Мы встретимся снова

Приготовив блюда, мы с мамой устроились на диване смотреть какой-то старый новогодний фильм. На экране искрился снег, звучала знакомая музыка, а я сидела, поджав ноги, и позволяла себе на пару часов выпасть из реальности. Не думать о вчерашнем, не прокручивать в голове его слова и просто смотреть. Когда фильм закончился, я бросила взгляд на часы, до прихода Джулии и её семьи оставалось полтора часа. Сердце ёкнуло в приятном предвкушении. Я встала, потянулась и, чмокнув маму в щёку, отправилась наверх наряжаться. В комнате я включила свет, зажгла маленькую аромалампу с запахом ванили для уюта. Подошла к зеркалу и внимательно посмотрела на себя. Бледность почти ушла, под глазами всё ещё синева, но это поправимо. Я решила, что сегодняшний макияж должен быть особенным. Начала с увлажнения лица кремом, дала ему впитаться. Затем лёгкими движениями нанесла немного тонального крема, он выровнял тон, но кожа осталась живой. Консилером я аккуратно замаскировала тени под глазами – это был самый важный этап. Сверху совсем чуть-чуть рассыпчатой пудры, только чтобы убрать лишний блеск. На всё подвижное веко немного нанесла бежево-розовые тени с лёгким сатиновым блеском – они делали взгляд мягче. Внешний уголок чуть затемнила шоколадно-коричневым оттенком, аккуратно растушевав, чтобы добавить глубины.  Тонкой кисточкой с тёмно-коричневыми тенями я чуть подвела нижнее веко, у самых ресниц. Тушь нанесла в два слоя, тщательно прокрашивая каждую ресничку, но не допуская комочков. Румяна нежного персикового оттенка легли на скулы лёгким, почти прозрачным слоем, и завершающий штрих – помада. Не матовая, а кремовая, нежного ягодного оттенка, который делал губы естественными, но чуть более яркими, чем обычно. Сверху я добавила капельку моего любимого прозрачного блеска. Я отстранилась от зеркала, оценивая результат. Получилось именно то, что я хотела: празднично, но сдержанно. Глаза сияли, лицо выглядело свежим, но это была всё ещё я. Затем подойдя к шкафу я достала платье. Оно было глубокого, насыщенного синего цвета. Платье было до колен из мягкой, струящейся ткани. У него был простой, открытый верх на тонких бретельках, который красиво обрамлял плечи и ключицы, но без лишней откровенности. Никаких точек, узоров или лишних деталей — только чистый, глубокий цвет и идеальный, спокойный силуэт, который делал фигуру изящной и воздушной. Я надела платье, и ткань мягко скользнула по телу, словно обнимая. Затем посмотрела на себя в зеркало. Синий цвет делал мои глаза ещё голубее, ещё выразительнее. Волосы, распущенные по плечам, и нежный цветок-заколка сзади дополняли этот образ. Серёжки надела те самые, маленькие серебряные сердечки, которые Джулия подарила мне в прошлый раз. Они приятно холодили мочки и напоминали о нашей дружбе. Волосы я решила оставить распущенными, они мягкими волнами спадали на плечи, обрамляя лицо. Чуть-чуть подкрутила кончики плойкой, а сзади, у затылка, заколола две небольшие пряди красивой металлической заколкой – цветком, который купила когда-то, но всё не решалась надеть. Я посмотрела на себя в зеркало в полный рост. Образ получился... красивым. Бросив взгляд на часы, я увидела, что осталось ещё полчаса. Телефон на тумбочке снова привлёк внимание, на экране горели уведомления. Несколько сообщений от Джона, отправленных за последние часы. Я взяла телефон, села на край кровати и открыла их. Джон (14:22): Прости меня ещё раз. Я идиот. Джон (15:40): Ты обиделась? Я не могу так. Напиши хоть что-нибудь. Джон (16:05): Скоро Новый год. Я хочу встретить его с тобой. Можно я приеду? Мы всё обсудим. Джон (17:30): Ванесса, ответь. Я смотрела на эти строчки, и внутри боролись два чувства. Боль и обида за вчерашнее. Я не могла долго злиться. Не могла представить, чтобы оттолкнуть его насовсем. Я любила его. Я набрала короткий ответ: «Я добралась нормально. Я тебя прощаю. Но, Джон... пожалуйста, больше так не делай. Никогда» Я отправила сообщение и отложила телефон, чувствуя, как комок подступает к горлу. Сейчас я не хотела думать о нём. Сегодня вечер мой с мамой, с Джулией, с праздником.  