Пятый грех

      Стук каблуков гулко, почти зло, отбивался от пола пустого коридора. Звук возвращался эхом, догонял, наслаивался сам на себя, пока Авантюрин быстрым, нарочито уверенным шагом шёл к своему кабинету. На лице – всё та же фирменная улыбка, отточенная и выученная, но сейчас она больше напоминала оскал: застывший, напряжённый, болезненно натянутый.       Мысль пнуть каждый предмет на пути становилась до смешного навязчивой. Вот эту тумбу – ногой, чтобы она сдвинулась с места. Вон тот маленький столик – схватить, размахнуться и вышвырнуть в окно, чтобы он с треском разлетелся, а потом пройтись по осколкам, медленно, подошвой, вдавливая их в пол, пока не останется ни формы, ни блеска – одна пыль.       Эта фантазия отзывалась где-то внутри тёплым, почти приятным зудом. Не спасала, нет – но слегка приглушала. Совсем немного. Этого «немного» сейчас было достаточно, чтобы не сорваться прямо в коридоре.       Он с нажимом сжал дверную ручку. Металл холодил ладонь. Дверь открылась крайне медленно – будто он тянул время намеренно, продолжая держаться за ручку, словно та могла удержать его самого.       — Здравствуй.       В любой другой день, в любой другой час он бы вздрогнул от чужого присутствия в своем кабинете. Сейчас – нет, на это просто не хватало сил. Всё внутри было слишком чётко, слишком точно направлено в одну эмоцию которая не являлась страхом, уж точно. Авантюрин усмехнулся и окинул взглядом силуэт у окна.       Сандей стоял к нему спиной. Руки сцеплены за спиной, осанка ровная, выверенная. Спокойствие в каждом жесте, уверенность – не показная, а встроенная. Это раздражало сильнее, чем собственная агрессия.       — Сандей, мой прекрасный… — протянул он лениво. — Вас не учили не входить в чужие кабинеты без спроса?       Он закрыл дверь и, почти сразу, щёлкнул замком. Подумал – и всё равно сделал. Так было проще. Пространство сужалось, становилось контролируемым. При желании выйти можно – значит, формально он никого не запирал. Об этом можно было не думать.       — Я посчитал, что мы достаточно близки, чтобы этого не делать.       Двусмысленность фразы вызвала короткий, сухой смешок. Сандей повернулся и медленно подошёл ближе. На губах – лёгкая улыбка, лицо спокойное, почти смиренное. Как и положено праведнику.       — У тебя плохо получается считать, — ответил Авантюрин с кривой улыбкой и закатил глаза.       Ему не хотелось говорить. Не хотелось поддерживать этот ровный, светлый тон. Он потратил на него весь день – и сейчас внутри не осталось ни капли терпения.       — Рин.       Сокращение резануло слух, как мел по доске. Он скривился, даже не пытаясь сохранить улыбку. Чужая рука потянулась к его лицу – Авантюрин вскинул подбородок, холодным взглядом ясно давая понять: не стоит.       — Я не в настроении. Выйди из кабинета.       Он отвернулся и обошёл Сандея, направляясь к рабочему столу. На нём лежали монеты. Несколько штук. Он взял одну, покрутил в пальцах, чувствуя знакомый вес. Подкинул вверх, на автомате загадав решку.       Удача.       Он улыбнулся – коротко, удовлетворённо. Подкинул ещё раз.       Снова удача.       Лёгкий всплеск дофамина – и тут же раздражение от того, что дверь всё ещё закрыта, а он всё ещё не один.       — Ты так не успокоишься, — снисходительно сказал Сандей.       Авантюрин подумал, что его бы действительно успокоило швырнуть пару монет в эту пернатую голову и увидеть, как спокойствие слетает с лица, сменяясь болью. Фантазия мелькнула и тут же исчезла. Он сжал монету в ладони, до неприятного давления, и резко выдохнул через нос, стиснув челюсть. От себя становилось мерзко.       — Выйди. Блять. Из. Кабинета.       Он выделил каждое слово, обошёл стол, опираясь ладонью о край, словно удерживая себя, и рухнул в кресло, бросив в сторону Сандея испепеляющий взгляд.       В ответ – мягкость. Спокойствие. Авантюрин ненавидел это. Но ещё больше – собственную слабость, вылезающую в форме злости.       Когда Сандей вдруг быстро подошёл ближе, у него внутри всё дёрнулось. Почти истерично. Он коротко рассмеялся – невесело – и почувствовал, как от напряжения подрагивает нижнее веко правого глаза.       А потом Сандей молча опустился на колени. Аккуратно сложил руки, чуть наклонил голову.       