talk to me like lovers do

***

Густой пар исходит отовсюду, горячо обволакивает тело с головы до пят. Уилл тянется к полотенцу, чтобы подсушить мокрые волосы. В ванной всегда было так жарко? Плитка под ногами кружится, точно карусель и Уилл несколько раз моргает, после поднимает голову. Он беззлобно цокает языком — приходится протереть зеркало, чтобы увидеть хоть что-то. Вглядывается несколько секунд в отражение, кажущееся в запотевшем стекле размытым, до жути бледное лицо. Чужое. Нет, он просто устал. Цепляется за слабую струю воды пальцами в попытке смыть чужое липкое присутствие, преследующее его целый день (быть может, и не один). Низ живота неприятно тянет, подпитывает стойкое ощущение дежавю. Уилл сглатывает вязкую слюну, стоит поскорее уйти к себе. Глухой удар за дверью заставляет его содрогнутся. Звук странный — не упавшая с вешалки одежда, а влажный, тяжёлый шлепок, от которого по коже пробегают знакомые мурашки. С потолка на раковину неспешно падает алая капля, расплывается тошнотворной кляксой на керамике. Чем-то напоминает Уиллу причудливые фигуры, меняющие очертание каждый раз, когда он моргает. Металлический привкус мгновенно оседает на кончике языка. — Майк? — взволнованный шепот срывается с губ. — Холли?... Тишина. Холод лижет шею, проводит морозную дорожку по позвоночнику вниз. Уилл медленно поворачивает ручку двери, но вместо привычного коридора обнаруживает взрывающееся сине-красным зарево. Затхлый густой воздух ударяет в нос. Он шагает вперёд без раздумий. Всего несколько метров и пальцы его ног застревают в чем-то склизком. Стоило замереть, как одна из лиан, точно змея, обвивает лодыжку и дергает, заставляет больно упасть лицом вниз. Вторая мгновенно стремится к руке — Уилл чудом вырывается. Бежит что есть мочи в пугающе знакомый лес, лишенный следов жизни. Деревья, если их можно так назвать, напоминают ему искаженные человеческие фигуры. Молнии подсвечивают небо, на которое Уилл даже боится обращать внимание — Он точно наблюдает за ним. Никто не защитит Уилла здесь, все что ему остаётся — прятаться. Хотелось кричать, звать на помощь — маму, Джонатана... Майка. Но все что он может — хрипеть и безостановочно дрожать, нестись на онемевших босых ногах. Бежать. Бежать! Ни за что не оборачиваться. Глушить раскаты грома бешенным стуком сердца. Не дышать ртом, не вдыхать кружащий пепел! Лишь бы не... Он внезапно останавливается, тошнота поступает к горлу. На него смотрит он сам. Точнее, нет, не смотрит — «другой» Уилл вовсе не двигается, пришпиленный, к стене толстыми, шевелящимися лозами, те натягиваются под давлением. Из его рта с неровной пульсацией торчит толстая ветвь, уходящая вверх. Уилл в ужасе отшатывается, и в мгновение разверзшаяся бездна утаскивает его вниз. Вдох. Первое, что видит Уилл — кромешная тьма. А первое, что ощущает — липкий пот. Его захлестывает такая паника, что первые вдохи даются тяжело и он боится задохнуться. Простыня и подушки горячие и влажные, а футболка неприятно липнет к груди. Сон стоит перед глазами серым маревом, мешает сфокусировать взгляд на чем-то реальном. Кровать Джонатана привычно пуста, где-то вдали играет включённое им радио. Но нет, оно здесь — только потянись к тумбе — звучит мелодия, прерывающаяся помехами.

«Is it raining...wi..th...you?

...baby, talk to me...

like lovers do...»

