Все, что я не смог сказать

О книге Уилл узнает по телефону. Теперь он получает почти все новости таким способом — один из минусов, что он уехал из Хокинса после выпускного и больше туда не возвращался. Робин рассказывает ему о новом кафе, куда она сводила Вики на выходных, и от ее восторженных интонаций связь поскрипывает помехами. — А потом она так громко рассмеялась, что кофе пошло из носа… Кстати, ты слышал о «Внешней стороне»? Уилл утвердительно мычит в трубку, не переставая рисовать каракули на открытой странице блокнота. Конечно, он слышал. Поступив в художественный колледж в Калифорнии и оставшись там после окончания учебы, он ближе познакомился с такими, как он, и всем связанным с этим, в том числе литературой. Это был… освобождающий опыт. — Читал? — спрашивает Робин с явным нетерпением в голосе. Уилл представляет, как она накручивает на палец один из локонов ее отросших персиковых волос, потому что Робин просто не может усидеть на месте. Дело в том, что это не ново — самиздатская литература для квиров, тираж в парочку десятков экземпляров (в лучшем случае). Мир еще слишком жестоко относится к ним, несмотря на весь прогресс, чтобы действовать открыто, и часто приходится перебиваться книжками в мягких, потрепанных у уголков обложках. — Еще нет, — отвечает Уилл, выводя карандашом очередную закорючку. — Не было времени. Теперь он зарабатывает рисованием — занимается любимым делом, как и хотел в детстве — анимацией. Это все еще кажется иронично-забавным — иногда даже в плохом смысле — смотреть на себя сонного в зеркале по утрам и удивляться, что у него получилось исполнить большинство своих детских мечтаний и не погибнуть в Изнанке. Робин отвечает не сразу, и это должно насторожить — слов у нее, как тузов в рукаве шулера, всегда в избытке. В трубке слышится, как скрипят по полу ножки стула, прежде чем Робин произносит: — Ты должен прочитать. Серьезно, Уилл, тебе понравится. — Наверное, — рассеянно соглашается Уилл. Он уже читал такую литературу, и во всех историях всегда плохая концовка. Серьезно, он терпеть не может несчастные финалы. — Мне передали экземпляр, я тебе пришлю, — бодрее говорит Робин. Уилл смотрит на танцующие в воздухе пылинки, думает о том, как сильно хочет увидеть ее вживую, и соглашается.

***

Книга приходит во вторник. Она спрятана под другой обложкой, а сверху обернута крафтовой бумагой и перевязана бечёвкой. Слишком аккуратно — Уилл догадывается, что паковала подарок Вики, но вот приклеенная скотчем записка «Приятного чтения :)» точно подписала Робин. Уилл начинает читать тем же вечером. Он с первых страниц понимает, почему Робин хотела, чтобы он прочел эту книгу — по сюжету группа подростков спасает мир от чудовища, которое видит все страхи и секреты. Очень уж похоже на их жизнь, и то, что спустя столько времени — и посещений психотерапевта — Уилл может думать об этом без страха, кажется самым настоящим освобождением.

***

Уилл пытался освободиться от прошлого разными способами. После выпуска он больше не приезжал в Хокинс. На него не действовали даже уговоры матери — Уилл хотел двигаться дальше, а не застрять в месте, которое отняло у него сестру и причинило столько боли. Это не значит, что он разорвал связь со всеми. Уилл регулярно звонит Лукасу, Дастину, Робин и Макс, Джонатан несколько раз приезжал к нему в квартиру погостить и ничего не говорил о творческом беспорядке — развешенные по стенам картины, кисточки и карандаши на всех столах и тумбочках, засохшие пятна краски на полу и отклеивающихся обоях. Только Майку Уилл ни разу не звонил. Не писал. Не приезжал — потому что не знает, куда. Потерять связь с ним было легче, потому что они это уже сделали однажды. Уилл хотел отпустить Майка, вырвать его из своего сердца подобно сорняку. Перед отъездом из Хокинса он закопал большинство своих альбомов с эскизами Майка, пытаясь метафорически похоронить свою глупую влюбленность в него. Чаще всего Уилл думает, что у него получилось. Он не вспоминает о Майке ежедневно, не просыпается с неясной, как затянутое облаками небо, тоской в груди, не видит его в — счастливых и не очень — снах. Но иногда Уилл вспоминает всех своих мужчин — темные кудри, острые черты лица, карие глаза — и думает, отчаянно желая побиться головой об стену, что от некоторых вещей невозможно сбежать.

