Три души Урсулы

День начинался как и прочий. В колонках играла та знакомая песня из будущего: «Ты не карандаш, чтобы взять и сломаться», пока она варила обычное любовное зелье, заказанное у Урсулы. Сама она давно не делала такие зелья, она делала гораздо более интересные вещи — смешивала тьму со светом, смешивала радость с грустью, вешала гирлянду из праздника. «Пусть они порадуются», — говорила она, а глаза были печальные. Может, она точно так же просто не могла? И они входили, входили. Рассказывали странные истории — те, о которых молчали в обычные дни. Кажется, сегодня был день солнцестояния. — Сегодня день памяти Горцовской принцессы. И Адель навострила уши. Горцовская принцесса? Принцесса оборотней? Правда, спустя три покупателя она уже забыла об этом как о страшном сне. Как и о том, как побледнела Урсула. — Здравствуйте, вам зелье от простуды? И они чихали, как напоминание о зиме, как напоминание о чем-то светлом — может, о том, как им готовила похожий отвар мама, кормила супом. В этом и была фишка магазина Урсулы — она закупорила детство в бутылку, чтобы получить гораздо больше, чем деньги. — Здравствуйте, вам домашнего карабаса? Вот они, лежат у нас справа налево, можете потрогать. Они как живые! — Салют, гирлянда с праздником последняя! Они входили, почти одинаковые. И Адель уже закружилась голова от обилия праздника — предновогодняя суета говорила о том, что они все еще люди, что они всё еще помнят. И она почти забыла о себе, становясь кем-то вроде Рабочей Феи Нового Года. Пока не вошла она. Сразу было понятно, что она непростая гостья — соболиный воротник говорил об особом положении. Она вся смеялась, пузырилась, прямо как ключи от ее машины, которая все никак не блокировалась. — Представляете, купила у Великодворских бэху, а она не заводится! Не понимаю, что это такое за наказание… И щебетала, щебетала, щебетала. Урсула, несшая чай, вдруг уронила поднос. Девушка упала на колени, бесконечно извиняясь за что-то и точно и быстро собирая чашки. Урсула же огромными глазами смотрела на ее лицо. А смотреть было на что. Девушка была темноволосой, и светлые глаза выделялись на ее лице. Сразу было видно: волчья порода. У людей таких ярких глаз не бывает. Она будто всю жизнь прожила на пустырях и несла праздник на себе, несла за собой запах пляжа и песков. Каблучки кожаных сапожек стучали по паркету, будто в особенном танце. И Адель сразу поняла: она непростая. Адель поняла это по глазам. Такие глаза могли принадлежать только одному роду — Горцовским. — Вы, наверное, хотели любовное зелье? — брякнула Адель, во все глаза рассматривая гостью. Та захихикала и вся вспенилась, как морская волна. — Что вы, что вы, я такой магией не занимаюсь. Мне бы волчьих ягод. И Урсула второй раз выронила бокал. «Сегодня день памяти принцессы». Зеркало видела ее дрожащие руки. Видела, как мнется ее белое платье, как сжимается горло, словно кандалами, как баночки яда, к которым тянутся глаза, становятся все дальше и дальше от нее. А Адель ничего не замечала. Она щебетала со светлоглазой принцессой. — А вам для чего? У нас есть вот, северные волчьи ягоды, южные, с Волгограда… — Ой, правда чтоли? Не поверите, я тоже с ним вчера разговаривала! Он всегда такой забавный… — Да-да, я тоже всегда говорю, что… Войны сейчас все не жизнь, а на смерть… Девушка смущенно и благодарно смеялась, и в ее глазах было видно облегчение. Едва она ушла, как она повернулась к Урсуле с задумчивым видом: — А говорят, красивые девушки злые. Она такая милая. И тут же осеклась, увидев, как плачет Урсула. — Урсула, вы чего?.. — тревожно подорвалась она с места. Ее рука растерянно гладила ведьму по спине. — Что случилось? Все же хорошо… Урсула вдруг шмыгнула носом и подняла подбородок. Она аккуратно скинула с себя руку