Авантюрин нахмурился и отвёл взгляд.       Несколько секунд тишины – тяжёлой, плотной, требующей осознания. — Положи руку мне на голову.       Он хотел усмехнуться – язвительно, скептически, – но вместо этого снял перчатку и опустил ладонь на чужую макушку. Шёлк волос мягко скользнул между пальцами. Он медленно перебрал их, чувствуя, как напряжение в плечах чуть отпускает.       Рука соскользнула к скуле. Пальцы прошлись по коже, по линии челюсти. Он приподнял подбородок, встречаясь с полным спокойствия и преданности взглядом. Большой палец скользнул по нижней губе – реакции не было.       Он поднялся к уху, погладил за ним и взялся за крыло. Желание дёрнуть возникло мгновенно. Он не стал сопротивляться. Из вредности? Из злости? Он и сам не понял.       Сандей лишь прикрыл глаза, сдерживая дискомфорт.       Авантюрин устало откинулся в кресле, убирая руку на подлокотник.       — Ну и? Что за геройство?       Он скучающе оглядел его лицо – и его переклинило. Покорность.       — Авантюрин, ты не сломаешь меня, даже если очень захочешь, — спокойно сказал Сандей. — Я сказал, что ты можешь положить руку мне на голову. Мне стоило уточнить, что ты можешь сделать больно?       Раздражающе ровный тон был почти умилительным. Он бы поверил в браваду, если бы сам не знал, что такое боль.       — Иди к чёрту, пташка, — грубо вырвалось у него.       Сандей прикрыл глаза и нахмурился – и это выглядело чертовски очаровательно. Всё в нём было таким. Набор слабостей, собранных в одном человеке.       Когда чужая рука снова взяла его ладонь и уложила обратно на голову, Авантюрин искренне рассмеялся и сжал волосы сильнее.       — Я непонятно выразился?       — Мне больно. Отпусти, пожалуйста.       Фраза прозвучала, как ведро ледяной воды. Авантюрин резко отпрянул, почти с ненавистью глядя в чужие глаза. К кому именно, к себе или к Сандею, он не знал.       — Вот в чём разница, Рин, — тихо сказал тот. — Я прошу – и ты отпускаешь. Поэтому ты не насильник. Перестань шарахаться от людей и душить в себе злость. Ты выглядишь глупо, когда закрываешься от меня. Я же говорил: мне приятно быть с тобой в такое время.       Что в этом может быть приятного, Авантюрин знать не хотел. Он устало выдохнул и перевёл взгляд к окну. Снаружи медленно темнело.       — Авантюрин. Тебе нужно выплеснуть эмоции. Скажи, чего тебе хочется.       — Давно психологом работаешь? — усмехнулся он, снова машинально надевая маску.       Он всё же опустил руку на чужую макушку – теперь просто держа. Зарылся пальцами в волосы, и чувство контроля мягко, почти ласково разошлось по телу мурашками.       — Я в исповедальне работаю, — улыбнулся Сандей и, насколько это вообще было возможно в его положении, расслабился, закрывая глаза. — Поверь, со временем начинаешь понимать людей. Их грязные желания. Даже если они сами их не осознают.       — И ангелочку такое по душе?       Закрытый кабинет, тишина, спокойствие Сандея – и его рука в этих серебряных, слишком мягких волосах. Всё вместе действовало почти как успокоительное. Авантюрин расслабленно откинулся в кресле, раздвинул ноги чуть шире и едва заметным движением подтолкнул Сандея ближе.       Тот не сопротивлялся. Подвинулся спокойно, будто ждал. Получив негласное разрешение, прижался щекой к внутренней стороне бедра, прикрывая глаза и будто позволяя себе окончательно обомлеть, стать ближе к Авантюрину.       — Мне не стоит анализировать, что я чувствую в такие моменты, — сказал он тихо. — Это мой долг.       Тонкие брови сошлись к переносице, на лбу появилась едва заметная складка. Авантюрин цокнул языком и большим пальцем разгладил её – лениво, почти машинально.       — Но ты справляешься. Конечно справляешься, — протянул он с улыбкой. — Ты же хороший мальчик. Гордость Семьи.       Он заметил, как дрогнули крылья, будто пытаясь закрыть лицо, и как румянец быстро, предательски окрасил щёки.       — Самый красивый мужчина во всей Пенаконии. Самый обаятельный.       Дыхание Сандея сбивалось с каждым словом. Это только подстёгивало. Авантюрин сжал волосы сильнее и прикрыл глаза, наслаждаясь ощущением полного контроля.       — Иногда думаю: за какое благодеяние мне достался ты. Сандей, посмотри на себя… — он выпрямился, устроился удобнее и наклонился вперёд, над прикрытым крылом лицом. — Ты выглядишь как непостижимость. Как невозможность. Как что-то недосягаемое, наипрекраснейшее.       Крыло закрывало почти всё лицо. Видны были лишь брови, сведённые домиком. Авантюрин невесело усмехнулся.       — И при этом ты в ногах у картёжника. Где же так жизнь свернула, а, ангел?       Ему показалось, что Сандей всхлипнул. Это добавило азарта, удовольствия – и ничего большего. Чужая уязвимость не трогала, не вызывала чувства жалости или желания пожалеть. О, нет. Лишь приятно подпитывала чувство собственного превосходства.       — Или мой ангел не так уж и чист? — протянул он. — Может, мне стоит попробовать отпустить твои грехи? Хочешь исповедоваться?       Крыло прижалось к лицу плотнее. Авантюрин мгновенно похолодел.       — Убери крыло.       И, не дожидаясь выполнения приказа, сжал его – резко, больно. С губ Сандея сорвался тихий, болезненный стон. Лицо покраснело, глаза заблестели, как при высокой температуре.       — Какой ужас, — лениво заметил Авантюрин. — Пара слов похвалы – и ты уже выглядишь так разбито.       Он разжал пальцы и почти сразу перешёл на мягкие, успокаивающие поглаживания по крылу, наблюдая, как Сандей пытается вернуть себе ровное дыхание.       — Посмотри на меня.       И лучше бы он этого не просил.       Сандей поднял взгляд. Брови всё ещё были сведены, взгляд – слегка расфокусирован, влажный, потерянный.       — Тебе не меньше меня нужна была вся эта сцена, — рассмеялся Авантюрин, с одержимостью разглядывая его. — Вот ведь эгоистичный ангелочек. А я на минуту решил, что ты делаешь это для меня.       Он убрал прядь волос с чужого лица – почти ласково.       — Но я правда хотел… тебе помочь. Слеза скатилась по щеке, было то причиной действительной обиды за такое замечание или это было частью игры, Авантюрин не был уверен. Но если бы не знал Сандея так хорошо, он бы, возможно, повёлся. Но он знал. Поэтому лишь цокнул.       — Слезами разжалобить пытаешься? — пожал плечами, говоря тем тоном, каким отчитывают или объясняют очевидное ребёнку. — Ты же понимаешь, что это выглядит… всего лишь жалко. Глупо. И...       В этот момент, что-то внутри снова холодеет, и Авантюрину окончательно надоедает эта игра. Натянутая, вымученная, словно бесконечное хождение по кругу. Мышцы снова напрягаются. Резко, болезненно, как от вспышки злости, и он хмурится, отворачиваясь, будто боится сорваться, если посмотрит дольше. Будто он сам вытолкнет Сандея за порог или, что ещё привлекательнее, выкинет с окна. Чужая уязвимость разом раздражает и Авантюрин почти готов оставить порез на своей руке, чтобы оттрезвиться.       — Сядь ко мне на колени, пожалуйста, — цедит он сквозь зубы.       Рука тут же уходит подальше от Сандея. Авантюрин вцепляется в подлокотник кресла так, что пальцы начинают ныть и, кажется, ещё немного, ногти сами сломаются от давления, но боль хотя бы чем-то отвлекает.       Сандей послушно поднимается, делает это осторожно, почти медленно, и усаживается так, будто боится придавить, сделать лишнее движение, в то же время, не зная куда деть руки. Потому он опускает их на плечи Авантюрина, но тот сразу мотает головой – нет. Не сейчас. Сандей тут же убирает их, без вопросов, опуская на подлокотник.       Физический контакт, настолько близкий, кажется пропастью, из-за чужого холода, отчего Сандей закусывает нервно губу.       Но когда Авантюрин всё же опускает свою светлую голову ему на плечо и жмурится, напряжение в нём чуть ослабевает. Сандей осторожно приобнимает его крылом – мягко, почти невесомо. В ответ слышит спокойный, наконец ровный выдох.       Тогда он позволяет себе такую вольность, и кладёт ладонь на затылок Авантюрина, запутывая пальцы в блондинистых волосах.       — Ты можешь касаться меня. Я не хрустальный, Рин, — раздражённо, но без злобы говорит Сандей.       Авантюрин кивает. Медленно, словно проверяя себя, переставляет руку на чужую талию. Слишком осторожно для того, кто недавно грезил о том, что разобьёт чью-то головушку.       — Можно укусить? — глухо спрашивает он, вцепляясь пальцами в чужое бедро свободной рукой. Одна все ещё покоится на талии, не ослабляя стальную хватку.       