Я поправила платье, улыбнулась себе в зеркало и спустилась вниз, навстречу теплу и огням ёлки. Я услышала звонок – настойчивый и предвкушающий. Мама бросила последний взгляд в зеркало в прихожей и поправила ворот своей блузки. На ней было красивое тёмно-зелёное платье с длинным рукавом, которое она обычно берегла для особых случаев, и я сразу поняла: она волнуется не меньше моего. Волосы, которые она чаще собирала в пучок, сегодня мягко лежали на плечах, чуть подкрученные на концах. Она выглядела уставшей после целого дня у плиты, но счастливой. Мы открыли дверь почти одновременно. На пороге стояла Джулия в простом, но очень красивом платье цвета шампань, с распущенными волосами и сияющей улыбкой. За ней её родители: мама Жанна, которую я знала с детства, высокая и элегантная в длинном кардигане, и папа, уже снимающий куртку и протягивающий маме бутылку шампанского. — С наступающим! — зазвенели голоса, и нас накрыло волной объятий, поцелуев в щёку, смеха. Джулия обхватила меня руками и отстранилась, чтобы посмотреть. — Ванесса, ты просто красотка! — выдохнула она, окидывая взглядом моё синее платье. — Это платье так тебе идёт! Я покраснела и сжала её ладони. — А ты... ты всегда выглядишь так, будто сошла с обложки. Она засмеялась и, взяв меня за руку, потянула в гостиную, где уже горела ёлка и накрытый стол ждал гостей. Вслед за нами заходили взрослые, и дом наполнился голосами, запахом мандаринов и хвои. Я на секунду задержалась у порога, глядя, как мама помогает Жанне раздеться, как отец Джулии шутит о том, что они чуть не заблудились в нашем районе. — Идём, — Джулия потянула меня к столу. — Я умираю от голода и хочу всё попробовать. Твоя мама и ты волшебницы! Я улыбнулась и пошла за ней, чувствуя, как тепло разливается в груди. Мы сели рядом, и я на мгновение зажмурилась, вбирая в себя этот миг, чтобы запомнить. Наконец, когда все расселись, мама во главе стола, рядом с ней Жанна, папа Джулии напротив, а мы с Джулией устроились рядом, поближе к ёлке. Стол ломился от салатов, горячего, маминого фирменного пирога с яблоками.  Мы ели, разговаривали, смеялись. Жанна рассказывала, как они с мамой в молодости чуть не опоздали на поезд в новогоднюю ночь, а папа Джулии подливал масла в огонь, вспоминая, как они потом догоняли этот поезд уже на такси с ёлкой наперевес. Джулия шептала мне на ухо какие-то глупости про одноклассников, и я смеялась так, что начинало колоть в боку. Потом начались подарки. Мама подарила Жанне вязаный шарф, который сама связала, я даже не заметила, когда она успела, а папе Джулии – коробку дорогого чая. Джулия вручила мне свёрток, перевязанный серебристой лентой. — Открывай! — потребовала она, едва дождавшись. Я развернула бумагу и ахнула. Это был старый, потрёпанный сборник стихов Ахматовой – тот самый, который я листала в книжном. Тот самый, который я поставила на полку и пожалела, что не купила. — Откуда ты… — выдохнула я. — Я же видела, как ты на него смотрела, — Джулия подмигнула, но её голос дрогнул. — И я подумала, что он должен быть у тебя.  Я обняла её, боясь раздавить книгу. А потом подарила ей тот самый набор для макияжа, о котором она мечтала, и мы ещё долго перебирали оттенки теней, пока взрослые обсуждали свои новости. В полночь мы чокнулись бокалами с шампанским, загадали желания. Я зажмурилась и пожелала только одного, чтобы этот год стал началом чего-то светлого. Не знаю, услышат ли меня часы, но внутри стало теплее. Мы ещё немного посидели. Жанна и мама уже собирали посуду, когда я услышала звонок в дверь, будто кто-то боялся потревожить праздник. — О, Ванесса, это наверное к тебе, — сказала Джулия.  