еще больше потерявшейся Адель. — Да, все и вправду хорошо, чего это я, — сказала она почти не дрожащим после слез голосом. — Сходи-ка на чердак, принеси мне три корня слободы. — Я бегом! — сделала офицерское приветствие Адель. И побежала на чердак. Она привычным ходом подошла к самым дальним полкам, на которых обычно лежали сухоцветы. Но тут что-то пошло не так. Ее взгляд вдруг зацепился за фотографию. И Адель просто замерла. Знакомые голубые глаза смотрели с фотографии лукаво и смешливо. Это был не тот взгляд, который она видела в воспоминаниях Урсулы — в нем не было отчаяния, в нем не было той боли. Но он смотрел на девушку, стоящую рядом, и выглядел счастливым. А вот глаза девушки светились знакомым янтарным цветом. И Адель вдруг приложила руки к губам. «Сегодня день памяти Горцовской принцессы» «Дайте, пожалуйста, волчьи ягоды. Одна моя прабабушка умерла от них, теперь вот родители заставляют нас их пить» Сегодня день памяти Горцовской принцессы. Шатаясь, она вдруг наткнулась на зеркало: и зеркало не говорила, нет. Зеркало отражало Марка и Донну, смеющихся и показывающих на неё пальцем. «А ты предатель». Сегодня день памяти принцессы. *** Уже тогда начиналась эта тревога — кажется, они постоянно говорили о войне. Кажется, только о ней и говорили. Что орлы готовят очередное нападение, что очередное болото горело, а снег таял, как будто наступило глобальное потепление даже в Солнечногорске. И Игорь Владиславович — стоило им один раз столкнуться на площади лицом к лицу, он смотрел на неё так пристально и внимательно, что Адель боялась дёрнуться. Она снова становилась маленькой девочкой. «Ты точно на нашей стороне?» Адель не знала, что бы она ему ответила. Когда они появились в их магазине, ощущение было, словно кто-то забрал их радость. В магазине будто бы погасли все огни, и Урсула тоже словно бы потускнела. Они были втроём — он, она и маленькая девочка у него на руках, которая, увидев красивые волшебные игрушки Урсулы, сразу же спрыгнула с отцовских рук. Она была единственной, кто разносила с собой радость и праздничное настроение. Лица отца и матери были словно лицами статуи — ничего в них не менялось, в них, казалось, застыло само время. Застыла сама мощь рода, которому они принадлежали. И татуировки номеров на шее говорили о том, что это за род. Адель не знала, что у Горцовского есть дочь. Она знала только про него. Кажется, его звали Матвей? Она услышала краем уха от ребят, какая у него фамилия. Урсула вся замерла, когда он холодно приподнял бровь. — Ну и? Что ты предложишь моей дочери? Он смотрел так, будто знал. Но он не мог знать. Однако в его взгляде на Урсулу всегда было подозрение. Горцовские. Те самые Горцовские — кажется, про них Урсула говорила, что они владеют всеми важными зданиями, а еще держат домашних рысей. Урсула тут же показала ей куклу, которая умеет разговаривать и которая нарисует для неё красивые картинки. Девочка перебегала от одной игрушки к другой, что-то радостно щебетала про Новый год и спрашивала у отца, что предложит ей Дед Мороз. Отец же тут же менялся в лице на нежную улыбку и говорил, что то, что она попросит, — то и подарит. А потом кудрявая малышка заметила вдруг Адель — точно такую же кудрявую. И первое, что она воскликнула, было восхищение её волосами. — У тебя такие красивые волосы! А у меня такие же! Адель растерянно посмотрела на неё, прикасаясь к волосам. Она не видела, но её взгляд был таким, словно её поразили в самое сердце. А малышка смеялась, смеялась, смеялась. — А почему ты такая грустная? Ты разве не знаешь, что сейчас Новый год? Адель хотелось рассмеяться, и она рассмеялась — смех её был слегка горьким, почти незаметным для детских ушей. — В детстве мне говорили, что я ворую у всех праздник. — Как это так? — возмутилась