Якудза Каге

Токио задыхается под проливным дождём, но здесь, в поместье клана Каге, царит неестественная и почти храмовая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком бамбукового соши в саду. Шёлк чёрного кимоно, расшитого серебряными нитями в виде хризантем, казался мне непомерно тяжёлым, но не из-за веса, а причины того, почему я сегодня в нём. Каждое движение отзывалось трением холодного металла о бедро. Под слоями дорогой ткани был спрятан керамический нож, который не определит ни один металлоискатель. Сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в кончиках пальцев. На моих плечах лежала ответственность, способная раздавить любого. Троянский конь, отправленный в самое сердце токийского ада. Руководство полиции не зря выбрало меня — лучший агент под прикрытием, не знающий страха. Однако они ошибались, — я испытывала страх, прямо сейчас сжимающий горло невидимыми тисками. Тяжёлые раздвижные двери сёдзи бесшумно скользнули в стороны, открывая вид на главный зал. Запах элитного табака смешивался с ароматом векового сандала и крепкого саке. Десятки мужчин в безупречных костюмах, чьи спины были расписаны драконами и демонами, замерли, когда гости переступили порог. Я шла медленно, глядя прямо перед собой, как и подобает девушке моего статуса, племянница важного союзника из Киото. Дойдя до середины зала, опустилась на колени, склоняя голову в почтительном поклоне перед Оябуном. Сердце колотилось в рёбра, как ненормальное. — Оябун-сама, благодарю за честь присутствовать здесь, — мой голос был ровным, лишённым малейшей тени эмоции. Подготовка давала о себе знать. — Встань, дитя, — проскрежетал старик, — позволь представить тебе свою правую руку. Человека, без которого Каге не было бы тем, чем оно является сегодня. Медленно поднимаю взгляд, и в этот момент мир вокруг перестаёт существовать. Звуки музыки, приглушенные разговоры, шелест вееров — всё превращается в белый шум, ведь по правую руку от главы клана, небрежно откинувшись на подушки, сидит Ли Минхо. Два года, семьсот тридцать дней я пыталась вытравить это имя из своей памяти. Минхо, мой напарник. Человек, с которым делила патрульный автомобиль, одну мечту и одну постель. Он был тем, кто научил меня стрелять без промаха и верить в то, что закон — это единственное, что отделяет мир от хаоса, а потом он ушёл. Просто растворился в ночных улицах Токио, когда я умоляла его остаться на свету. Теперь он выглядел иначе. Изысканный чёрный костюм-тройка, безупречно уложенные волосы и холод в глазах. На его шее, прямо под воротником белой рубашки, виднелся край татуировки — чёрная чешуя. Он больше не был полицейским, — был хищником, коронованным в этом логове. Минхо медленно поднёс бокал к губам, его взгляд лениво скользнул по мне и замер. Я увидела, как его зрачки на долю секунды расширились. Это было единственное проявление эмоций, которое он себе позволил.  Узнал меня, девушку, которую когда-то называл своей единственной правдой. — Очаровательно, — произнёс он, и этот знакомый бархатистый баритон, прошил насквозь, заставляя внутренности сжаться от невыносимой боли, — Оябун-сама, ваша гостья из Киото... она кажется мне знакомой. У неё взгляд человека, который слишком много видел. В зале повисла тяжёлая тишина. Оябун заинтересованно приподнял бровь, а ладони мгновенно стали влажными. Один кивок — и охрана у дверей превратит меня в решето, а тело найдут в доках ещё до рассвета. Минхо продолжал смотреть на меня. Парень медленно поставил бокал на лакированный столик и подался вперёд. Свет ламп подчеркнул острые скулы и опасный блеск в глазах. — Подойди ближе, — приказал он. Я с усердием сделала несколько шагов, чувствуя, как нож на бедре становится невыносимо горячим. Остановилась в метре от него, вдыхая чужой аромат бергамота. Минхо протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, коснулся пряди моих волос, убирая её с лица. Прикосновение ощущалось обжигающим. — Знаешь, — прошептал он так тихо, чтобы слышала только я, — в этом городе опасно играть в игры, правил которых не понимаешь. Ты ведь пришла сюда за информацией, не так ли? — пульс отдавался в висках. Этот козёл всё знал. — Я пришла за справедливостью, Минхо, — ответила одними губами, едва шевеля ими. Он горько усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем в моих последних двух годах одиночества. Его пальцы на мгновение сжали мою челюсть — не больно, но властно. — Справедливость здесь не живёт. Здесь существует только верность. Вопрос лишь в том... — он замолчал, взглянув на Оябуна, который уже начал хмуриться, — кому ты верна на самом деле? Себе или призракам прошлого? Минхо обернулся