***

Уилла неожиданно увлекает книга. Ему кажется, что раньше он уже читал что-то от этого автора — легкий, не перегруженный описаниями слог, хорошо прописанные диалоги и повороты сюжета — но псевдоним ему незнаком. Повествование ведется от лица одного из лучших друзей Ричи. У него много мыслей — как он боится монстра и возросшего напряжения в городе, как старается быть лучше, терпя раз за разом поражение в своих попытках, как его тянет к своему другу Эдди и как он пытается этого избежать, зная со слов родителей, как неправильна эта тяга. Ричи не виделся с Эдди две недели — две ужасно долгие недели, когда он готов был лезть на стены от скуки! — но даже не смог обнять при встрече. При мысли о том, что Эдди узнает его грязный секрет по задержавшемуся дольше положенного прикосновению, по улыбке или обожанию в голосе, становилось дурно. Нет, Ричи должен был стараться лучше — прятаться лучше. У Уилла дрожат руки, когда он это читает. Ему кажется, будто его облили грязью — вернули в прошлое, где нужно было контролировать свои мысли и движения, прятаться. Это отвратительное чувство, и Уиллу на секунду хочется захлопнуть книгу и отложить ее на самую дальнюю полку, чтобы никогда не вспоминать. Но он продолжает читать.

***

Уилл не помнит свой последний разговор с Майком, какие слова он сказал ему на прощание, дотронулся ли до плеча, обвел ли взглядом приклеенную к лицу восковую улыбку. Они мало говорили после смерти Оди — Майк плавал в густой, как мазут, горечи, а Уилл пытался понять, как жить дальше. Он старался помочь Майку, чувствуя, как собственное сердце протыкают стеклянные иглы скорби — Оди была его сестрой — но своим видом он только напоминал о том, что произошло. На него смотрели пустые карие глаза, погруженные в воспоминания, и Уилл… Он не знал, что делать. Уилл пытался, сдерживая слезы — Оди должна была жить, у нее должен был быть выпускной и целая жизнь впереди, она заслуживала этого, как никто другой — но мама усадила его за стол и сказала, держа его руки в своих теплых мозолистых ладонях, что иногда людям нужно время и пространство, чтобы справиться со своим горем. — Но Майк был со мной, когда мне было плохо после Изнанки, — тихо возразил Уилл. Он помнил, как Майк поддерживал его, оставался на ночь и успокаивал после кошмаров, как они пообещали сойти с ума вместе. Теперь Майк сходил с ума один. — Да, потому что это было нужно тебе, — согласилась мама. В ее глазах тенями мелькало горе по потерянной дочери, и Уилл иногда размышлял, не поэтому ли она так поспешно сошлась с Хоппером. — Но что нужно Майку? Простой вопрос ударил под дых. До своих бесполезных попыток Уилл ответил бы по-другому. Майк не отвергал его помощь, он попросту ее не замечал, будучи погруженным в свои мысли. Уилл знал, что от Лукаса и Макс Майк хотя бы принимал поддержку. От него — нет. Тяжело было признать, что он давно уже не был нужен Майку.

***

Чудовище — разрисованное гримом лицо, визгливый голос, вместо красных полосок на одежде подтеки крови — захлебывается безобразным смехом. В воздухе еще пахнет сладкой ватой и попкорном, небо горит лазурью, но его сердце уходит в пятки. — Я знаю твой секрет, Ричи! — смеется оно, и дневная теплота оборачивается промозглым холодом. Кровь леденеет. У Ричи мало секретов, но под грудой отрицания и самоненависти глубоко запрятан самый страшный. У этого секрета есть имя и улыбка, мягкие волосы и карие глаза, и чувство — такое огромное и сильное, что иногда Ричи кажется, что оно только и ждет момента, чтобы поглотить его и тем самым уничтожить. — Твой маленький грязный секрет! — клоунский смех издевательски пляшет в ушах.