вдруг девочка. — Ты же была маленькой! — а потом вдруг повернулась к отцу и повелительным тоном сказала: — Папа, давай пригласим их на наш праздник! Она же такая милая, как она может воровать праздник? И эту замечательную волшебницу! И Адель снова едва не рассмеялась. Малышка вдруг схватила её за руку, и Адель почувствовала, как стало больно в груди. Донна также. Донна также готовила была пригласить к себе любого, у кого был грустный день. Горцовский внимательно смотрел на неё. Звёздной поступью приближался Новый год — ночи становились темнее, даже в вечной зиме. Они стояли вдвоём перед Горцовскими — Урсула, которая заморозила Солнечногорск, и Адель, которая уничтожила его стены. Стояли перед теми, кто этого не знал, но этого было и не нужно. Звёздной поступью приближался Новый год. И она больше не празднует его вместе с Донной — они больше не едят мандарины, больше не ждут подарков под ёлкой, больше не надевают друг на друга красные варежки. — Моя дочь пригласила вас к нам на праздник в новогоднюю ночь. Будьте к девяти, — сказал он, ни на секунду не теряя ледяной маски. Зато была она — девочка с глазами Донны. *** Они были лишними на этом празднике, и обе сразу это поняли. Они были лишними, даже когда Урсула как маленькая девочка примеряла платья, и Адель сразу поняла, откуда они, по тому, как бережно трясущимися руками она касалась ткани, по тому, какая печаль поселилась в её взгляде. Она тоже скучала по дому. Адель же надела своё единственное платье — всё остальное были доспехи. Едва они очутились дома, как к ним подбежала девочка и закружила их в танце под живую музыку — в углу был оркестр, который тщательно вырисовывал каждую ноту новогодних мелодий. В огромной зале горели свечи. Некоторые пары уже танцевали старый вальс, пока другие гости воровали шампанское у официантов. Это был очень старый дом, и по его гостям это тоже было заметно. Род Горцовских насчитывал несколько семейных ветвей, и в ту ночь были представлены все поколения. Кроме него. Его нигде не было. Адель почти не испытала никаких эмоций по этому поводу. Родители держали детей на руках, и те по очереди подходили к огромной живой ёлке, чтобы повесить свою елочную игрушку. Адель впервые видела такую традицию. Кажется, на ёлке были предсказания от китайского дракона — Адель завороженно смотрела на того, кто глотал огонь. — А у меня когда-то была сила огня, — обронила она нечаянно, держа малышку за руку. Она почему-то совсем её не отпускала, и в конце концов Адель закружила её по всему залу. — Правда? И ты точно так же могла глотать огонь? — с восторгом спросила принцесса. Урсула внимательно слушала их — в её взгляде была детская растерянность, когда она смотрела на девочку. Адель чувствовала её страх. — Я могла высекать искры из ладоней и поджигать вообще всё, что угодно. — А я смогу превращаться в волка! — гордо сообщила девочка. — Когда наступит моя первая луна, папа выберет мне мужа и купит белое платье. Адель засмеялась — на секунду ей показалось, что она снова дома, что ей снова десять, и они с Донной прячутся в доме, чтобы напугать родителей. И они смеялись, бегая от одного угощения к другому, пробуя различные закуски на вкус. Они смеялись над предсказаниями, схватив с елки аж несколько штук. Девочка пригласила её в свою комнату — сказала, покажет ей все свои игрушки, и Адель невозмутимо говорила, какие её механические куклы красивые. — Заплети мне косички! Я хочу красивые длинные косы, как у Эльзы! И Адель перебирала в руках её волосы, аккуратно расчёсывая. Они у неё были длинными, волнистыми, светлыми. У Аделины же — тёмными. Даже если бы захотели, они не смогли бы казаться сёстрами, но в ту ночь Адель это чувствовала. Чувствовала, хотя и не имела права. Будто это была сестра на одну ночь — и она почти ощутила себя принцессой. А зеркало видела: взгляд у неё при этом был грустным. — А где ты была до этого? — В военной академии. У нас никогда не было праздников. — Как это грустно! Ты никогда так не радовалась? Горцовские организовали для детей лучшее шоу — гимнасты, кружившиеся с красными лентами, птицы, мечущиеся в клетках, предсказания, висящие на ёлках. — Папа! — закричала девочка, едва на лестнице показался старший Горцовский вместе с супругой. Он выходил медленно и степенно. Чтобы привлечь всеобщее внимание, он ударил ложкой о хрустальный стакан, который держал в руках. — Дорогие мои гости! — начал он. — Сегодня у нас особенная ночь. Сегодня мы, несмотря на все наши потери, собрались с вами в этот замечательный день, чтобы отметить то, что мы всё еще вместе. Что мы ещё можем так собираться и наслаждаться. И что нас никто не сможет рассорить, никто не сможет уничтожить силу рода. Да, уже тогда была в его словах тревога — кажется, он принёс вместе с собой войну. Урсула, слушая его, вся подобралась и побледнела. — Я имею замечательную новость. Недавно мы выяснили, как открывать портал на другую сторону. Это значит, что уже скоро мы совершим первую контр-атаку. Я знаю, как долго мы этого ждали. Несмотря на то, что по вине одной ведьмы мы больше не можем превращаться когда захотим, мы преодолеем это. Биение города нарушено, но мы пройдем сквозь это вместе. Урсула стояла ни жива ни мертва. Но они не знали, они не знали, кто была та ведьма. Они радостно заулюлюкали, они радостно захлопали, они начали чокаться своими стаканами, а Адель почувствовала, как её рука выпускает собственный стакан с шампанским. На неё обернулись, и взгляд Горцовского как коршун обратился на неё, чтобы, внимательно глядя на неё, приподнять бровь. И Адель, чувствуя, как разрывается сердце, лишь махнула головой, чтобы он продолжал. Чувствуя, как замерла маленькая ладошка в её руке. Но она — приёмная старшая сестра в этом доме — лишь молчала. Адель хотела рассмеяться. Девочка мотала головой от одного угла к другому. Слово «война», звучащее вокруг в шепотках, напугало её, и её глаза испуганно смотрели на отца. — Как это — наступает война? — спросила принцесса. — Он говорил, что мы очень сильные и нет никого сильнее нас, — на её лице вдруг отразилось размышление, а потом оно просветлело. — Точно! Я скажу ему, что ты умеешь всё сжигать! В груди стало больно — Донна тоже, тоже гордилась её огнём. Донна тоже не хотела войны. И девочка побежала в сторону отца. Адель не успела совсем ничего сказать ей — только кинуться за ней. Она поймала её уже почти отца, и тут вдруг случилось нежданное. С её шеи упал спрятанный под воротником медальон — должно быть, зацепился за молнию. И малышка тут же подняла его с пола. — Папа, смотри, какой у Адель красивый медальон! Там орёл! И Горцовский вдруг изменился в лице. Он медленно подошёл к дочери и взял медальон, чтобы получше его рассмотреть. Адель замерла. Он обратил на неё свой взгляд. И смотрел долго-долго-долго. — Так это вы — та самая девчонка из Бродорна, которая открыла портал и уничтожила наши стены? — Теперь уже Адель изменилась в лице. — Да, не смотрите так на меня. Убирайтесь отсюда. Адель смотрела на него как затравленный щенок. Донна бы вела себя по-другому. «Не просыпайся», — сказала бы она. *** — Я же тебе говорила: не высовываться! Лишний раз с ними даже не разговаривать! — всё пилила и пилила её Урсула. — Я ничего такого не сказала! — ощетинивалась в ответ Адель, но возразить больше ей было нечего. Она и сама знала, как крупно облажалась. В очередной раз. — Ты знаешь, что ты сплошная проблема! Балласт! — всё ругалась Урсула. Это была снежная ночь, и Адель отчаянно старалась наступать на её следы, чтобы не утонуть в снеге, когда они шли