к главе клана, и на его лице снова воцарилась маска безразличия: — Она действительно напоминает мне одну девушку из Киото, Оябун-сама, но та была мягче. Эта же — сделана из стали. Думаю, она станет прекрасным дополнением к нашему вечеру. Я сам присмотрю за ней. Мои ноги едва не подогнулись от облегчения, которое тут же сменилось ужасом — не сдал меня, по крайней мере, сейчас. Однако цена молчания очевидна — я в ловушке, ключи от которой теперь находились в руках предателя, которого до сих пор не перестала любить. Вечер тянулся, словно густая смола. Пиршество якудза продолжалось: звенел фарфор, лилось саке, а за внешней изысканностью манер скрывались разговоры о поставках оружия и переделе портовых зон. Я сидела по левую руку от Минхо, чувствуя себя украшением, приколотым булавкой к бархату. Моё тело было напряжено до предела. Каждый раз, когда служанка подходила сменить блюдо, я инстинктивно проверяла, не слишком ли заметно выпирает рукоять ножа под шелком кимоно. А вот Минхо вёл себя безупречно: смеялся над шутками Оябуна, отдавал короткие, властные распоряжения подчиненным и ни разу, ни единым жестом, не выдал нашего общего прошлого, но я ощущала его присутствие каждой клеткой кожи. Его аура изменилась, вместо прежнего спокойствия и надёжности от него теперь веяло обжигающим холодом и едва подавленной агрессией.  — Оябун-сама, — Минхо поставил чарку на стол, и его голос разрезал гул празднества, — ночь в самом разгаре, а наша гостья, кажется, утомилась с дороги. С вашего позволения, я покажу ей сад хризантем. Воздух сегодня свежий, это поможет ей быстрее прийти в себя. Старик благосклонно кивает, его мутные глаза на мгновение задерживаются на моих, словно он пытается разглядеть фальшь:  — Ступайте, Ли-кун, ты всегда знал толк в редких цветах. Береги её. Минхо поднялся бесшумно и протянул руку. Когда пальцы коснулись его ладони, меня едва не прошибло током. Вышли на крытую террасу. Запах дождя ударил в лицо, смешиваясь с ароматом влажной земли и цветов. Как только тяжёлые двери сёдзи за нашими спинами закрылись, отсекая шум банкета, Минхо резко изменил темп. Он не повёл меня в сад. Парень толкнул к стене, перехватывая за горло, не сжимая, лишь фиксируя так, чтобы я не смогла шевельнуться. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. В полумраке чужие глаза казались абсолютно чёрными, лишёнными зрачков. — Ты совсем потеряла рассудок? — прошипел с нескрываемой яростью, — до конца осознаёшь, куда припёрлась? Это не районный участок или суд, здесь не зачитывают права перед тем, как выпустить кишки. — Отпусти, — я попыталась вывернуть руку, но он прижал меня сильнее, блокируя коленями ноги. — Отвечай! — его голос сорвался на рычание, — кто тебя отправил? Учино или этот старый дурак Сато? Они отправили тебя на смерть, Мия! Если бы Оябун заподозрил хоть каплю фальши, ты бы не вышла из этого зала живой. — Я лишь выполняю свой долг, Ли Минхо. Тот самый, кстати, о котором ты предпочёл забыть, когда променял значок на перстни якудзы. Ты спрашиваешь, кто меня прислал? —Честь. Это понятие, которое теперь тебе незнакомо. Минхо горько усмехнулся, и его пальцы дрогнули. Он медленно провёл по моей скуле, стирая след пудры: — Честь... — повторил он, как забытое слово,  — твоя честь пахнет моргом, Мия. Ты всегда была слишком правильной и святой для этого гнилого города. — Почему ты не сдал меня? — я задала вопрос, который жёг язык с самой первой секунды нашей встречи, — одно слово, Минхо, и ты мог стать героем в их глазах. Почему промолчал? — он замолк, вглядываясь в моё лицо так, будто пытался запомнить каждую чёрточку перед казнью. Его дыхание, пахнущее дорогим виски и мятой, опаляло губы. — Потому что я всё ещё помню, как ты спишь, — выдохнул он, и в этом признании было столько боли, что мне на мгновение стало трудно дышать, — потому что я единственный, кто имеет право тебя уничтожить. Не эти псы внизу, только я, — он отпустил меня так же внезапно, как и прижал, отступая на шаг. Дождь усилился, его капли забарабанили по крыше террасы, создавая шум. Минхо достал из кармана серебряный портсигар. — У тебя есть сорок восемь часов, — сказал он, не глядя на меня, щёлкая зажигалкой. Огонёк на секунду выхватил его жёсткий профиль, — собери свои бумажки, узнавай, что тебе нужно, и исчезай. Если через два дня ты всё ещё будешь в пределах видимости клана Каге, я лично выдам тебя Оябуну, и поверь, сделаю это с улыбкой на лице. Я поправила воротник кимоно, чувствуя, как внутри всё дрожит от смеси ярости и облегчения: — Угрожаешь? После того, как сам погряз в этом дерьме? Минхо затянулся, выпуская густой дым в ночное небо: — Я тебя спасаю, дура. В последний раз. А теперь иди, вернись в зал и улыбайся. Будь той фарфоровой куклой, которую они хотят видеть, и молись, Мия, чтобы я не передумал до рассвета. Смотрела на его спину, когда он направился обратно, и нехотя поплелась за ним, но долго в общем зале мы не просидели. Якудза устал и странно запереживал о своей гостье, обо мне. Едва кивая Минхо, тот без слов повинуется, ведя меня за собой. Волнение нарастало, чего греха таить. Двери сёдзи закрылись с окончательным стуком, отрезая нас от шёпота прислуги и тяжёлого взгляда Оябуна. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным шумом дождя за окном. Ли Минхо не спешил зажигать свет. В полумраке его фигура казалась высеченной из обсидиана, резкие линии плеч и опасный разворот головы. Я стояла у двери, не шевелясь. Вес кимоно теперь казался невыносимым, а нож, прижатый к бедру, раскалился, напоминая о моей истинной цели. — Ты всегда была плохой актрисой, Мия, — его голос разрезал темноту, — твои глаза всё ещё кричат о справедливости, а здесь это звучит как смертный приговор, — парень медленно подошёл ко мне, но я не отступила. Минхо остановился в шаге. Он протянул руку — вздрогнула, ожидая удара или захвата, но его пальцы лишь коснулись воротника кимоно, поправляя сбившийся шёлк. Это движение было пугающе интимным и в то же время властным. — Сорок восемь часов, — повторил он, склонив голову к моему уху. Его дыхание обожгло кожу, — ты думаешь, этого хватит, чтобы разрушить то, что строилось десятилетиями? Или ты надеешься, что я вынесу тебе ключи от сейфа на серебряном подносе? — Я пришла не за ключами, Минхо, а за тобой, и за каждым, кто сидел сегодня за этим столом, — он внезапно рассмеялся. В следующую секунду мужская рука скользит вниз, по моему бедру, безошибочно находя скрытое оружие. Я попыталась перехватить его кисть, но он был быстрее. Одним резким движением Минхо прижимает меня к стене, блокируя руки над головой. Его колено врезается между моих ног, лишая опоры. — Керамика? — он вытаскивает нож, поднося его к моим глазам, — умно, но недостаточно, — прижимает холодное лезвие к моей щеке, медленно ведя вниз, к шее. — Знаешь, что делает Оябун с крысами? — прошептал он, и его губы почти коснулись моих, но он намеренно держал дистанцию, заставляя меня буквально ловить его дыхание, — якудза заставляет их съедать собственные пальцы. Ты хочешь проверить, насколько крепок твой характер, Мия? Или всё ещё веришь, что я — тот самый парень, который дарил тебе цветы на выпуске из академии? — Тот парень умер, когда выбрал это место, — процедила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от близости его тела. Минхо на мгновение замер. Я увидела, как в его глазах вспыхнуло что-то живое и болезненное, но он тут же это подавил. Парень убрал нож от моей шеи, но не отпустил руки —напротив, прижал их сильнее, склоняясь так близко, что наши носы соприкоснулись. — Он не умер, — выдохнул он мне в губы, — его заставили убить в себе всё человеческое, чтобы такие, как ты, могли спать спокойно. Пришла сюда за информацией? Хорошо, играем по моим правилам. — Сегодня ты спишь на футоне у окна. Я буду в соседней комнате. Если услышу хоть один лишний звук, означающий, что ты пытаешься выйти в коридор... я не стану тебя спасать, а лично вызову охрану, — он отпускает мои руки, и я едва не сползаю по стене. Минхо отходит к столу, небрежно бросая нож на лакированную поверхность. — И не надейся, что старые чувства купят тебе пропуск. Ты для меня теперь — лишь проблема, которую нужно устранить. Либо уходишь сама, либо я вынесу тебя вперёд ногами, — Минхо направился к выходу в свою спальню, но у самой двери остановился. — Кимоно можешь снять. Оно тебе не идёт. Ты в нём выглядишь как жертва, а я предпочитаю видеть в тебе хищника, даже если этому хищнику обломали коготки. — Да пошёл ты, — выплюнула я. Он вышел, оставляя меня одну в полумраке. Сердце колотилось в горле, но ночь в поместье Каге не принесла успокоения. Дождь усилился, превратившись в сплошную стену воды, которая отрезала восточное крыло от остального мира. Я сидела на футоне, вглядываясь в темноту сада за бумажными ширмами. Кимоно, естественно, так и не сняла.  В соседней комнате было тихо, но я знала, что Минхо не спит. Чувствовала его присутствие через тонкую перегородку так отчётливо, словно между нами не было стен. Он ждал моего хода или моей ошибки с капитуляцией. Тишину нарушил резкий, едва слышный шорох с внешней стороны террасы. Я мгновенно подобралась, рука инстинктивно скользнула к бедру, но пальцы схватили лишь пустоту, ведь нож сейчас лежал на столе в комнате Минхо.  