***

— Я так и не сказал Оди, что люблю ее, — пробормотал однажды Майк, пока они сидели на скамейке. — Она призналась мне в любви, а я промолчал. В то время Майк почти не двигался — не дергал ногами, не тер ладони друг о дружку, не барабанил пальцами по острым коленкам — был бесстрастной статуей, как в музеях. Такой Майк почти пугал Уилла — необъятная в своем объеме вина в глазах и горечь, от которой сводит челюсть. — Оди знала, что ты ее любишь, — тихо ответил Уилл. Вокруг них текла жизнь, с Хокинса сошло проклятье, но счастье поворачивалось к Майку спиной, оставляя его добровольно несчастным. Словно он наказывал себя сам. Уилл впервые за все время подумал, что не хочет его нарисовать — не таким сдавшимся. Майк рассмеялся из-за его слов — сухо и зло, будто смех против воли продирался сквозь израненное горло. — Нет, — ответил Майк с твердой и горькой убежденностью. — Она никогда этого не знала.

***

Если Эдди узнает правду, то мы навсегда перестанем быть друзьями. Я не смогу это пережить. Я не знаю, кто я без него. Я не хочу это узнавать.

***

Уилл узнает об этом из еженедельного разговора с Лукасом по телефону. Обычно по молчаливому соглашению они не упоминают Майка, но в этот раз Лукас, прочистив горло, неуверенно рассказывает: — Майк поссорился с родителями, — когда он не встречает сопротивления со стороны Уилла, то продолжает говорить. — Он бросил учебу и переехал в Сиэтл. Мы с Дастином и Макс навещали его на этой неделе. Макс никогда в этом не признается, но я думаю, что она волновалась больше всех, — голос Лукаса теплеет при упоминании своей девушки. Уилл мало что слышал о Майке за последнее время (годы). Он привык жить без него. Он рад жить без него и этой вечной присказки о лучших друзьях (Уилл все еще плохо врет даже самому себе). — И как он? — интересуется Уилл деланно безразличным голосом. — Относительно нормально, — честно отвечает Лукас. — Сменил имидж, нашел новую работу, отказывается говорить о родителях… Мы с Дастином решили, что у него поздний подростковый кризис, Макс думает, что он просто бесится, — на секунду он мнется, прежде чем предложить: — Я могу продиктовать номер, и ты позвонишь… — Как-нибудь в следующий раз, — прерывает его попытку Уилл. Он знает, что не позвонит. Их уже разводило расстояние — разведет еще раз.

***

Он опирается локтями на металлические прутья, пытаясь сделать глубокий вздох — получается не очень, воздух тут густой и плотный, как сигаретный дым. — Я все еще считаю, что мы с тобой друзья, — говорит Эдди, и его голос кажется мягким и сладким, как жидкая карамель. — Друзья? — Ричи качает головой и говорит раньше, чем успевает подумать. — Нет уж. Эдди не отвечает, но тишина между ними не ощущается тяжелой, как накинутая на шею веревка с привязанными гирями. Скорее, это ожидание дождя знойным летним днем, когда на лазурном небе расползаются тени зарождающихся туч. Дождь — это пролитая на раскаленный асфальт и сухую землю правда. Правда подается дозами — словами — совсем как маленькие разноцветные таблетки на ладонях с короткими линиями жизни. Ричи никогда не был силен в словах. — Я должен был сказать это раньше, — признается он. Когда говорить правду, если не перед своей возможной гибелью? — Намного раньше. Но я боялся. — Чего? Свет в этом месте тусклый, словно небо заволокли серые, меланхоличные тучи, но глаза Эдди каким-то невозможным образом все еще полны солнечных искорок. Ричи мог много чего сказать, и каждое слово оказалось бы правдой. Он боится осуждения, ненависти, самого факта, что он может все испортить. — Тебя, — отвечает Ричи, делая маленький шаг в сторону Эдди. — И того, что ты со мной делаешь.