Я вышла в прихожую, поправила платье и, на секунду замерев перед дверью, открыла. На пороге стоял Джон. Он улыбался той своей улыбкой, которую я так любила, немного виноватой, но искренней. В руках у него был маленький пакетик, перевязанный белой лентой. — С Новым годом! — сказал он и шагнул вперёд, обнимая меня так крепко, что я на мгновение задохнулась, то ли от неожиданности, то ли от нахлынувших чувств. — И тебя, Джон! — выдохнула я в его плечо. — Ты меня сейчас раздавишь! Он тут же ослабил хватку, отступил на шаг, но не отпустил моих рук. Его глаза блестели в свете уличного фонаря. — Прости, прости и это… — он смутился, — Извини ещё раз. Я был ужасным идиотом. — Хорошо, — перебила я, чувствуя, как ком в горле мешает говорить. — Я тебя прощаю. Сегодня праздник, и ссориться нельзя. Он выдохнул с таким облегчением, будто я сняла с него тяжёлую ношу. Я вдруг заметила, что он не раздевается, не проходит в дом. — Ты будешь заходить? — спросила я. Джон покачал головой, и на его лицо снова набежала тень. — Не могу. Бабушка… она заболела, и мы всегда Новый год встречаем вместе. Я только заскочил на минутку поздравить тебя и… — он протянул мне пакетик, — Это тебе.  Я взяла пакет, чувствуя под пальцами мягкую ткань. Что-то тёплое, маленькое. — Джон, спасибо… — Ну, пока, — он сделал шаг назад, не сводя с меня глаз. — Передай своей маме привет.  — Поздравь бабушку от меня, — сказала я, и прежде чем он успел уйти, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щёку. — С праздником. Он улыбнулся и, махнув рукой, зашагал прочь, в темноту зимней ночи. Я стояла в дверях, пока его силуэт не растворился за поворотом, потом закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В гостиной всё так же звучали голоса, смеялась Джулия, звенели бокалы. Я посмотрела на маленький свёрток в руках. Развернула ленту – внутри лежал шарф, мягкий, тёплый, небесно-голубого цвета. Того самого, что напоминал цвет моих глаз, как когда-то сказала Джулия. Я провела пальцами по вязке, чувствуя, как в горле снова встаёт ком, и улыбнулась. Пусть этот год начнётся с прощения. А там будь что будет. Так пролетело несколько дней каникул тихих и неспешных, как падение снежинок за окном, которых в Астории, впрочем, снова не было. Я успела выдохнуть, отоспаться, перечитать ту самую Ахматову, подаренную Джулией, и даже пару раз сходить с ней в кино на лёгкие комедии. Результаты экзаменов пришли в один из серых, ничем не примечательных дней. Я открыла сайт, зажмурилась, а когда посмотрела – выдохнула с облегчением. Всё было хорошо. Не идеально, но так, что можно было не бояться последствий. Я сразу же набрала маму, и её голос в трубке прозвучал так радостно, будто я уже поступила куда-то, а не просто пережила четверть. С Джоном мы помирились окончательно и, кажется, без осадка. Он написал мне на следующий день после Нового года: «Можно приехать? Просто побыть рядом». Я согласилась, и мы гуляли по пустым аллеям парка, держась за руки, но молча. Он не извинялся снова, только сжимал мои пальцы чуть крепче обычного, и я чувствовала: ему правда стыдно. Я тоже молчала, и не потому, что злилась, а потому, что слова были лишними. Подарок я вручила ему чуть позже, когда мы сидели у меня на кухне, пока мама была на работе. Это был шарф тёмно-серый, мягкий, очень длинный, почти как тот, что я вязала когда-то в школе на уроках труда, но тогда у меня ничего не вышло. А этот я купила, но выбрала так долго и придирчиво, что продавщица в магазине уже начала поглядывать с подозрением. Джон надел его сразу же, замотал вокруг шеи несколько раз и сказал: «Теперь я похож на гусеницу». Я засмеялась, и в этом смехе, наконец-то лёгком и настоящем, будто растаяла последняя льдинка между нами. Но где-то на периферии нашего маленького счастья всё время была бабушка Джона. Он говорил о ней всё чаще, и голос его становился всё тревожнее: то кашель