Двери сёдзи плавно разошлись, однако на пороге стоял не Минхо. Это был один из охранников Оябуна, молодой парень с коротким ёжиком волос и шрамом, пересекающим бровь. Его взгляд был не просто любопытным, в нём читалось подозрение, острое и холодное. — Прошу прощения за беспокойство, гостья-сама, — произнёс он, но в его поклоне не было почтения, — Оябун вспомнил об одной важной детали сделки с Киото. Он просил передать это господину Ли немедленно. Охранник протянул запечатанный конверт, но его глаза блуждали по комнате, задерживаясь на моих растрёпанных волосах и расстегнутом воротнике кимоно. Он искал подтверждение того, что мы с Минхо действительно занимаемся тем, чем положено мужчине и женщине в этой спальне. — Господин Ли отдыхает, — я  постаралась придать голосу холодную властность, — оставьте конверт на пороге. — Боюсь, приказ был в руки. Ли-сан ведь здесь, не так ли? — охранник сделал шаг внутрь. Воздух в комнате стал густым и липким. Если он увидит, что мы спим в разных комнатах, легенда рассыплется. Оябун не доверяет никому, и эта проверка была лишь первой из многих. — Он здесь, — раздался за моей спиной голос Минхо. Я вздрогнула. Парень двигался бесшумно.  Ли стоял в дверном проёме своей спальни, обнажённый по пояс, в одних только свободных чёрных брюках. На его плече красовалась татуировка. Свет лампы подчёркивал рельеф мышц и ту самую опасную грацию, которая теперь стала его натурой. Минхо подошёл ближе, к моему ужасу, по-хозяйски положил руку мне на шею, притягивая к своему голому боку. Его кожа была горячей, пахнущей сандалом и чем-то солёным. — Тебя учили стучать, Сато? — процедил он, и в его голосе прозвучала такая неприкрытая угроза, что охранник невольно отступил, — или ты решил, что мои покои — это проходной двор? — Простите, Ли-сан, Оябун приказал... — Положи конверт на стол и исчезни, — Минхо не сводил с него тяжёлого взгляда, — и передай Оябуну, что его гостья очень не любит, когда её прерывают. Охранник быстро положил бумагу и буквально вылетел из комнаты, закрыв за собой двери. Как только шаги затихли, Минхо не отпустил меня. Напротив, он развернул меня к себе, прижимая спиной к лакированной колонне. — Ты видишь? — прошептал он, и его лицо было так близко, что наши губы почти соприкасались, — они уже ищут трещины. Каждая минута, что ты здесь проводишь, — это петля на твоей шее. — Ты хорошо играешь свою роль, — выдохнула я, упираясь ладонями в его твёрдую, обнаженную грудь. Под пальцами бешено колотилось его сердце — или это было моё? — Это не игра, Мия, — он перехватил мои запястья, прижимая их к себе. Его глаза потемнели, в них вспыхнуло то самое пламя, которое он так старательно гасил в зале, — ты пришла в мой мир, а здесь нет полутонов. Если хочешь выжить эти сорок восемь часов, тебе придётся стать моей по-настоящему. Чтобы даже самый преданный пёс Оябуна не усомнился в том, кому ты принадлежишь, — он медленно опускает взгляд на мои губы. Напряжение между нами становится почти физически осязаемым.  — Что ты делаешь? — прошептала я, чувствуя, как слабеет моя воля под его напором. — Спасаю тебя, — ответил он, и в его голосе проскользнула прежняя, забытая нежность, смешанная с нынешней яростью, — но не думай, что это будет бесплатно, — он наклонился, и я зажмурилась, ожидая поцелуя, но вместо этого почувствовала, как его губы коснулись моей шеи, прямо над пульсирующей веной. Он не поцеловал, а прикусил кожу, оставляя чёткую, заметную метку. — Теперь у тебя есть клеймо, — он отстранился, глядя на багровое пятнышко на моей бледной коже, — утром все будут видеть, как прошла наша ночь. Это даст тебе немного времени, — он отпустил мои руки и отошёл к столу, подбирая конверт. — А теперь слушай внимательно. В этом конверте — расписание завтрашнего конвоя. Оябун проверяет тебя, подсовывая данные через меня. Если завтра эта информация окажется у твоих коллег в участке, нас обоих убьют ещё до заката. Так что выбирай, офицер, твоя честь или наши жизни, потому что я больше не собираюсь влезать. Парень бросил нож на футон рядом со мной и ушёл к себе, не оборачиваясь. Утро ворвалось в комнату через тонкие ширмы беспощадным серым светом. Дождь утих, оставляя после себя сырость и запах прелой листвы. Каждый шорох в поместье казался шагами палача. Я стояла перед небольшим зеркалом, дрожащими пальцами поправляя воротник нижнего кимоно. Метка, оставленная Минхо, горела на шее багровым пятном — неоспоримое доказательство близости, которой не было, и клеймо, выжигающее во мне остатки офицерской гордости. Рядом на столике лежал конверт. Тот самый, с расписанием конвоя. Я знала, что должна сделать. В моей причёске был спрятан крошечный передатчик, способный отправить зашифрованный сигнал одним нажатием, но я медлила. Если полиция перехватит этот конвой, Минхо — как человек, ответственный за информацию, — будет первым, кого Оябун скормит своим псам. — Любуешься моей работой? — раздался холодный голос за спиной. Минхо стоял в дверях, уже полностью одетый в безупречный тёмно-синий костюм. Рубашка застегнута на все пуговицы, скрывая татуировки и ту страсть, что прорывалась ночью. Теперь он снова был ледяным принцем клана Каге.  — Это не работа, а предупреждение, — ответила, не оборачиваясь. Он подошёл ближе. Взгляд скользит по моей шее, задерживаясь на метке чуть дольше, чем следует. На мгновение в глазах промелькнуло хищное удовлетворение, но он тут же скрыл его. — Оденься подобающе. Оябун ждёт нас к завтраку, и не забудь спрятать конверт. Он должен остаться у тебя как залог доверия. Завтрак проходил в малом зале. Оябун сидел на возвышении, медленно прихлёбывая зелёный чай. Его взгляд, цепкий и мутный, тут же впился в мою шею, как только я опустилась на колени рядом с Минхо. — Вижу, ночь была плодотворной, — проскрежетал старик, и в его голосе послышалось мерзкое одобрение,  — Ли-кун, я не ошибся в тебе. Ты умеешь усмирять строптивых, — Минхо лишь слегка склонил голову, его рука легла на моё колено, тяжёлая и властная. Он сжал пальцы чуть сильнее, чем требовала вежливость. — Она оказалась интересной собеседницей, Оябун-сама, — произнёс Минхо, и его большой палец медленно, почти лениво начал описывать круги на моей коленной чашечке под шёлком кимоно, — у неё есть потенциал, который стоит развивать. Я чувствовала, как кровь приливает к лицу. Это была изощрённая пытка: играть роль его любовницы перед лицом смерти, чувствуя все прикосновения, которые одновременно пугали и пробуждали во мне то, что клялась похоронить. — Хорошо, — Оябун поставил чашку, — сегодня конвой выходит в четырнадцать ноль-ноль. Ли-кун, ты остаёшься здесь. А гостья поедет со мной в качестве талисмана, — сердце пропустило удар. Если я поеду с Оябуном, и полиция нападёт на конвой по моим координатам, то окажусь в эпицентре бойни. Пальцы Минхо на моём колене на секунду замерли, а затем впились в ткань с такой силой, что я едва не вскрикнула. — С глубочайшим уважением,  Оябун-сама, но это может быть опасно. В городе неспокойно. Позвольте мне сопровождать её. — Нет, — отрезал старик, — ты нужен здесь, чтобы принять груз из Кобе. Она поедет со мной, и это не обсуждается. Мы вышли из зала под прицелом десятков глаз. Как только оказались в пустом коридоре, Минхо рывком затащил меня за массивную колонну. Он прижал к дереву так сильно, что у меня перехватило дыхание. — Сигнал, — прошипел он, встряхивая меня за плечи, — не смей отправлять сигнал сегодня. Ты поняла? — Это мой долг, Минхо! — я попыталась вырваться, но он прижал меня своим телом, лишая возможности двигаться. Его глаза горели яростью. — Твой долг убьёт тебя сегодня! — его шёпот сорвался на рычание, — Оябун не просто так берёт тебя с собой. Это проверка, он подозревает утечку. Если конвой остановят, то лично пустит тебе пулю в лоб ещё до того, как полиция откроет двери машин. — Значит, это мой риск, — я смотрела ему прямо в глаза, видя в них отражение собственной боли, — ты ведь тоже рискуешь, скрывая меня, — Минхо внезапно затих. Его ярость сменилась чем-то другим — глубоким, отчаянным изнеможением. Он медленно опустил лоб на моё плечо, тяжело дыша.  — Ты не понимаешь... — выдохнул он, — я не смогу вытащить тебя оттуда, если начнётся стрельба. Мия, умоляю, один раз в жизни, будь не офицером, а простой девушкой, которая хочет жить. Его рука скользнула вверх, к моему лицу, где парень коснулся щеки с такой нежностью, что защемило в груди. Это был тот самый Минхо. Мой Минхо.  — Сорок восемь часов, помнишь? — прошептал он, и его губы на мгновение коснулись моих, не в поцелуе, а в коротком предсмертном обещании, — если ты не отправишь сигнал, я вывезу тебя из страны завтра ночью. У меня есть связи, у нас будет шанс, — он отстранился, его взгляд стал жёстким,  — но, если ты выберешь свой значок, тогда нам обоим конец.  