***

И после прочтения этого отрывка Уилл все понимает — осознание прицельно бьет его в грудь прикладом пистолета. Потому что вот оно: слова, слог, события, даже замаскированные под другими именами персонажи. Монстр, который видит все твои секреты и страхи. Подростки, спасающие город. Два лучших друга. Уилла тошнит. На секунду ему кажется, что Векна вернулся, что мурашки на спине и шее от его неуловимого присутствия, а не страшного — ужасного, пугающего, желанного — осознания. Потому что эту книгу написал Майк. И что он хотел передать этим замаскированным посланием? Что вложил в каждое слово, спрятал между строк, зашифровал в наполненных смыслом листах? И стоит ли разгадывать ребусы, когда прошло столько времени? Не слишком ли поздно? Уилл изменился, Уилл отпустил, он живет дальше… Уилл набирает по телефону номер дома Лукаса, ждет невыносимо долгие гудки, прежде чем ему отвечает бодрый голос Макс. — Дай мне адрес Майка, — просит Уилл, но затем добавляет, потому что он воспитанный мальчик. — Пожалуйста.

***

Уиллу не мешает даже то, что Майк живет в Сиэтле. Это довольно далеко, но Уилл не сомневается — сомнения остались в прошлом, где он боялся посмотреть не так, где он неделями рисовал картину, чтобы потом придумать чушь, что ее заказала Оди. А теперь Уиллу кажется, что он пытается войти в одну и ту же реку дважды, только в этот раз мост разрушен бурным течением — это кажется глупым и бессмысленным, но Уилл всегда становился таким, когда дело касалось Майка. Дрожащими руками он открывает книгу, в сотый раз перечитывает посвящение. Буквы причиняют почти физическую боль, словно Майк держит раскаленную кочергу и касается ею его грудной клетки, выжигая эти буквы со сосредоточенностью опытного кузнеца. Моему лучшему другу и всему тому, что я так и не смог ему сказать. «Я его отпустил», — вот что говорил себе Уилл долгие годы, когда на самом деле ему хватает одной книжки, чтобы отказаться от всех своих слов.

***

Уилл помнит, как Робин нашла его спустя несколько дней после победы над Векной и пригласила потусить вместе. Они сидели около радиовышки на раскладных стульях. Вечернее солнце грело их кожу. Робин пила пиво, а ему дала лимонад, вспомнив, что несмотря на произошедшее, Уилл был несовершеннолетним. Ему хотелось закатить глаза, когда он принимал от нее жестяную банку сладкой газировки. Робин была бесконечно горда, что Уилл смог раскрыть перед всеми свой самый страшный секрет, но что-то не давало ей покоя, и Уилл это заметил. — Насчет моих слов, — Робин сделала глоток пива, прежде чем продолжить говорить. — Может, он не был твоей Тэмми Томпсон. Нет, послушай! — она взмахнула свободной от банки рукой, когда Уилл захотел возразить. — Я почти не знала Тэмми, понимаешь? Мне очень нравилось смотреть, как она поет, но я не знала ее. Я была влюблена, скорее, в образ в своей голове, чем в нее настоящую, понимаешь? Уилл знал, что он влюблен в самого Майка — в его заботу и не всегда смешные шутки, в его ужасный характер и неспособность поговорить о своих чувствах, в то, как он бережно хранил его рисунки и как он мог одним своим присутствием убедить Уилла, что он не ошибка. — Его ты всегда знал, по-настоящему знал, а я ее нет, — Робин закинула ногу на ногу. — Да, — согласился Уилл, потому что это была прерогатива лучшего друга с десятилетним стажем, но после разговора с Майком на вышке и своей неуместной надежды (Друзья? Нет уж!) произносить эти слова вслух не хотелось. — Но я все равно должен его отпустить. Это было самым сложным и болезненным. Уилл жил с этой любовью так долго, что привык считать частью себя. Избавиться от нее означало вырезать раскаленным лезвием собственное сердце и засунуть в освободившееся место что-то другое — подделку, имитацию, искусственную пластмассовую модель, как с уроков биологии. Уилл этого не хотел. Уилл хотел этого больше всего на свете. Робин смотрела на него с сочувствием. В ее глазах мелькнуло что-то еще, как длинные тени шелестящей из-за сильного ветра листвы, но Уилл не слишком хорошо читал людей, если это был не Майк Уилер. Но в последнее время он плохо читал даже его. — Может быть, — ответила Робин, и Уилл не успел ничего спросить о неуверенности в ее голосе, потому что Робин неловко взмахнула рукой и пролила пиво на свои джинсы.