Уилл резко встает с постели и тут же жалеет об этом: его отбрасывает назад, а острая боль пронзает виски и на секунду оглушает. Дрожащей рукой он тянется к графину, опрокидывает его над стаканом, но не получает ни единой капли. — Чёрт, — он набирает в горящие лёгкие побольше воздуха. Вздох выходит слишком страдальческим: придется подниматься наверх. Не сказать, что Уилл ненавидел подвал дома Уиллеров или их самих, ведь они приютили Байерсов сразу после «землетрясения» в Хоукинсе, дали все, в чем нуждается семья без дома. Карен относилась к нему, казалось, теплее чем к кому-либо из друзей Майка. Джойс постоянно шепталась с ней за готовкой, Джонатан пропадал с Нэнси, а Уилл учил маленькую Холли рисовать мелками. Казалось, только мистер Уиллер никоим образом не принимал участия в рутине, оставаясь декоративным элементом в кресле-качалке. И проблема, отнюдь, не в доме. Проблема в Майке. Уилл почти его не видел. Нет, иногда бывало — за ужином или перед ванной в проходе. Уилл мог пересчитать такие моменты на пальцах, но суть заключалась в том, что только он замечал Майка, пока тот смотрел сквозь него. В какой-то момент просто щелкнуло и, как по заклинанию, их связь перестала существовать. Уилл не мог вспомнить когда они разговаривали дольше, чем длятся диалоги между малознакомыми людьми в вынужденной компании, где все друг друга уже давно знали, кроме них двоих. Как нечто большее. И почему Майк всегда торчит в комнате? Сбегает к Оди через окно? Может она сама приходит к нему, игнорируя запрет Хоппера. И нет, Уилл точно не ненавидел Оди. Напротив, любил её слишком сильно, как родную сестру. Заплетал еë некогда длинные волосы на ночь в аккуратные косички, чтобы она радовалась на утро прелестным кудряшкам. Рисовал для неë все, о чем та попросит и помогал выводить «девчачьи» цветочные узоры на полях писем для еë парня. Втайне от вечно занятой Джойс они с ней устраивали посиделки до самого утра за просмотром мыльных передач о любви, под одним одеялом. И как бы давно это ни было, он всем сердцем любил Оди и ждал каждой встречи. Любил Джейн. Но противное чувство... Чувство собственной ненужности, необходимости собственноручно отдать любимого человека, в попытке осчастливить и сестру и Майка, делали его по-настоящему жалким. А весь абсурд заключался в том, как сильно он жаждал оказаться на еë месте. Его с каких-то пор догоняла навязчивая мысль: «Лучше бы Оди исчезла». Уилл тут же одергивал себя, обвинял до невозможности, и все же, в конечном счёте, ничего с собой поделать не мог. Вдруг все вокруг нашли кого-то близкого. Майк и Оди. Джонатан и Нэнси. Даже мама, кажется, будто ослепла и все еë мысли были лишь о Хоппере. Лукас поселился в палате Макс. Если бы надежда была человеком, ею был бы Лукас, в чьем кармане всегда была кассета с Кейт Буш. Дастин был одновременно везде и нигде. Только Уилла, как он думал, заботил распад партии. Он отдал бы все, что имел, чтобы вернуть беззаботное время, свою семью.