Он развернулся и ушёл, оставляя меня одну в холодном коридоре. В руке был зажат конверт, в причёске спрятан передатчик, а на шее горело клеймо предательства. Через три часа я должна была сесть в чёрную машину Оябуна. И это был самый страшный выбор в моей жизни: предать свою страну и честь ради любви к человеку, который стал монстром, или убить эту любовь, и себя вместе с ней, во имя справедливости. Чёрный бронированный мерседес скользил по улицам Токио. Внутри салона пахло дорогой кожей и тяжёлым парфюмом Оябуна. Тишина была такой плотной, что я слышала собственное сердцебиение. Якудза сидел рядом, неподвижный, как древнее изваяние. Его руки, унизанные перстнями, покоились на коленях, но я чувствовала взгляд где-то на своей шее. Там, где под воротником скрывалась метка, оставленная Минхо. — Ли-кун всегда был слишком эмоциональным, — внезапно нарушил тишину старик, — он думает, что татуировки и холодное лицо делают его сильным, но настоящий мужчина силён тем, что может отдать то, что ему дорого, ради дела. Я не шевельнулась, глядя в тонированное окно на мелькающие неоновые вывески Синдзюку. В мыслях понимание — один щелчок, и координаты конвоя уйдут в штаб, плюсом подпишу смертный приговор человеку, который не так давно умолял меня жить. — Ты ведь понимаешь, почему ты здесь, дитя? — Оябун медленно повернул голову. Его глаза были похожи на два чёрных провала, — не для удачи и не для красоты. Ты — страховка. Если Ли-кун предал меня, предоставив фальшивую информацию, ты умрёшь первой, а если он верен, что ж, тогда ты станешь его наградой. Он протянул руку и коснулся воротника моего кимоно, чуть отгибая его, чтобы обнажить багровый след на шее. Пальцы были ледяными, и от этого прикосновения меня едва не вывернуло наизнанку. — Красивое клеймо, — прошептал старик, и в его глазах блеснуло нечто вроде восхищения, — Ли-кун пометил свою территорию, но в нашем мире даже территория может сменить владельца, если она приносит убытки. В этот момент в салоне ожила рация: — Оябун-сама, мы выходим на финишную прямую. Мост Радуги через пять минут. Чисто. Палец инстинктивно дёрнулся к заколке. Пять минут. Если я не нажму сейчас, полиция не успеет перекрыть мост. Конвой с грузом уйдёт, Оябун станет ещёсильнее, а Минхо... останется во тьме, из которой я так отчаянно хотела его вытащить. Но если я нажму... Я закрыла глаза, и перед внутренним взором вспыхнуло лицо Минхо. Не того ледяного мафиози, а того парня, который два года назад, в дождливый вечер, прижимал меня к себе на заднем сиденье патрульной машины. Его губы, пахнущие дождём, и шёпот: "Я всегда прикрою твою спину, Мия. Всегда". И сейчас он прикрывал — своим молчанием, этим дурацким клеймо и собственной жизнью. — Ты кажешься напряженной, — Оябун внезапно положил руку на моё бедро. Его пальцы медленно сжались, — расслабься, Ли-кун сказал, что ты — особенная. Вот и проверим насколько. Его рука поползла выше, и это было настолько унизительно и страшно, что я едва не закричала. Это была та самая власть якудзы — право сильного брать всё, что он захочет. Оябун проверял не только Минхо, но и мою реакцию, покорность. Я сжала зубы так, что хрустнули челюсти. Моя рука поднялась к волосам, якобы поправляя причёску. Палец нащупал крошечный рычажок. Прости меня, Минхо, — пронеслось в голове. Я не почувствовала облегчения, только звенящую пустоту внутри. Сигнал ушёл. Через три минуты небо над мостом Радуги должно было взорваться сиренами и вертолётами. — Знаешь, почему я люблю хризантемы? — Оябун продолжал свою пытку, его рука была уже опасно близко к краю моего терпения, — они расцветают тогда, когда всё остальное умирает. Красивая смерть, — внезапно машина резко затормозила. Шины взвизгнули по асфальту, нас бросило вперёд.  — Что происходит?! — рявкнул Оябун, убирая руку. — Дорога перекрыта, Оябун-сама! — крикнул водитель, — впереди полиция! Спецназ! — старик медленно повернулся ко мне. В его глазах больше не было похоти, только чистая, концентрированная смерть. Он всё понял.  — Значит, Ли-кун всё-таки выбрал тебя, — прошипел он, доставая из кобуры под пиджаком позолоченный пистолет, — а ты выбрала их, — якудза приставил дуло к моему виску, и холод металла показался почти избавлением. — Ты не увидишь его триумфа, маленькая крыса, — за окном взвыли сирены. Синие и красные огни заполнили салон, превращая всё в психоделический ад. Я смотрела прямо в глаза Оябуну. — Он не выбирал меня, — ответила твёрдо, — Минхо выбрал честь, которую ты у него украл, — раздался оглушительный грохот — это первая светошумовая граната взорвалась рядом с машиной. Оябун на мгновение ослеп, его палец дрогнул на спусковом крючке. В эту секунду дверь со стороны старика буквально вырвало с мясом. В проёме показался силуэт, но не в полицейской форме, а в чёрном костюме, залитом светом мигалок. Ли Минхо.  Он не ждал, когда полиция закончит работу. Парень был здесь раньше них. В его руке нож, и не мой керамический, а его собственный японский клинок. — Убери руки от неё, старик, — голос Минхо был тише сирен, но Оябун вздрогнул, — или я вырежу твоё сердце раньше, чем ты успеешь нажать на спуск, — играперешла в стадию кровавого финала. Минхо стоял между двумя огнями: полицией, которая считала его преступником, и якудза, которые теперь знали, что он предатель. Оябун, ослепленный и дезориентированный, всё же нажал на курок. Выстрел оглушил меня, пуля чиркнула по обшивке сиденья в паре сантиметров от моей головы. Ткань кимоно на моем плече разорвало, кожу обожгло холодом и жаром одновременно.  — Тварь! — прохрипел старик, пытаясь перенацелить позолоченный ствол, но Минхо был быстрее. Он всегда был лучше всех в академии, а два года в тени превратили его навыки в отточенные до совершенства рефлексы. Его рука ворвалась в салон, пальцы стальным захватом сомкнулись на запястье Оябуна. Раздался сухой, тошнотворный хруст, кости старика треснули под напором Минхо. Пистолет выпал из безжизненных пальцев на пол, к моим ногам. В следующую секунду Минхо рванул дверь на себя, буквально вышвыривая искалеченного Оябуна на мокрый асфальт, под дождь и свет мигалок, но он не обернулся к полиции. Он смотрел на меня. — Выходи! Живо! — его голос перекрывал вой сирен и треск автоматных очередей — охрана конвоя вступила в бой со спецназом. Парень схватил меня за руку, вытягивая из душной машины. Дождь мгновенно напитал шёлк кимоно, которое облепило тело, как вторая кожа. Мы оказались в эпицентре ада. Пули свистели над головой, выбивая искры из бронированных бортов машин.  Минхо прижал меня к себе, закрывая собственным телом. Я чувствовала, как бешено колотится его сердце под тонкой тканью промокшего пиджака. Он потащил меня не в сторону полицейского оцепления, а к самому краю моста, где в тени бетонных опор стоял мощный чёрный мотоцикл. — Минхо, остановись! — закричала я, пытаясь затормозить, — там полиция! Мы должны сдаться! Командир Сато — он знает! Минхо резко остановился и развернул меня к себе. Его лицо было мокрым от дождя, по виску стекала тонкая струйка крови. Он схватил меня за плечи, и в его взгляде я увидела такую бездну боли и ярости, что слова застряли в горле. — Командир Сато? — он горько усмехнулся, — думаешь, кто продал меня Оябуну два года назад, Мия? Кто выписал мне билет в один конец в этот клан, стерев все данные из базы? Твой святой Сато получает от Каге больше, чем весь ваш департамент за год, — мир снова качнулся под моими ногами. — Нет, не может быть... — Сигнал, который ты отправила. Сато получил его первым, и он отправил сюда спецназ не для того, чтобы арестовать Оябуна, а чтобы зачистить нас всех. Свидетели ему не нужны, особенно я, ты и старик, — в подтверждение его слов пуля выбила кусок бетона прямо над моей головой. Огонь вёлся со стороны полицейских машин. Они стреляли на поражение, и уже не по якудзе, а по нам. — Теперь ты веришь? — прошептал Минхо, прижимаясь своим лбом к моему, — у нас есть только один шанс, давай со мной. — Куда? — я посмотрела вниз, на чёрные, бурлящие воды Токийского залива далеко внизу. — В бездну, Мия, там хотя бы есть надежда. Он подхватил меня на руки. В этот момент он не был ни полицейским, ни якудза. Он был мужчиной, который готов сгореть в аду, лишь бы не отпускать мою руку. Я вцепилась в его шею, зарываясь лицом в мокрую ткань чужой рубашки. Пальцы наткнулись на ту самую татуировку, и я почувствовала, как под ней перекатываются стальные мышцы. — Я ненавижу тебя, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы смешиваются с дождём. — Я знаю, — ответил он, и его губы на долю секунды накрыли мои в обжигающем, солёном от слёз поцелуе, — но я люблю тебя больше, чем эту чёртову жизнь. Ветер со свистом сорвал с меня заколку-передатчик, тяжёлое кимоно взметнулось вверх, обнажая ноги. Секунда невесомости показалась вечностью. Мы летели вниз, сцепившись в объятиях, как два падших ангела, для которых небо стало слишком тесным.  Удар о воду был сокрушительным. Темнота поглотила нас, холод сковал лёгкие. Кимоно тянуло меня на дно, словно свинцовый саван. Я начала  терять сознание, когда почувствовала сильный рывок. Минхо не отпустил, а тащил наверх, борясь с течением и тяжестью мокрой ткани. Мы вынырнули под опорой моста, в тени, где нас не могли достать. Минхо прижал меня к скользкой бетонной стене, придерживая за талию. Мы оба тяжело дышали, жадно хватая ртом воздух. — Жива? — прохрипел он, откидывая мокрые волосы с моего лица. Я лишь кивнула, не в силах говорить. Моё кимоно разорвалось на груди, обнажая багровую метку на шее. Минхо смотрел на меня, и в его взгляде, среди холодной воды и смерти, внезапно вспыхнула та неукротимая страсть. Он прижал меня к бетону ещё сильнее, так что я почувствовала твёрдость его тела и рукоять ножа за поясом. Мужская рука скользнула по моему мокрому бедру, задирая остатки шёлка. — Теперь ты понимаешь, почему я выбрал этот путь? — его