не проходит, то слабость, то врачи снова назначили анализы. Я чувствовала, как он разрывается между тренировками, которые пропускать нельзя, и желанием быть рядом с ней. И однажды вечером, когда мы переписывались, он написал: «Ванесс, прости, я знаю, что не имею права просить, но... ты не могла бы завтра днём зайти к нам? Бабушка одна, а у меня тренировка, я не могу пропустить. Просто посиди с ней немного, она тебя давно хочет увидеть. Я думал, что сам познакомлю вас, но... ну, как-то так вышло. Если не хочешь, я пойму». Я смотрела на экран, и столько раз представляла эту встречу: его бабушка, единственный родной человек, который его вырастил, которая знает о нём всё, и я, пришедшая в их дом. Я думала, Джон будет рядом, будет держать меня за руку, а теперь... «Конечно, я приду. Напиши адрес и что ей можно, а что нельзя» Ответ пришёл почти сразу: «Спасибо». Я не спала почти всю ночь, ворочаясь с боку на бок. Представляла, как войду, что скажу, во что одеться, чтобы не выглядеть слишком нарядно или слишком небрежно. В итоге решила, что надену ту самую синюю блузку с васильками. И захвачу с собой коробку маминых имбирных печений.  Утром я набрала Джону, чтобы уточнить время. Он ответил быстро, но голос был напряжённым: — Спасибо, что согласилась. Я позвоню ей сейчас, скажу, что ты придёшь. Она будет рада. Я тебе потом всё расскажу. — Не переживай. Всё будет хорошо. Положила трубку и принялась собираться. Внутри всё трепетало от предстоящего знакомства, и от какого-то смутного, тянущего предчувствия. Я не знала, что увижу в том доме. Не знала, готова ли я. Но Джон попросил, и я не могла отказать. Наконец, одевшись, я вышла из дома. Сжимая в руке телефон с открытым навигатором, я набрала в поиске адрес, который Джон прислал ещё вчера. Дорога оказалась длиннее, чем я думала, через весь старый район, где дома были ниже, а деревья выше. Я шла по улицам, которые никогда раньше не видела, и чувствовала себя маленькой, хрупкой, как тот засохший лист, который ветер гнал по тротуару. Дом Джона нашёлся на тихой, почти безлюдной улочке. Я остановилась у калитки и подняла голову. Это был старый дом – узкий, двухэтажный, с покатой крышей и маленьким крыльцом. Стены когда-то были выкрашены в нежно-голубой цвет, но краска местами облупилась, открывая тёмное, выгоревшее дерево. Я медленно прошла по выложенной камнем дорожке, стараясь не наступить на замёрзшие лужи. На крыльце меня встретили два пустых цветочных горшка по бокам от двери – в одном из них, по словам Джона, лежали ключи. Я заглянула: земля в горшке была сухой и мёрзлой, отцветшие стебли торчали печальными коричневыми палочками. Ничего живого. Я осторожно приподняла горшок, под ним лежал небольшой ключ. Я отряхнула его от земли и вставила в замочную скважину. Замок щёлкнул глухо, и дверь со скрипом отворилась. Внутри было тепло, пахло травами, старым деревом и чем-то неуловимо домашним, возможно, выпечкой, а может, просто самим временем, которое осело в этих стенах. Я переступила порог и аккуратно прикрыла дверь, стараясь не шуметь. В прихожей царил полумрак: свет сюда почти не проникал, только откуда-то из глубины дома пробивался слабый жёлтый огонёк. Я остановилась на мгновение, прислушиваясь. В доме было тихо, только часы где-то вдалеке отмеряли секунды.  — Здравствуйте? — позвала я тихо, боясь нарушить эту хрупкую тишину. — Меня зовут Ванесса. Джон меня попросил... Я пришла проведать. Голос прозвучал чужим, слишком громким для этого пространства. Я ждала ответа, вглядываясь в полумрак коридора, где на стенах угадывались старые фотографии в рамках и, кажется, висело зеркало. Тишина в доме была плотной, словно вата. Я сделала ещё шаг в коридор, и из глубины комнат донёсся слабый голос: — Проходи сюда, Ванесса. Я ждала тебя. Я двинулась на голос, стараясь ступать как можно тише, но половицы всё равно скрипели под моими