контроль, смешанный с беспокойством. Малфоевская форма вопроса: скажи, что всё под контролем.       Спустя секунду — новая строка.

      «Я знаю, что ты сейчас с ней. Блейз уже третий день ходит кругами.

Говорит, что она убьёт его при первой встрече.»

      Гермиона едва заметно улыбнулась. Очень усталая улыбка — но настоящая. Война редко оставляла место для таких мелочей. Она постучала ногтем по монете, впуская в него магию.

«Она будет в порядке. И да — убьёт его.»

      Пауза. Она почувствовала, как на секунду связь между ними дрогнула. Не слова — ощущение короткого облегчения. И сразу после — привычная холодная собранность.       Через несколько секунд — новая строчка.

«Грейнджер, оставайся пока в «Ракушке»,

не бегай между убежищами.»

      Вот это уже нет.       Гермиона подняла взгляд. Ферма шумела жизнью — тихие заклинания целителей, шаги, приглушённые голоса. Мир продолжал двигаться. Война — тоже.       И он говорит ей сидеть.       Она не ответила. Просто закрыла пальцы на монете — и позволила эмоции подняться. Решительность. Жёсткость. Не покорность — выбор. Он почувствует. Он всегда чувствует.       И почувствовал.       Связь дрогнула. Резче.       Он ошибся в её эмоции. Он почувствовал решимость — и решил, что это фронт и поле боя.

      «Ты не возвращаешься на операции.

Нет.»

      Ещё одно.

      «Грейнджер, не начинай.»

      Она опустила глаза. Монета в пальцах была горячей, как будто спор уже сорвался в крик.       Гермиона закатила глаза. Она даже не думала об этом. Но… его тон раздражающе уверенный. Её злило не то, что он беспокоится, а то, что он решает. Что после лазарета, после Кингсли, после крови — он всё равно пытается держать её в клетке.       И внезапно в ней вспыхнула вполне детская, глупая, но очень понятная жажда — вывести его из себя. Она сделала вдох и медленно вывела строки:

«Напомню, на всякий случай: я могу делать всё, что хочу.»

      Она уже чувствовала, как его злость кипит — тёмная, резкая, но… знакомо-тёплая, почти защищающая. И от этого внутри у неё что-то хищно улыбнулось.

«Нет, Грейнджер. Ты не пойдёшь туда. Ты вообще не появишься на полях боя.»

      Он почти рычит. Связь звенит напряжением. Гермиона даже на секунду чувствует, как у него сжались кулаки.       Отлично. Именно то, чего она добивалась.

«Ты не понимаешь, что происходит.

Я не собираюсь снова чувствовать, как тебя рвёт на куски

и не собираюсь тащить твоё тело. Я не дам этому случиться.»

      Гермиона смотрит на монету… и только сейчас понимает, насколько сильно она его дернула. Сердце мягко проваливается — чувство его паники бьёт в грудь.       И только после этого она пишет:

«Твоя самоуверенность когда-нибудь тебя убьёт.

Я не собираюсь возвращаться на передовую.»

      Пауза. Долгая. Он будто замолчал. И спокойствие приходит в связь медленно, как остывающий металл.

      «Тогда не играй такими вещами, Грейнджер.»

      Она чувствует, как он медленно выдыхает. Как гасит ярость. Как буквально собирает себя обратно по кускам.       И уже тише:

      «Ты и Забини — посланы мне самим Дьяволом, я уверен.»

      Гермиона усмехается, уткнувшись пальцами в переносицу.       Связь затихла, а в груди осталось странное чувство — тяжёлое, живое и опасно тёплое.       Он был врагом. Он был союзником. Он был тем, кто пугал её сильнее войны.       И тем, от кого почему-то невозможно было просто отвернуться.