***

Чем дольше Уилл думает обо всем, что лезет в голову, тем сильнее сдавливает череп и вот-вот взорвется мозг. На перилах отпечатываются горячие следы от пальцев, когда он с трудом поднимается по лестнице. Ступенька предательски скрипит, от звука Уилл шарахается как от огня и толкает двери на кухню. Какое-то подобие света исходит из гостиной: белые вспышки от экрана телевизора и теплые лучи светильника. Тэд пустил корни в кресло, а может миссис Уиллер просто не впускает того в спальню. Уилла трусит не столько от озноба, сколько от иррационального страха, что где-то там из глубины дома на него набросится мистер Уиллер в ответ на поднятый шум. Он даже роняет чашку, кажущуюся неподъемной в руках. Та со стуком ударяется о столешницу, но не разбивается. Храп Тэда на мгновение прерывается — душа Уилла чуть было не покидает тело — но затем безмятежный Уиллер становится даже громче. Уилл с жадностью пьет воду. Его горло словно режут тысячи мелких кусков стекла. От этой боли на глазах выступают крупицы непролитых слёз. Он уже развернулся к подвалу, но его что-то останавливает на пол пути и Уилл замирает. Размытый взгляд цепляется за плывущую лестницу на второй этаж. Смотрит с глупой надеждой, будто кто-то вот-вот спустится к нему — совершенно брошенному напроизвол щенку и позаботится о нём, избавит от страданий. Как никогда ждет кого-то, понимающего из полуслова. Но лестница пуста. Ноги сами несут его вверх, а сердце стремится туда же — к небу, быть точнее, к комнате с синей дверью. К Майку. Уилл отчаянно нуждается в том, чего на его скромную мысль, Майк ему не даст — в любви и заботе. Не в дружеском похлопыванию по плечу, а о нечто большем, о чем стыдно мечтать, а уж тем более сказать вслух. Не забота матери о сыне, как было у Джойс или братская, как с Джонатаном, а обволакивающая со всех сторон нежность. Необъятная, благоговейная нежность, способная утолить многолетнюю жажду. Уилл замирает у двери, он не знает, что делать дальше. Из щели в замке тянет теплом и, если он не сходит с ума, запахом Майка. Кем окажется человек по ту сторону? Уилл лишь знает, что нуждается в Майке здесь и сейчас. В соседней комнате звучит приглушённый голос Нэнси: — Джонатан! — полушепот-полуписк пронзает коридор. — Если... я клянусь... хватит! — последние отрывки уже не разобрать в тихих смешках. Они вновь замолкают, на коридор опускается тишина. В ней собственное дыхание кажется крайне оглушающим. Обуреваемый смятением, Уилл пятится. Страх оказаться раскрытым, стоя у двери лучшего друга как жуткий сталкер-маньяк, отрезвляет не хуже пощёчины. Он упирается в стену, обдающую прохладой спину. Только сейчас он замечает в самом конце прохода окно. Крупные хлопья снега бьют по стеклу, пока остальные поднимаются вверх в беспорядочной метели, скачут туда-сюда. Первый снег, у кого не спроси,всегда ассоциируется с Рождеством, с радостью, возвращает в детство. Но вместо приятной ностальгии он видит перед собой падающие куски пепла Изнанки — вот-вот небо приобретет серые оттенки, все окажется иллюзией. Уилл с силой жмурит глаза, утыкается ими в колени, оседает на не менее холодный пол. Его сознание расплывается и от этого страшнее всего — картинки сменяются одна за другой и где-то между ними существует безопасное место, к которому Уилл ещё не нашёл дорогу.