***

Майк действительно изменился. Теперь волосы у него длинные и кудрявые, взъерошенные, будто он забыл о расческе. Проколото левое ухо и одно из крыльев носа. Майк выглядит необъяснимым образом моложе и ярче, чем Уилл его помнит, будто вторая бурная молодость ворвалась к нему цветущей весной после затяжной зимы. — Уилл, — удивленно выдыхает его имя Майк. Уиллу кажется, что приехать сюда было плохой идеей, но он не собирается отступать. Трусость и неуверенность остались в настолько далеком прошлом, что он не намерен к ним возвращаться. — Привет, — неловко говорит он, теребя рукав своей клетчатой рубашки. — Можно зайти? Майк задумчиво смотрит на него, будто видит насквозь и раскладывает по полочкам увиденное. Уиллу не нравится оказываться под пристальным вниманием, но с Майком это никогда не вызывало дискомфорт, и он только и думает о том, что его бледная кожа все еще покрыта едва заметными веснушками. — Конечно. У Майка небольшая, но уютная квартира — плакаты на стенах, полки нагромождены книгами, на столе в гостиной раскиданы исписанные черновики, карандаши и ручки. Кто-то назвал бы это беспорядком, но Уилл чувствует почерк Майка даже в приклеенных булавками на доску заметках или засохшем цветке на подоконнике. И висящая на стене картина — картина, подаренная Уиллом — как выстрел в сердце. — Ты ее сохранил, — пораженно говорит Уилл, и каждое слово из его рта вырывается сгустками крови. Он ранен. Кажется, он скоро умрет. — Конечно, — Майк встает рядом, и расстояние между ними так ничтожно, что Уилл может наклониться в его сторону и соприкоснуться плечами. Он этого не делает. — Это твой подарок. Ни слова об Оди. А знает ли Майк истинную историю картину? Нужно ли ему ее знать спустя столько времени, если даже в пропахшем травкой и пиццей грузовике Уилл так и не смог ему признаться? И что ответил бы Майк сейчас? А тогда? — Зачем ты приехал? — спрашивает Майк, вырывая своим голосом Уилла из калейдоскопа вопросов. — Я рад тебя увидеть, не подумай, но… зачем? — Я хотел тебя увидеть, — выдает полуправду Уилл, пока книга жжет его плечо сквозь плотную ткань его рюкзака. Вместо того, чтобы наклониться, он поворачивается корпусом. Майк, конечно, выше, и Уиллу приходится приподнять подбородок, чтобы заново рассмотреть его лицо. Колечко в носу красиво поблескивает. Майк задумчиво хмурится, но милосердно делает вид, что ему верит.

