На всё воля Божья

Рывок. Колени предательски заныли, закружилась голова. Нога утонула в сугробе и никак не хотела вылезать. "Горло тебе перережу, слышишь?!" Неуклюже, неповоротливо — Семён бежит. Спотыкается, едва не валится с ног, но не может позволить себе остановиться. Мышцы ноют от усталости, в боку колет. Всё же Семён не привык так долго бежать. На физкультуре он старался лишний раз не появляться. По крайней мере, вместе с остальным классом. Ему хватило унижений в прошлой школе. "Свинья-я-я-я!" ...Остановился. Крики давно стихли, как и прочие звуки — лес мертвенно тих. Лишь собственное тяжёлое дыхание и бешенный стук сердца. Но в ушах всё ещё звенят голоса. Складывается пополам, всё ещё пытаясь отдышаться. Мотает головой, пытаясь отмахнуться от гадких насмешек, вытрясти их из памяти. Голова гудит и пульсирует болью, а весь мир вдруг сузился до противного, протяжного звука, чем-то похожего на писк медицинского аппарата из фильмов, название которого Семён забыл. Неприрывная линия провозглашает трагический финал. На секунду ему кажется, что он задыхается и его сейчас стошнит, но это лишь наваждение. Как и голоса одноклассников, угрожающих расправой. Сейчас они уже наверняка хвалятся перед новобранцем своей доблестной победой и наперебой гогочут; и Бяша, несомненно, ржет громче всех. Возможность дружить с ними, разумеется, тоже была лишь иллюзией. Что не было плодом воображения — так это непроглядный лес и пропасть в метре от его ног. Семён растерянно вдыхает — ртом — и натужно выдыхает, пытаясь освободить заложенный нос. Впереди чернеет бесконечный овраг, вокруг — бесконечный лес. Как бы намекая, что его путь закончится здесь. Старые слёзы едва высохли, а в уголках глаз уже собрались новые — жгучие, они обжигают слизистые, а мороз неприятно щиплет мокрые дорожки на нездоровой коже. Горло почему-то саднит. В мозг одна за другой просачиваются непрошенные мысли и копошатся, ворочаются. Спутываются. Семён хватается за ниточку и наматывает клубок. Как Бабурин ни старался, как ни сопротивлялся, как ни пытался бороться с судьбой — он всё равно оставался ничтожеством в глазах других. Но в первую очередь — в своих собственных. Никто никогда не любил и не уважал его по-настоящему, и никто не смог бы доказать ему обратное. Даже бабушка, которая, по существу, была единственной, кто заботился о нём, наверняка видела в нём обузу. Ещё бы, кому в их время нужен лишний рот? Пользы от Семёна никакой не было — бабуля, пусть и была порой строгой, никогда не давала внуку поручений. Максимум в сельмаг сходить, и то с пониманием, что на отложенные деньги Семён обязательно купит что-то для себя и съест по пути. Больше в его жизни никого не было — родителей он не помнил, а друзей не было и в помине. Семён как никто другой понимал, что ему нет места в этом мире. Даже в этом проклятом посёлке, в котором, казалось, со всеми было что-то не так, он сумел выделиться, как самый мерзкий — как внешне, так и внутренне. Его роль заключалась лишь в том, чтобы быть помехой в жизни других людей. Одно его появление заставляло окружающих кривиться в отвращении, нервно улыбаться и отводить взгляд — словно они все разом стыдились за Семёна, который, как казалось окружающим, не умел стыдиться себя сам. Конечно, никто не мог знать, что стыд все это время таился глубоко в его нутре – в гное под кожей, в слоях жира, в рыхлых органах – и сдавливал, скручивал, связывал. Он словно готовил виселицу — не иначе, как позорную смерть — и с каждым узлом, сворачивающимся где-то в кишечнике, приближал унизительную участь. Кто б знал, что попытка сопротивляться её только приблизит? Как он ни пытался отыскать утешение в чужих недостатках, самоутвердиться за счёт чужой слабости, его собственная всё равно оставалась пугающе очевидной. Чужие изъяны были тщательно выискиваемой соринкой в глазу, его же были бревном – бросались при первом же взгляде, и не только в глаза: в уши, в ноздри, в мозг. Конечно, в их Богом забытом месте и без него хватало уродов, но его личина всё равно была противнее, даже в сравнении с местными отбросами. Что уж говорить о приезжих. Даже маньяк казался Бабурину благородным, стоило сравнить воображаемого убийцу с самим собой. И не важно, что маньяк загубил множество невинных жизней, а он — максимум пару физиономий, и то "загубил" было бы громким словом. Заметив, что жалеет себя, он обиженно выругался. Жутко захотелось курить, но сиграет у него не водилось — бабушка сразу прознала бы и, как минимум, завела бы очередную тираду о вреде курения. Тем не менее, когда парни ему предложили, ему показалось, что отказать он не имеет права. Иначе выгнали бы. Как оказалось, им и не нужен был повод. Они всегда хотели избавиться от него, лишь ждали момента. Мысли сами собой вернулись к маньяку, как по мановению кого-то извне. Или кого-то, кто прятался всё это время внутри. Разумеется, Семён был бы рад, если душегуб — или, как потом выяснится, кучка магических ебанатов в масках животных — явился бы по его душу. Тогда ему не пришлось бы беспокоиться о своём теле, что после смерти сделается ещё противнее. Не пришлось бы представлять, как его безвольно валяющуюся, синюшную, смердящую тушку найдёт