***

Майк не спит этой ночью вовсе. Он ведёт счёт вдохов и выдохов, глубоко погруженный в вихрь мыслей, гипнотизирует потолок. Пружины в матрасе под весом тела противно скрипят каждый раз, когда он пытается найти удобную для размышлений позу. Он гадает: как там Уилл? Как ему спится в ледяном подвале? Почему не поднимается, если замерз? А почему сам Майк не спустится вниз, чтобы позвать его? Никакие чертовы обогреватели, определенно, ассоциирующиеся у Уилла не с лучшими воспоминаниями, не согреют его там. Майк с силой кусает губы, растирает лицо рукой в бессмысленной попытке стереть пугающий сценарий с головы. Но он здесь, стоит перед глазами: Уилл, свернувшийся калачиком в подвале, стучащий зубами, пока Майк лежит в тепле. «Идиот», — думает Майк про себя. Почему он избегает Уилла? Почему в первую очередь вспоминает не о своей «любимой девушке», а о лучшем друге детства? Он брыкается лицом в подушках, покрасневший от злости на самого себя. Даже не хочется думать о том, как там Одиннадцать, ведь у нее есть Хоппер. В конце концов, у неё есть силы. А что Уилл? Майк поворачивается на бок и сквозь непослушные кудри натыкается взглядом на висящую картину. Фокусируется, разглядывает так, словно видит впервые и не ощущает щемлящего сдавливавания груди, как в том фургоне. «Ты — сердце, Майк.» Какое к черту сердце, если Майк даже не в силах понять свое собственное? Как он может сказать Оди «я люблю тебя», если все тело протестует? Как бы он не старался заставить себя, в конечном счёте испытывает стыд за то, что говорил это вслух. Мерзкое, липкое ощущение принуждения. Как люди понимают, что испытывают какие-то чувства? Как они выглядят, звучат, какие они на вкус и как пахнут? Почему прикосновения друга из раза в раз обжигают кожу, во время поцелуя со своей девушкой появляется желание скорее прекратить его и сбежать? Кашель. Скрипучий звук, от которого Майк вздрагивает, практически вскакивает, застигнутый врасплох. Недосып вполне мог перейти в слуховые галлюцинации, но лучше об этом не думать. Неприятное предчувствие царапает живот где-то у солнечного сплетения. Он спешно опускает ноги в тапочки и тихим шагом крадется к двери, прислоняется ухом. Ничего? И все же, решается пойти проверить. Холодный воздух ложится облаком на его щёки, но Майк холодеет от другого. Уилл, подрагивающий и свернувшийся в неестественно болезненной позе, лежит на полу без сознания. Всевозможные страхи настигают его в одночасье. — Уилл! — перепуганный до смерти он падает на колени рядом. — Эй, Уилл... — Майк трясет его за плечи, стараясь не кричать, насколько это вообще возможно, дабы не перебудить дом. — Что с тобой, Уилл?... Уилл с трудом открывает глаза. Под ладонями Майка его футболка насквозь мокрая, будто неотжатая ткань после стирки. — Майк, — еле слышно, на грани бреда шепчет Уилл. Его глаза снова закатываются. — Черт, черт, черт... — Майк прижимает ладонь к его пылающему лбу, вглядывается в бледное лицо. Проходит какое-то количество времени, которое ему требуется, чтобы просто убедиться, что Уилл дышит, каким бы тревожным это дыхание ни было. Убедится, что не одержим Истязателем, хотя не может быть уверен в этом до конца — просто надеется. По крайней мере, не похоже. Вероятность того, что Уилл просто простужен успокаивает больше всего из всех возможных вариантов, хотя ему до боли тяжело видеть его в таком плохом состоянии. Майк подхватывает Уилла под мышки. Он кое-как волочится по коридору, затаскивает друга в свою комнату. Когда голова Уилла опускается на подушки, Майк делает полноценный вдох, как будто до этого боялся дышать. Накрывает одеялом, мало останавливающее крупную дрожь тела под ним. Он в спешке метается по комодам, находит чистую футболку, а затем опускает край полотенца в кружку с водой на тумбе. — Я тут, Уилл, — он бормочет, с осторожностью и какой-то резкой неловкостью протирая лицо друга. Капли воды стекают к вискам Уилла. Внезапно Майк ловит себя на том, что засматривается на подрагивающие ресницы, ощущает как губы трогает уж совсем неуместная улыбка. Он резко выпрямляется, оглядывается, будто где-то сверху висит камера, запечатлевшая этот момент. — М-м... — Уилл мычит, дергается. — Уилл?! — Хо... — тишину разрывает кашель. Рука Уилла, обжигающая кожу, перехватывает его запястье. Сжимает изо всех сил, но их хватает на слабую хватку. — Холодно. Холодно, Майк... Майк сглатывает, тупо смотрит на сжатые до белизны костяшек пальцы. Его сердце играет с ним злую шутку: стучит слишком сильно, чтобы принять реакцию тела за переживание о друге. Перебороть себя стоит титанических усилий, но он, неуклюжий и неповоротливый, забирается поверх одеяла на кровать. Уилл инстинктивно прижимается к источнику тепла, рывком утыкается носом в грудь Майка и сжимается в комок. Майк замирает в страхе пошевелиться. Он даже боится дышать, моргать и открывать рот. Ещё чуть-чуть и он взорвется прямиком тут, держа в объятиях своего, подумать страшно, друга, которого избегал последние несколько месяцев. Уилл весь липкий от пота, но дрожь утихает. В нос ударяет запах мыла, перемешанный с пóтом, шампунем и среди этого всего Майк замечает даже едва ощущаемую химозную краску для рисования — Уилл постоянно пачкается ими. Майк позволяет себе уснуть беспокойным сном, чутким и рваным. Каждые полчаса — если не пять минут — он вздрагивает, проверяет дыхание Уилла. Боится, что в какой-то момент не услышит сердцебиение. Нерешительно касается губами края лба, чтобы проверить наличие жара (почему так страшно?). Чем ближе утро, тем холоднее становится. Нога Уилла закинута на ногу Майка, он утыкается носом в изгиб шеи «лучшего друга», пока последний с краснеющими ушами вздрагивает от «дружеских» касаний. Но Майк не отстраняется, наоборот, притягивает его ближе и накрывает их вторым одеялом. Нечто утерянное, то, что Майк страстно жаждал, но боялся звать по имени, сложилось в весьма понятный пазл. Его недостающий кусочек нашелся. Он трусливо пропускает сквозь пальцы пряди волос Уилла, хоть и влажноватых, прокручивает в спирали, убирает их со лба. Жадным взглядом хватает каждую черту: огибает профиль, родинку, останавливается на губах, совсем сухих. Приклеивает увиденное на воображаемую доску в голове, чтобы из раза в раз возвращаться и молится не забыть обо всем, что произошло между ними ночью. Произошло ли? Майк прижимает к себе спящего Уилла сильнее.