***

— Однажды я посмотрел на себя в зеркало и понял, что превращаюсь в отца, — признается Майк позже, объясняя и свой неожиданный образ, и такой же неожиданный переезд. Он жестикулирует, и Уилл замечает, что его ладони испачканы чернилами, а ногти покрыты черным лаком. Уже вечереет, и сквозь окно в гостиной видно, как небо медленно из синего становится персиковым, а затем пурпурным. Уиллу всегда нравилось смотреть на закат, и не раз он в детстве смешивал краски, пытаясь подобрать нужный цвет и оттенок, а затем жаловался Майку, что у него никак не получается. Помнится, Майк даже подарил ему на Рождество краски, где были десятки оттенков красного, и это воспоминание чувствуется теплым, как угли никогда не остывающего костра. — Ты не похож на него, — подтверждает Уилл. В этом Майке нет ничего от Теда Уилера. У Майка черная футболка, отросшие кудри и застрявшее в них закатное солнце. Он улыбается, услышав слова Уилла, и ямочки появляются на его бледных щеках. Уиллу так хочется его нарисовать, что становится почти больно — пальцы зудят от желания взять карандаш. — Тогда я все сделал правильно, — Майк подкладывает ладонь под свой острый подбородок. — А у тебя как дела? — Хорошо, — пожимает плечами Уилл. Он рассказывает о себе меньше, чем Майк, потому что жизнь у него не такая радикальная — но счастливая — а Майк внимательно слушает, как делал это всегда, когда они были детьми. Может, не стоило приезжать. Может, стоило приехать раньше. — Мне жаль, что я не приезжал, — тихо говорит Уилл. Он мог бы попытаться объяснить, почему он не поддерживал связь и не был рядом, но слова кажутся пустыми, как повисшая в забытом доме паутина. Глупость, которую сметут новые жильцы при генеральной уборке. Майк мог бы ничего не говорить, Майк мог бы обвинить, как обвинил сам Уилл после недель молчания в Калифорнии, и Уиллу думается, что он бы так сделал раньше — или же только для Уилла у Майка всегда находилась редкая его характеру мягкость. — Ты приехал сейчас, — пожимает плечами Майк. Он все еще угловатый и долговязый, от этого нелепый и такой красивый, что у Уилла сводит живот, словно новая порция бабочек взамен утраченных вылупилась из коконов и порхает по его внутренностям. Моему лучшему другу и всему тому, что я так и не смог ему сказать. — Майк, — произносит Уилл, когда разговор затихает. Его имя по вкусу все еще напоминает апельсин, кислый и сочный. — Я… — Уилл достает из рюкзака книгу с помятой обложкой и ставит на захламленный записками стол. На секунду внутри все переворачивает, и Уилл не уверен, от страха или от волнения. — Я хотел спросить. Это же ты написал? Выражение лица Майка меняется, как по щелчку пальцев. Он выглядит побежденным. Солнечная дымка в его глазах оборачивается туманом — молочным и непроходимым. На секунду Уиллу кажется, что Майк разозлится — это его первая защитная реакция — но он только вздыхает, проводит рукой по лицу и отвечает: — Да. Уилл не ожидает такой честности. Раньше бы Майк отрицал, он всегда тщательно оберегал свои секреты даже от Уилла, если ему было за них стыдно. Но что-то в нем изменилось, а Уилл не заметил, занятый отчаянным бегством от собственным чувств. Он еще не решил, насколько сильно это его расстраивает. — Ты же… — честно говоря, Уилл не продумал, что он будет говорить, если Майк ответит утвердительно. — Ты же понимаешь, на кого похожи главные герои?.. — Да. — А посвящение?.. — Да. Ему хочется взять и потрясти Майка, чтобы он начал рассказывать, а не ограничивался краткими ответами. Зачем он написал эту книгу? К чему это? У него была Одиннадцать. Он сказал, что они с Уиллом всегда будут лучшими друзьями. Мысли Уилла похожи на карусель — крутятся по кругу под раздражающую музыку, пока не станет тошно вестибулярному аппарату. — Я не понимаю, — признается Уилл. Он чувствует себя так, будто говорит с Майком на разных языках — редкое для них чувство. Уилл помнит, что чувствовал себя так только в Калифорнии при первой после долгой разлуки встрече. Жгущее кожу солнце. Майк в своей нелепой рубашке и с букетом сорванных цветов в руке. Нервничающий Уилл, старающийся не помять свернутую в рулон картину. И Одиннадцать — с ярко-розовым блеском на губах и надеждой, что с приездом Майка все станет лучше. Не стало. Сейчас у Майка нет ни букета, ни той нелепой рубашки. Даже волосы теперь у него гуще и темнее. Пятнадцатилетний Уилл был бы в ужасном, ошеломительном восторге от такого Майка Уилера. — Что тут понимать, — улыбается Майк, но его улыбка не достигает глаз. — Ричи сказал то, что я не смог сказать