***

      Воздух над полигоном был тяжелым — пахло выжженной травой, дымом тренировочных заклинаний и человеческим потом. Над грядками и полем тянулись защитные чары, искрились в солнечном свете, будто хрупкая паутина. Орден работал как механизм: Гарри у дальней линии показывал сложные связки щитов, Тонкс с Роном орали на двух парней, которые умудрились выбить себе зубы, а Гермиона двигалась по кругу, как хищник на охоте, наблюдая. Джинни сидела на крыльце дома и смотрела на солдат, ей все еще нельзя было активно двигаться и она лишь наблюдала и курила одну за одной.       — Не поднимай локти, — резко бросила Гермиона светловолосому парню, поправляя его стойку. — Иначе тебя просто сломают пополам.       Он кивнул, нервно сглотнул и снова попытался ударить.       Гермиона отбила движение, провернула его запястье и мягко, аккуратно, но очень ясно показала, как именно можно лишить противника дыхания одним рывком.       Она была спокойной. Собранной.       Ли Джордан, стоявший рядом, тихо присвистнул:       — Ребятки, запоминайте. Если кто-то решит вас прижать к стенке — молитесь, чтобы это была Грейнджер. Она хотя бы объяснит, что делает.       — Заткнись и следи за остальными, — бросила Гермиона, но уголок губ дрогнул.       Она чувствовала себя… правильно использованной. Здесь был смысл. Здесь люди смотрели на неё не как на оружие или угрозу. Здесь не висела тень фамилии Малфой.       — Грейнджер.       Голоса вокруг стихли. Гермиона медленно повернулась.       Нотт стоял на краю площадки. Лицо — бледное, скулы острые, глаза впавшие. Он выглядел так, будто давно не спал. Или будто что-то внутри него умерло и продолжало гнить, отравляя всё остальное.       И ненависть в его взгляде не скрывалась. Даже не пыталась.       — Хочешь урок? — тихо сказала Гермиона, не повышая голоса. — Встань в очередь.       — Я хочу дуэль, — ответил он. Четко. С нажимом. — Сейчас.       Ли шагнул вперед:       — Нотт, отвали. Ты вообще…       — Ли, — Гермиона подняла руку, не глядя на него. — Оставь.       Ли замолк, и это было страшнее любого крика. Группа ребят расступилась, полигон будто сузился до двоих.       Они вышли в центр. Вокруг стало тихо. Даже ветер будто стих.       Гермиона подняла палочку — легко, уверенно.       Тео — резко, слишком напряженно.       — Готов? — спросила она.       Он пошел в атаку первым. Резко и грубо.       Без выверенной техники — с ненавистью, как с бензином, хлещущим на огонь. Заклинания летели слишком мощные для тренировки. Слишком острые.       Гермиона двигалась почти танцем — короткие шаги, резкие повороты корпуса, щиты вспыхивали и гасли, отталкивали свет, гасили огонь.       Она вела бой как дуэль, а он — как убийство.       — Нотт! — крикнул кто-то сбоку. — Ты охренел?!       Он не слышал.       Он действительно пытается ее сломать. Она отвечает.       Без жалости. Но без желания ранить. Четкие удары. Выверенные. Ли видел — она его жалеет. И именно это бесило Тео еще сильнее.       — Хватит, — бросила она коротко, отбивая очередной удар. — Мы не для этого здесь.       — Ты — для этого, — сорвалось с него.       И тогда он сорвался окончательно. Злость сплавилась с болью. Боль — с отчаянием. И это сложилось во что-то темное, горячее и абсолютно искреннее.       Он поднял палочку двумя пальцами и сказал:       — Круцио!       Она поняла это слишком поздно. Не успела. Щит — не поднялся. Тело — уже дернулось вперед.       Она приготовилась к боли. К той, что ломает разум, выжигает сознание, делает из человека крик.       Мир взвился — как лопнувшая струна. Заклинание ударило в неё — и… сорвалось.       Не исчезло. А оттолкнулось.       Сила взвыла вокруг нее волной, воздух дрогнул, земля под ногами будто провалилась на мгновение. Пространство замкнулось, блеснул серебристо-белый огонь — не ее магия.       Родовая. Малфоевская.       Как хищник, вставший между добычей и ударом. Как зубы, что клацают прямо у горла врага. Круциатус рванул назад — в того, кто его выпустил. Тео даже не успел понять. Он закричал. Это был нечеловеческий звук — рваный, сорванный, как будто у него вырывали нервы один за другим. Он согнулся, пальцы свело судорогой, палочка выпала, тело дернулось, как на крюке.       Люди вокруг замерли. Кто-то закрыл рот рукой. Кто-то отвернулся.       Гермиона стояла посреди этого — и дышала часто, тяжело. Она чувствовала, что это не она. Не ее воля. Не ее сила.       Это он. Драко. Его род. Его магия. Его инстинкт защищать.       Кожу обжигало ощущение присутствия — невидимого, но яростного, как рычание в груди.       Щит, который не спрашивает дозволения. Который не спрашивает её.       — Хватит, — прошептала она.       Мир послушался. Магия рухнула.       Тео осел на землю, дрожа, словно его только что вытащили из ледяной воды. Он пытался вдохнуть, но воздух не слушался. Палец дернулся, губы побелели.       Гермиона подошла к нему и присела рядом. Не мягко — жестко. Голос тихий.       — Никогда больше не пытайся причинить мне боль, Тео.       Он поднял на нее взгляд. Больше в нем не было ненависти. Только слом. И отчаянно-больная зависть к тому, что её защищают — а его мир рушится кусками.       Гарри уже подбегал. Люди шумели. Ли стоял, бледный как мел.       А Гермиона вдруг очень ясно почувствовала чужие ощущения: от Драко, где бы он сейчас ни был, волной прокатилась эмоция — ярость, страх и… облегчение.       Он знал и не заставил себя долго ждать, монета обожгла карман.