***

К тому времени, когда сквозь шторы уже пробивается бледный свет, жар наконец отступил. Уилл все еще спит, по-хозяйски окольцовывая Майка поперек груди и тычется носом ему в плечо. Дышит ровно и глубоко, будто никакой болезни не было. Что до Майка — сна ни в одном глазу, он бодрствует. Левая рука онемела окончательно, а шея ноет от неподвижного состояния, но ни за что даже не шелохнется. Веки тяжелые и красные от недосыпа — стоит только прикрыть, и он уснет. За дверью нарастает шум: то и дело слышно топот ног, гром посуды. Джойс несется по ступенькам, привычно опаздывающая на работу, выкрикивает обещания помочь с завтраком в следующий раз. Холли ритмично стучит чем-то металлическим по тарелке, этот противный звук кажется все ближе и Майк дергается на подушках. — Майк! — громкий голос Карен звучит угрожающе и ручка двери поворачивается. Майк в ужасе. Уилл рядом ворочится и издаёт мычание, кажется, просыпается тоже. — Не входи! — вопит Майк, срывая голос. — Я голый! — Фу-у-у! — раздаётся детский визг Холли, полный отвращения. Она страдальчески тянет маму за руку. Та, судя по тяжкому вздоху, закатывает глаза. — Мы ждем внизу, Майк. Пять минут! Шаги удаляются, комната погружается в тяжёлую тишину. Уилл, окончательно разбужен воплями, резко садится, отскакивает практически на другой конец кровати. Его заспанные глаза расширенные от испуга, бегают по лицу Майка в поисках объяснений. Он стискивает одеяло в руках. Майк медленно переводит взгляд на друга. Они переглядываются несколько секунд — ужасно долгих, за которые уши Майка приобретают алые оттенки, а на щеках Уилла расплывается румянец. Никто не произносит ни слова, если они и вовсе нужны. Майк кусает губу, сползая с постели и, стараясь не смотреть на Уилла, тычет пальцем на тумбу со стопкой одежды. — Там...это... Я не хотел, ну знаешь, делать это сам, пока ты спишь. В общем, футболка. Она чистая, — его глаза бегают по комнате, он тараторит. — И штаны тоже. Тебе понадобится сухая одежда. — Эм... — Уилл дезориентированно моргает. — Нет, я имею ввиду... — Майк вскидывает ладонь к верху, — Ты очень вспотел ночью. Черт! Тебе было плохо, у тебя был жар и... вот. Надень, ладно? — Хорошо... — голос Уилла тихий и хриплый, но слышно, что он улыбается. — Отлично! Да, тебе надо поесть. Типа... тосты? Нет, хлопья. Короче. Я спущусь и принесу сюда. Уилл приоткрывает рот, явно чтобы что-то спросить, но не знает с чего начать. Может быть с того, как они оказались в одной кровати или о том, почему Майк так нервничает? Но вместо этого просто кивает. — Круто! — Майк хлопает себя по бокам, разворачивается и хватает с пола свои брюки, чуть не запутавшись в них, прыгает на одной ноге. Для начала он примет душ, желательно ледяной. Уже у самого порога он замирает, не в силах повернуть ручку. Не удерживает порыва, поворачивает голову. Взлохмаченный Уилл уже поправляет ткань чужой футболки на плечах, натягивает на себя одеяло и смотрит на него. Уголок губ Майка дергается в неконтролируемой улыбке. Уилл прячет смущение между подушек, что не ускользает от Майка. И тепло становится обоим.