тебе тогда. И вот оно. Сердце в груди лопается, как пиньята — разноцветное конфетти разбрасывается по внутренностям. Слишком поздно. Уилл ждал эти слова годы назад. Он не должен — не должен! — испытывать такую радость и боль от того, что слышит их сейчас. — Но почему… Уилл не договаривает, судорожно хватает ртом воздух. Спорит сам с собой. Не стоит в этом копаться. Нужно уйти. Майк для него так и остался недостижимым идеалом, мечтой. Любовь к нему причиняла Уиллу боль столько раз, что он должен залить ее бетоном, лишь бы не вспоминать. Он должен кивнуть и уйти. Или перевести разговор. Не копаться в прошлом, не потрошить свое бедное сердце. Уилл должен… — Почему ты ничего не сказал тогда? Уилл не уходит. Потому что это что-то значит. Потому что это всегда что-то значило. Когда Уилл целовался с мальчиками, и у них у всех как на подбор были темные кудри и карие глаза, когда он открывал альбом для эскизов и рука сама по себе выводила грифелем карандаша знакомые черты, когда он вспоминал о Майке и сердце тоскливо ныло, когда… Когда Уилл провел пальцами по напечатанному посвящению, чувствуя глупую надежду, будто ему снова шестнадцать и он только что признался перед кучей людей в своей ориентации, отчаянно желая, чтобы Майк все понял по его взгляду и дрожащему голосу. — Потому что я отчаянно цеплялся за Оди, как за последнюю стабильность в своей жизни, — он вздыхает так тяжело, будто на его грудную клетку приземлилась могильная плита. — После ее смерти я понял, как все испортил. Я морочил ее и себя до самого конца. — Она бы тебя простила, — отвечает Уилл, потому что знает Оди. Она всегда прощала. Она была просто замечательной. Майк хочет возразить, но поджимает губы. По его лицу пробегает тень, вина остается пыльным следом, и теперь Уилл понимает, какая именно это вина — за то, что он не любил Оди так, как было надо, как она заслуживала. — Я никогда не узнаю, простила бы она меня или нет, — в конце концов отвечает Майк, и его голос сочится кровью и холодом. — Но у меня были годы, чтобы с этим смириться… А у тебя была Темми, — говорит Майк с какой-то горькой грейпфрутовой ноткой. Какой же Майк Уилер невнимательный идиот. Уиллу кажется, что тогда, при его признании в ориентации, каждый в комнате — кроме Майка — понял, кого он имел в виду. — А это книга, она что? Закрытие гештальта? Майк пожимает плечами. Он явно не хочет отвечать на вопросы, и когда-то давно Уилл бы отступил. Но он больше не такой. — Майк. — Я не знаю, понятно! — Майк начинает нервничать а, значит, злиться. — Я не знаю! Я просто хотел, чтобы хотя бы одна версия меня получила счастливый конец! У Уилла пересыхает в горле. Сердце бьется так быстро и громко, что кажется, еще чуть-чуть, и оно сломает его ребра. Или у него закружится голова и из носа пойдет кровь. — Ты просто… — Уилл качает головой, прикусывает нижнюю губу, потому что сказать это вслух все еще тяжело и страшно, будто ему вновь шестнадцать. — Это ты. Когда я говорил о Тэмми, я имел в виду тебя. У Майка комично расширяются глаза. — О, — только и выдает он. — Это объясняет, почему Лукас и Джонатан так странно на меня смотрели. Честно говоря, Уилл даже разбираться в этом не хочет. Он и так чувствует себя странно, получив то, о чем мечтал в шестнадцать, в пятнадцать, в четырнадцать… с того момента, как понял, что влюбился в Майка. Потому что это как взобраться на гору после долгого вхождения и смотреть на раскинувшийся перед ним мир. Забавно, что сейчас он чувствует себя также. — И ты все еще?.. — А ты? — Я написал целую книгу о нас, — напоминает Майк. — Я сорвался и приехал, как только ее дочитал, — напоминает в ответ Уилл. И Майк вдруг улыбается — настоящей, искренней улыбкой, которую Уилл не видел очень давно. Она обнажает его зубы, растягивает бледно-розовые губы, и красит лицо так, как ничто более. — Какие же мы идиоты, да? — Говори за себя, — Уилл тоже смягчается, будто он состоит из мягкой, поддающейся теплым пальцам глины. — У тебя была девушка и фраза про лучших друзей, как я должен был догадаться? Майк фыркает. Уилл понимает, как бессмысленны были его попытки убедить себя, что любовь к Майку временна, что он всего лишь первая влюбленность, вынужденная погибнуть под снежным слоем реальности. Но вот оно что — весна. Снег тает. Цветы распускаются вновь. — Уилл, — Майк наклоняется к нему, и нетерпение в его голосе кажется возвращением домой. — Можно тебя поцеловать? — Да, — улыбается Уилл. — Долго же ты ждал. Калифорния и расстояние развели их когда-то. И также, как и тогда, они сводят их вновь.