«Дом Снейпа. Немедленно.»

***

      Дом бывшего профессора встретил её тишиной, пахнущей зельями, пережжёнными травами и чем-то очень старым, давно впитавшим боль и угрозу. В полутьме было странно тихо; только где-то далеко скрипел старый пол, будто дом вздыхал, узнав её.       Малфой ждал у окна. Не опираясь. Не расслабленно. Он стоял так, как стоят перед казнью или боем — выпрямленный, собранный, опасный. Свет из узкого окна резал его профиль, оставляя половину лица в тени. И даже со спины было видно: он не просто зол. Он удерживает внутри что-то куда большее.              Дверь за Гермионой закрылась глухо. Звук разрезал пространство. Малфой медленно повернулся. Его взгляд ударил первым. Не словами. Не криком. А прямым, ледяным давлением, от которого у неё на секунду сжались лопатки, будто он уже тянулся схватить.       — Что я сказал тебе? — голос был тихим. От этого становилось хуже.       — Малфой…       — Я сказал тебе осесть. Не бегать между убежищами. Не играть в храбрость. Не рисковать. Не… — он оборвался, дыхание сорвалось, он начал делать шаги в её сторону.       — Это была обычная тренировка, — спокойно сказала она. — Я помогала, делала то, что должна. Тео сорвался...       — Ты должна была быть в безопасности, — отрезал он. — А вместо этого ты оказалась там, где тебя пытается прибить собственный товарищ. Браво, Грейнджер.       Он навис над ней, слишком близко. В глазах полыхала ярость, но это была злость человека, который держит руками то, что боится потерять.       — С этого момента, — каждое слово было жёстким, как камень, — ты живёшь в «Ракушке», спишь там, ешь там, куришь свои ублюдские сигареты там. Ясно? Никаких перемещений между убежищами, никаких внезапных «я нужна там», никаких геройств. Ты не имеешь права так рисковать.       — Не приказывай мне, — привычно огрызнулась она.       — Я буду приказывать тебе, пока ты из раза в раз решаешь, что имеешь право рисковать нашей магией.       Слова легли тяжело. Она обошла его и шагнула глубже в комнату.       — Твоя магия не делает меня собственностью.       Угол его рта дернулся.       — Делает частью механизма, — жестко. — А механизм не терпит глупости.       Воздух между ними стал плотным. Не интимным — боевым. Гермиона медленно сняла куртку и бросила на спинку стула. Движение было демонстративно спокойным.       — Значит, вот как ты теперь говоришь со мной? Как с деталью?       Он шагнул ближе. Резкий, сокращающий дистанцию без разрешения.       — Как с тем, кого я не собираюсь хоронить.       Её глаза вспыхнули.       — Забавно слышать это от человека, из-за которого я хороню своих людей.       Тишина хрустнула. Он не сразу ответил. Его взгляд стал глубже, темнее. Там уже не было только злости — там был расчёт.       — Я не благодетель, Грейнджер.       — Нет, — усмехнулась она горько. — Ты Пожиратель Смерти.       Слово повисло, как выстрел. Она сделала шаг к нему.       — Ты убил моих бойцов, забрал Кингсли, приводишь Волдеморта в дома, где ещё вчера были живы люди. И после этого ты приходишь ко мне и говоришь о защите?       Её голос начал вибрировать.       — Ты не защищаешь. Ты контролируешь.       Он медленно вдохнул. Плечи напряглись.       — Это моя работа.       — Работа? — резко. — Убивать моих друзей?       — Выживать среди врагов, — холодно поправил он. — Делать то, что требуется, чтобы система не сломалась раньше времени.       Он приблизился почти вплотную.       — Ты хочешь, чтобы я изображал святого? Я внутри логова зверя. Я кормлю его, чтобы он не сожрал нас раньше, чем нужно.       Гермиона сжала кулаки.       — Очень удобно прикрываться долгом, когда льётся чужая кровь.       Его глаза сузились.       — Очень удобно изображать героиню, когда за тебя платят другие.       Слова ударили сильно. Он знал куда бить. Она вскинула голову.       — Я плачу за всё сама.       — Нет, — отрезал он. — Сегодня за тебя заплатила родовая магия. Завтра за тебя заплатит кто-то ещё. И я не позволю этому продолжаться.       Он резко схватил её за запястье. Пальцы сомкнулись, как железо. Связь между ними взвыла током.       — Ты уезжаешь, — сказал он низко. — Прямо сейчас.       Она не дернулась. Не испугалась. Она подняла на него глаза. В них не было паники — только сталь.       — Попробуй.       Он чуть сильнее сжал руку.       — Не испытывай меня.       Она сделала полшага ближе, практически упираясь грудью в его, он был сильно выше, поэтому она закинула голову.       — Если ты думаешь, что имеешь право запереть меня, увезти, спрятать — ты ничем не лучше своего хозяина.       Это было сказано спокойно. Хуже, чем крик.       — Он ломает волю. Ты хочешь делать то же самое, только красивыми словами?       Его дыхание стало тяжелее. Внутри него поднялась ярость — горячая, разрушительная. Она ощущалась даже через связь.       — Я хочу, чтобы ты была жива, — процедил он.       — А я хочу быть свободной, — ответила она. — Даже если для этого придётся воевать.       Он замер. Она посмотрела ему прямо в глаза и сказала очень тихо:       — Если мне придётся бороться за себя… даже с тобой… я не промахнусь, Малфой.       Секунда тянулась вечностью. В его взгляде мелькнуло что-то опасное. Не просто злость — признание угрозы.       Он мог удержать её. Мог связать. Мог закрыть двери. Но вместо этого пальцы разжались. Резко. Как будто он отпустил не руку — гранату.       Гермиона отступила на шаг. Между ними снова появилось пространство. Тонкое. Хрупкое. Враждебное.       Драко стоял, тяжело дыша. Его лицо было холодным, но глаза горели.       — Беги, — тихо сказал он. — Пока я не передумал.       Она смотрела на него ещё секунду. А потом развернулась и вышла из комнаты.