ногами. Комната, куда я вошла, оказалась маленькой и тесной, но очень уютной с кружевными занавесками на окнах, старым комодом, заваленным лекарствами, и большой кроватью у стены. На кровати, под ворохом одеял, лежала бабушка Джона. Она была такой маленькой, что я сначала не поверила своим глазам: седая, с глубокими морщинами на лице, руки тонкие, почти прозрачные, с выступающими венами. Но глаза живые, тёмные, очень похожие как у Джона, смотрели на меня спокойно и чуть устало. — Садись, — она кивнула на стул, стоящий рядом с кроватью. Я села, положив сумку с печеньем на колени. В комнате пахло лекарствами, старым деревом и ещё чем-то неуловимо грустным. — Я… я принесла вам печенье, — сказала я, чувствуя, как голос предательски дрожит. Она слабо улыбнулась, но даже улыбка давалась ей с трудом. — Спасибо, милая. Джон мне про тебя много рассказывал. Я рада, что наконец тебя увидела. Я замялась, не зная, куда деть руки, и положила сумку на тумбочку, где уже стояли стаканы с водой, пузырьки с таблетками и старый настольный светильник с пожелтевшим абажуром. — Знаешь, почему я сегодня попросила Джона позвать тебя? — продолжила она, и голос её стал тише, будто она делилась секретом. — Я чувствую… как приходит моё время. И я так хотела встретиться с тобой. Убедиться, что он выбрал правильную. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неправильные. Я открыла рот, чтобы возразить, но она подняла руку, с дрожащими пальцами и я замолчала. — Ты такая красивая, — прошептала бабушка, и её взгляд скользнул по моему лицу, по синей блузке с васильками, по распущенным волосам. — Нежная, но будь осторожна с Джоном. Он как его отец, иногда становится… слишком жестоким. Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Джон? Жестокий? Я вспомнила его руки на своей талии на школьном балу, его тихий смех, когда я наступала ему на ноги. И вдруг его пальцы, сжимающие моё запястье на кухне, его пьяный голос, его губы на моей шее, когда я просила остановиться. Холодок пробежал по позвоночнику. — Почему вы так думаете? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вам ещё можно жить и жить.  Она покачала головой, и на её губах появилась грустная, всё понимающая улыбка. — Мне уже семьдесят три. Я пожила, а Джон… ты должна знать, что его отец был хорошим человеком, пока что-то не ломалось в нём. Я видела этот блеск в глазах сына, и я вижу его иногда в глазах внука. Она замолчала и вдруг закашлялась глухо, надрывно, сжимая в кулаке белый платок, который лежал у неё на груди. Когда кашель стих, я заметила на ткани тёмные, свежие пятна – кровь.  Я вскочила со стула. — Давайте я позвоню в больницу! Вам плохо! — Не нужно, — её голос был слабым, но твёрдым. Она вытерла губы платком и спрятала его под одеяло. — Они ничем не помогут. Мне уже поздно помогать. Они так и сказали. Я стояла, не зная, что делать. Руки дрожали, в голове билась только одна мысль: ей плохо, ей нужна помощь, она не должна оставаться одна. — Но может, я всё-таки позвоню? — проговорила я, чувствуя, как голос срывается. — Врачи… вдруг они могут… — Ванесса, — она назвала моё имя мягко, почти по-матерински, и я замолчала. — Посмотри на меня. Я посмотрела. В её тёмных глазах, таких знакомых и чужих одновременно, не было страха, а только усталость.  — Я не боюсь уходить. Я боюсь оставить его одного. Его и тебя с ним, если он не справится с тем, что досталось ему от отца. — Она протянула руку, и я, сама не понимая зачем, взяла её тонкие, холодные пальцы в свои. — Ты должна быть сильной. Если он начнёт причинять боль – уходи. Не жди, что изменится. Не надеясь на чудо. Я хотела сказать, что она ошибается, что Джон не такой, что он любящий и заботливый, что тот вечер был просто ошибкой. Но слова застряли в горле потому, что я вдруг поняла: я сама не была до конца уверена. — Я… я не знаю, — прошептала я. — Я люблю его. — Любовь – это