бабушка, одноклассники или случайные прохожие — и скривятся, зажмурятся, сожмут носы, отвернутся. Так, как боялись сделать при жизни из напускной вежливости или нежелания иметь дело с его гневом. Но продолжать жить в этом теле он тоже не может. Всему когда-то приходит конец. Одно утешает: с окончанием жизни придёт конец и унижению. Стеклянные глаза больше не увидят обращённые к нему гримасы, лишенный кислорода мозг не воспримет очередное оскорбление, онемевшая плоть не почувствует тычков, даже мнимых, которые всегда вызывали табун неприятных мурашек. Только если его не закинут в персональный ад. Мысль об этом заставила резко сглотнуть вновь подступившую тошноту. Бабурин не то чтобы религиозен, но и атеистом назвать себя не может — детство под крылом консервативной бабушки даёт о себе знать. Просто ему никогда не приходилось по-настоящему заботиться об этом. Всю сознательную жизнь он считал, что даже если Бог есть, это не имеет значения, ведь мир все равно жесток и несправедлив. И если у него когда-либо возникали мысли о последующей каре за свои деяния — сразу отбрасывал их, переключаясь на обиду и ненависть, что давно шагали с ним рука об руку. Тем не менее, уже стоя носком сапога на невидимой черте, он не может унять дрожи в коленях. Воображение само дорисовало в глубине оврага адское пламя, отчего Семён невольно дёрнулся назад. На миг показалось, что бесы сами ухватятся за лодыжку и утащат его в пучину, если он вдруг передумает. Но лес вокруг продолжает источать ледяное равнодушие, даже когда с мальчика спадает оцепенение. Вековые кедры и ели мрачно возвышаются над ним. Им нет дела до его чувств. Если рассказы бабушки правдивы, не видать ему успокоения на небесах — лишь ещё больше страданий, на этот раз неизбежных. Наказание за трусость. За отвержение самого ценного дара Божьего. В противовес в голове снова возникают события сегодняшнего дня, а затем и предыдущих дней, месяцев, лет. Словно собственный разум издевается над ним, вновь и вновь прокручивая кошмарную плёнку воспоминаний. Словно подталкивает его принять определённое решение. И Семён поддаётся ему, нахмурившись и сжав кулаки от всё ещё клокотавшей в груди обиды вперемешку с отчаянием. Решительно помотав головой, он находит в себе силы отбросить лишние мысли. Позволяет остаться лишь одной: "Попаду туда — значит, так тому и быть". ... "Пути назад нет". ... "На всё воля Божья" — как порой говорит его бабушка, тяжело вздыхая и крестясь. С этой мыслью Семён переводит взгляд на ночное небо. Тьма везде: смотрит из глубины оврага, обступает хвойными зарослями и нависает сверху грозными тучами. Не видно ни желтого месяца, ни мерцающих звёзд — лишь несколько тусклых крапинок, холодных и недосягаемых. Так что, куда бы он ни посмотрел, со всех сторон его окутывает мрак. Вдруг мерещится, словно кто-то говорит с ним, совсем тихо, но отчетливо донося мысль. Словно подталкивая поскорее сдаться, подойти ближе к краю. Покончить с этим. Это настораживает и пугает, но смахнуть наваждение, как прежде, уже не получается. Голос раздается прямо в голове, отчего, кажется, чешется мозг — он скребёт кору, заползает между извилинами червём. Сбежать тоже не выходит — страх сковал конечности своими огромными, когтистыми лапами; кажется, вовсе не метафорически. Тьма вкрадчиво шепчет свои указания шелестом ветра и шорохом ветвей, и Семён невольно внимает каждому её слову, произнесённому на языке тайги. Где-то заиграла музыка, но осмотреться и понять, откуда она идёт, Сёма физически не может — ему уже не кажется, он верит, что посмотри он назад, встретится с чем-то настолько страшным, что... он не знает, что с ним будет, и это пугает больше всего. Затылок ощущает чужое присутствие. Маньяк это, духи леса или сам дьявол — уже не важно. "Страшно, Господи, как страшно, пожалуйста, пожалуйста, ба..." — шепчет, не в силах издать и звука; слёзно умоляет, не в силах контролировать себя. Как жалко. Только сейчас отчетливо пришло осознание: он сейчас умрёт. Это не плохой сон, не наваждение, не фантазия — он умрёт, насовсем, и никто ему не поможет. Возможно, именно оно всё это время пыталось прогрызть его мозг. Мальчик уже не чувствует влаги на щеках; уже не помнит, как дышать и как стоять на ногах. Не помнит, кто он и как его зовут. Тело сдалось раньше, чем он успел подумать: мышцы беспомощно обмякли, корпус накренился, в животе что-то болезненно дернулось и рухнуло — он потерял над ним контроль. Давление тьмы слишком сильное, чтобы ему сопротивляться, и последняя мысль — о бабушке — уже не может его спасти.

***

Овраг не был слишком глубоким. При желании даже в темноте можно было разглядеть дно из прелых листьев, покрытое тонким слоем снега. В дневном свете же жуткий овраг был простой ямой, куда позапрошлой зимой скидывали тушки расстреляных дворняг. Минимум несколько человек из поискового отряда были уверены, что если и отыщут пацана, то именно там. Но лесная могила была пуста. Следов не было. Покойник — в этом уже никто не сомневался — словно расстворился, спрятался под покровом снега и исчез. Тьма пожрала его. Позже на краю рва обнаружили медвежью берлогу, и искать уже никто не совался. Сладок и безмятежен был сон её хозяина.