от коттеджного посёлка к лесу, где и находилась главная дорога, на которой был магазин Урсулы. Они почти шли по дороге. Наступившая тишина между ними вдруг сделала очевидным всхлип Адель. Урсула обернулась — блеснули её зелёные глаза. — Ты… — Мне страшно. Мне так страшно, Урсула! — заплакала вдруг Адель. И Урсула поражённо выдохнула. А потом обняла её. И плевать было, что выглядела она почти так же, как юная Адель — та знала, что ей больше трёхсот лет. И вдруг все эти годы обрушились на неё, и они вместе заплакали, как маленькие девочки. Только рука Урсулы по-матерински гладила худую спину Адель, проходясь прямо по острым позвонкам тонкими пальцами. И вдруг они услышали какое-то шубуршание. И потом сразу же за ним — крики. — Тебе же говорили, не соваться сюда! — кричал какой-то парень — Адель сразу поняла, что эта компания её возраста. И она даже знала, кто они. В свете фонарей было видно, как компания подростков столпилась вокруг кого-то. И едва свет попал на него, Адель вдруг сказала Урсуле: — Иди домой, Урсула. Мне надо кое-что сделать. Урсула лишь приподняла брови, но не стала спорить. Тем более, увидев её — главную ведьму Солнечногорска — они все разбежались. Адель знала — знала, что это он. Чувствовала каким-то накожным предчувствием — так закололо затылок. Как всегда, когда рядом находился он. И Адель увидела его — он лежал прямо на асфальте, и его лицо было залито кровью. Она подбежала к нему, как если бы её дёрнули за ниточку — и села рядом. Он был так избит, что не замечал, кто это. Но едва он поднял на неё глаза, залитые синяками, как его рот сжался и он прохрипел: — Ты? И Адель осеклась. Её рука остановилась на полпути. И взгляд выражал всю уязвимость, которую она чувствовала рядом с ним. Она знала, знала, что так будет. Она опустила глаза, пока он рвано дышал. Она орёл рядом с ним, и так будет всегда. Всегда её сердце будет рваться, всегда будет болеть. — Я… я хотела обработать раны, — пробормотала она, прижимая к себе руку. Он какое-то время изучал её лицо. И у Адель было чувство, что он вопьётся ей в горло без лишних слов, без лишних промедлений, стоит ей сделать неправильное движение. Но он просто повернулся к ней раненой стороной лица. И пальцы Адель прикоснулись к его коже — кажется, они дрожали. Матвей на неё не смотрел. Он просто, едва дыша, смотрел вперёд, и взгляд его при этом был застывшим, когда ее пальцы касались раненых мест. Словно проходясь по карте чужой жестокости. Словно тоже, тоже боялся взглянуть — как будто это было тем, что нарушит какие-то так и не написанные никем правила. — Почему… почему тебя не было празднике? Он вдруг издал один каркающий смешок. — Если тебя спасла ведьма, которая тебя любит, это не значит, что так у всех. Она почти всегда чувствовала себя глупой рядом с ним — будто чего-то не понимала. Чего-то, что лежит на поверхности. И он вдруг посмотрел на неё, и Адель на секунду, всего на секунду показалось, будто он тихонько, ласково усмехается. В своей грубоватой манере, будто он был гораздо больше, чем человек. Зверь с душой человека. Он задержался на ней глазами, проходясь по лицу, словно изучая, как она пальцами — боязливо, как к хрустальной вазе. Она тут же опустила взгляд, будто он птица, боящаяся выстрела. Они били его — здесь постоянно происходят драки. Между волчатами, как говорят. Асфальт под их ногами был покрыт снегом, а снегу были капли крови — малиновые, как джем, которым её кормит Урсула. Адель не знала, зачем она с ним вообще заговорила, почему, почему он так смотрит, почему не отводит свой чёртовый взгляд. И так страшно было опустить плечи. Показать шею волку — вот это страшно. И он, замечая её страх, вдруг опустил глаза и чуть отодвинулся назад. Он ничего не сказал, как и тогда. Лишь встал с места и ушёл.