хорошо, — она сжала мои пальцы. — Но любовь не должна быть слепой. Ты меня слышишь? Я кивнула, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Бабушка вздохнула, отпустила мою руку и откинулась на подушки, закрыв глаза. — Посиди со мной немного, — попросила она. — Просто посиди, а потом иди. Ему не нужно знать, о чём мы говорили. Он… он будет злиться, если узнает. Не надо ему этого. Я села обратно на стул, вытирая щёку рукавом. В комнате снова стало тихо, только часы на стене отсчитывали секунды, а бабушка дышала тяжело, но ровно. Я смотрела на её измождённое лицо, на жёлтый свет лампы, падающий на одеяло, на пузырьки с лекарствами, и думала о том, что этот разговор, наверное, останется со мной навсегда. И о том, что я не знаю, как теперь смотреть на Джона. И как жить дальше, зная то, что она мне сказала. — Ванесса, я очень люблю яблоки, — голос бабушки стал совсем тихим, — Можешь перед тем, как уйти, нарезать мне одно? Они лежат в холодильнике. — Да, конечно. Сейчас. Я встала со стула, стараясь ступать как можно тише, и вышла в коридор. Кухня оказалась маленькой, тесной, с потемневшими от времени шкафчиками и старой раковиной. Холодильник тихо гудел в углу. Я открыла его, достала одно яблоко – красное, крепкое, единственное, что лежало на полке, и тут из комнаты донесся кашель. Глухой, надрывный, он нарастал, переходя в хрип, от которого у меня свело живот. Я замерла, сжимая яблоко в руке. Внутри всё сжалось. Отступив назад, к холодильнику, взяла из кармана телефон. Пальцы дрожали так сильно, что я с трудом разблокировала экран. Набрала номер, и услышав голос диспетчера, зашептала, почти беззвучно, боясь, что бабушка услышит: — Пожалуйста, помогите… пожилая женщина, сильный кашель, кровь... я не знаю, что делать... — Ваше имя и адрес? — голос в трубке был спокойным, деловитым.  — Ванесса... я не знаю адрес точно, это дом... — я лихорадочно оглядывалась. На стене, рядом с холодильником, висел почтовый ящик, а на нём наклейка с номером. Я продиктовала цифры, сбивчиво, путая, но диспетчер поняла. — Скорая будет через пятнадцать минут. Постарайтесь успокоить пациентку, не оставляйте её одну. Я кивнула, хотя она меня не видела, и положила трубку. Кашель в комнате стих так же внезапно, как и начался. Тишина стала ещё более зыбкой, тревожной. Я взяла яблоко, нарезала его дрожащими руками тонкими ломтиками, выложила на тарелку. Руки двигались сами, а мысли путались: она просила яблоко, я принесу, потом сяду рядом, подожду врачей, всё будет хорошо, она просто устала, просто поспит... Тарелку я несла осторожно, чтобы не звякнуть. Вошла в комнату, и в первую секунду мне показалось, что бабушка просто заснула. Она лежала с закрытыми глазами, голова чуть набок, лицо спокойное, даже какое-то умиротворённое. На губах застыла лёгкая, едва заметная улыбка. Белый платок был сжат в её руке, и на нём темнели пятна свежие. яркие. Тарелка выскользнула у меня из пальцев и с грохотом разбилась об пол. Я не слышала этого звука. Я смотрела на её лицо, такое безмятежное, такое... пустое. — Нет! — мой крик прорвался сквозь тишину, дикий, чужой. — Нет! Ты не умерла! Ты не умерла! Я бросилась к кровати, схватила её за плечи, тряся, как будто могла вернуть её обратно. — Бабушка! Пожалуйста! Не надо! Я вызвала врачей, они сейчас приедут, вы только... вы только не уходите! Её голова безвольно качнулась, рука с платком соскользнула с одеяла. Я всё трясла её, не в силах остановиться, не в силах поверить, что это конец. В ушах стучала кровь, перед глазами всё плыло, и где-то на самом краю сознания я слышала, как часы на стене продолжают отсчитывать секунды. Такие же ровные, такие же бесконечные, а она больше не дышала. Я не знаю, сколько времени просидела так, сжимая её холодную руку. Кажется, вечность. А потом вдалеке завыла сирена, и я поняла: теперь всё будет по-другому. Что этот день я не забуду никогда.