***

      Дом опустел не сразу. Сначала в воздухе ещё висела её магия — резкая, живая, пахнущая озоном и злостью. Драко стоял посреди гостиной и слушал тишину. Не покой — отсутствие. Он чувствовал её уход телом, как чувствуют ампутацию: слишком резко, слишком пусто. Связь между ними ещё тянулась — тонкая, болезненная, натянутая, как жила под ножом.       Она ушла. Не сбежала — выбила себе дорогу. Он медленно выдохнул. Рука дрогнула. Палочка сама пошла вверх.       Мебель у стены взорвалась сухим хлопком. Дерево разлетелось щепками, словно бумага. Пыль осела в воздухе, как пепел.       — Чёртова ты ведьма, — тихо сказал он.       Голос не дрожал. Дрожало внутри. Он прошёлся по комнате, медленно, как хищник, которому некуда выплеснуть инстинкт. Сапоги хрустели по стеклу. Он даже не смотрел под ноги. Злился. На неё — за дерзость. За отказ подчиняться. За то, что она смотрела ему в глаза и не отступила. Злился на себя — сильнее. Потому что именно это он в ней и выбрал. Огонь.       Он остановился у окна. Там, где она стояла несколько минут назад. В отражении стекла он увидел себя: высокий, напряжённый, слишком живой для человека, который привык быть инструментом.       Она сказала: если придётся бороться за свободу — даже с тобой. И она бы не промахнулась. Эта мысль должна была разозлить, но вместо этого внутри возникло другое ощущение — восхищение. Глупое неуместное и смертельно неудобное. Большинство людей рядом с ним ломались, отступали, учились угадывать его шаги, его паузы, его тень.       Гермиона не угадывала. Она смотрела прямо. Она не видела в нём только Пожирателя. Она видела человека, который пытается командовать её жизнью — и отказывалась позволять это. И это бесило. И притягивало.       Он провёл ладонью по лицу. Связь всё ещё жгла внутри груди — её злость, её уход, её упрямство. Она не исчезала, как бы далеко она ни была. Он привык контролировать всё: людей, планы, смерть. С ней контроль не работал. С ней приходилось либо ломать — либо учиться держать на равных. А ломать он не хотел. Не по-настоящему.       Он вспомнил, как она смотрела на него, когда он схватил её за руку. Не испуганно, а предупреждающе. Он усмехнулся краем губ.       Он выбрал её именно потому, что она была такой: сильной. И теперь эта сила била ему по рукам, когда он пытался загнать её в клетку.       Драко медленно опустился на край стола, разжал пальцы. В ладони лежала монета. Он мог написать мягко. Мог извиниться. Мог попытаться вернуть. Но он был не из тех, кто просит. И она это знала.       Он провёл большим пальцем по ребру галлеона и впустил магию. Металл нагрелся. Буквы легли жёстко, без украшений.

«Пора начинать тренировки. Через неделю.

Проклятое Плато.»

      Он вдохнул глубже. И добавил последнее. Не угрожающе. Фактически. Так, как пишет тот, кто не отступает.

«Если не придёшь, я приду и заберу тебя сам.»

      Монета остыла. Он закрыл пальцы вокруг неё. Где-то далеко Гермиона почувствует этот импульс. Разозлится и всё равно придёт. Потому что огонь не бегает от огня, а встречается с ним лоб в лоб.       Драко поднял взгляд к тёмному окну.       И впервые за долгое время позволил себе честную мысль: с ней война станет сложнее.       И намного интереснее.