голос вибрировал от напряжения, — потому что в твоём мире справедливость — это товар, а в моём — есть только ты. И я сожгу этот город до основания, чтобы мы могли быть свободны, — он прильнул к моей шее, прямо к тому месту, где был его укус, и я почувствовала, как зубы снова слегка задевают кожу. Это было остро и так бесконечно правильно в этом хаосе. — Сдашь меня полиции теперь, офицер? — прошептал он, обжигая меня дыханием, а я обхватила его за шею, притягивая к себе, и в этом жесте была окончательная капитуляция. — У нас есть сорок восемь часов, Минхо. Ты обещал вывезти меня из страны, начинай прямо сейчас. Минхо не сдал. И теперь настала моя очередь предать всё, чтобы сохранить единственное, что имело смысл — он. Дождь за окном панорамного пентхауса превратился в сплошную серую завесу, сквозь которую едва пробивались огни ночного Синдзюку. Это было одно из секретных убежищ Минхо — место, о котором не знал ни Оябун, ни коррумпированный Сато. Мы вошли внутрь, оставляя на изысканном паркете цепочку мокрых следов. Тяжёлое, пропитанное солёной водой кимоно тянуло меня к полу, я дрожала так сильно, что зубы стучали. Адреналин сменился ледяным холодом. Минхо не зажёг свет, и в полумраке он казался грозной тенью. Парень подошёл ко мне сзади, и я ощутила, как его холодные пальцы коснулись моей шеи, распутывая остатки причёски. — Нужно снять это, Мия. Ты заболеешь, — его голос был хриплым, сорванным. Он развернул меня к себе. Его рубашка прилипла к телу, обнажая рельеф мышц, а татуировка на плече в этом свете казалась живой. Он начал распутывать узлы моего мокрого оби. Руки действовали с пугающей нежностью. Когда тяжёлый шёлк наконец опал к моим ногам, я осталась в одном тонком, полупрозрачном нижнем белье, которое не скрывало почти ничего. Моя кожа была бледной, покрытой мурашками, и только метка на шее горела багровым огнём, а Минхо замер. Его взгляд, тёмный и тяжёлый, медленно скользил по моему телу, задерживаясь на каждом шраме и линии. — Ты всё ещё носишь этот кулон, — прошептал он, касаясь пальцем  крошечного серебряного жетона на моей шее, который я спрятала под одеждой два года назад. — Я не смогла его выбросить, —  выдохнула, делая шаг к нему, — так же, как не смогла тогда выстрелить в тебя в тренировочном зале. Минхо издал звук, похожий на  сдавленный стон, и в следующую секунду его губы накрыли мои. В нём был вкус морской воды, крови и двух лет невыносимого одиночества. Он подхватил меня под бёдра, прижимая к стене, и я обхватила его ногами, чувствуя грубую ткань мокрых брюк и жар, исходящий от кожи. Он понёс меня в спальню, не прерывая поцелуя. Мы рухнули на огромную кровать, застеленную прохладным бельём, которое мгновенно стало влажным от наших тел. Минхо навис сверху, пока его горячее дыхание щекотало кожу. — Я обещал, что уничтожу твои идеалы, — прошептал он, стягивая с себя промокшую рубашку. Его тело было совершенным. Властные руки начали исследовать моё тело. Он ласкал меня так, будто пытался заново выучить каждую часть. Когда его губы коснулись моей груди, я выгнулась навстречу, сжимая в пальцах простыни. Мои стоны тонули в шуме дождя. Он медленно спускался ниже, оставляя дорожку обжигающих поцелуев на ключицах, впадинке между грудей, животе. Каждое его прикосновение было властным, собственническим и неоспоримым. Я зарылась пальцами в его влажные волосы, притягивая ближе, желая раствориться в нём полностью без остатка. — Смотри на меня, — приказал он, переплетая свои пальцы с моими и прижимая наши руки к подушкам. Я открыла глаза и утонула в его взгляде. Там была тьма, но в её глубине — свет, предназначенный только мне. Когда он вошёл в меня — глубоко, я испустила сладкий стон, впиваясь ногтями в его спину. Это была восхитительная агония, искупление через грех. Наши тела двигались в едином ритме. В этой комнате на пятидесятом этаже мы были выше правосудия и предательства. Он ускорялся, становясь невыносимым. Минхо прильнул к моему уху, его дыхание обжигало. — Ты моя, Мия, слышишь? Никто не получит тебя. Позже, когда наше дыхание выровнялось, а буря внутри утихла, Минхо не отстранился. Он остался лежать, укрывая меня собой, прижимаясь мокрым лбом к моей шее. Его рука медленно описывала круги на талии, успокаивая и оберегая. — Теперь ты веришь мне? — тихо спросил он в тишине комнаты. — Я верила тебе всегда, хотела того или нет, — наконец раскрыла чистую правду перед ним, и лишь крепче обхватила парня за плечи, вдыхая его запах, который теперь стал моим собственным.  — У нас нет пути назад, Минхо. — Нам и не нужно назад, — ответил он, касаясь губами моего виска, — мы пойдём только вперёд, даже если там пустота.