Раздражение снова прокатывается по телу волной. Он не понимает, что с этим делать. Ему никогда не хочется проводить время вот так с кем-то, в приступы агрессии. Обычно проще было бы ударить со злости дубовый стол ногой до боли, вонзить в руку тупой нож – не до конца, просто чтобы сбросить это напряжение.       — Можно, — доверчиво мягко отвечает Сандей. Авантюрин выжидает несколько секунд, чтобы позволить себе остыть.       Правда пытается.       Проводит носом по его плечу, прикрывает глаза, считает до пяти… но в какой-то момент срывается. Руки сжимаются на талии, он наклоняется и кусает в ключицу.       Это даже укусом назвать сложно. Он просто сцепляет зубы и держит так, как держится голодная собака. От этой мысли его раздражение вспыхивает ещё сильнее. Он хмурится и сжимает крепче, чувствуя, как пальцы Сандея напрягаются на его плече. Он не усиливает давление челюстей, но и не отстраняется – лишь притягивает ближе, вжимая в себя.       — Авантюрин. Рин, — мягко произносит Сандей, безукоризненно. Он гладит его по волосам, прижимает ближе, не отталкивая, утопая в этом грубом проявлении... Любви. — Если ты правда готов выслушать мою исповедь, то…       Авантюрин не разжимает зубы. Только кивает. В ответ слышит тихое шипение сверху.       — Я скучаю по тебе очень часто, — продолжает Сандей, прерываясь на такую сентиментальность. Позволяя себе подобное, он не даёт отчёта в причине таких чувств, не отдает отчёта в глупости этих слов, потому это выглядит уязвимо и не к месту. Но это не мешает ему продолжать свою речь. — Ты прав, у меня нет права на такие чувства. Господин Гофер был бы крайне недоволен мной.       Пальцы Авантюрина надавливают сильнее, почти до синяков, отрицая подобное высказывание, на что Сандей снова недовольно шипит и сжимает его плечо в ответ до боли.       — Но… — он делает паузу. — Порой, даже выслушивая чужие исповеди, я начинаю фантазировать о тебе.       Румянец трогает его щёки. Авантюрин всё ещё сидит неподвижно, ловя каждое слово, а Сандей, прежде чем рациональная часть его включится и заставит заткнуться, быстро добавляет:       — Это неправильно, да? Когда даже такой, как я, имеет такие… желания. Имею ли я право проповедовать и говорить о нравоучениях?       Он снова гладит его и улыбается и на этот раз Авантюрин отстраняется и смотрит ему в глаза, будто пытаясь понять что-то. Сандей лишь наклоняется ближе.       — Я люблю тебя. Это по-идиотски. Это неправильно. Ты одно из моих самых неправильных решений, которых в моей жизни мало. Но я тебя люблю.       Он будто по-детски радуется этим словам и крылья дёргаются, вместе с расширившейся улыбкой.       — Я тебя люблю, Авантюрин. Очень сильно люблю.       И вдруг взгляд Авантюрина меняется. Становится слишком мягким, слишком живым. Почти смешно.       Но Сандей не успевает усмехнуться, ведь его резким движением тянут за затылок и впечатывают губами в губы.       — Я люблю тебя, — шепчет Авантюрин. — В тысячу раз больше, чем ты можешь представить. В тысячу раз больше, чем правильно. И ты самое правильное решение в моей жизни. Самая большая удача. Я невозможно люблю тебя. Невозможно.       На этом откровенность Авантюрина заканчивается. Остаётся только прикосновение его губ, сначала жадное, пытающееся заявить права, потом мягкое, сводящееся к простому контакту кожи. К простому доверию. Странному. Не такому, как описывается в романах.       Авантюрин скользит губами к подбородку, оставляя что-то вроде поцелуя, на деле просто прижимаясь сильнее. Потом к скуле. И снова к губам.       — Я. Тебя. Люблю.       Сандей отстраняет его за плечи и улыбается, потираясь носом о его нос. Кажется, у этого поцелуя даже есть название, но вряд-ли сейчас хоть один из них бы вспомнил его.       Небо уже совсем темнеет. Только луна ярко освещает улицы. Звезд не видно из-за яркости города. Весь момент кажется до жути романтичным.       Но в дверь стучат прерывая его.       — Господин Авантюрин, вы не знаете, где господин Сандей? Уважаемый глава клана Дубов ищет его.       Авантюрин крепко обнимает его, прижимая к себе и вдыхает полной грудью чужой запах, запоминая всеми органами чувств этот момент.       — Он будет с минуты на минуту, передайте.       Он оставляет россыпь поцелуев на лице Сандея, прежде чем выпустить из объятий и расслабленно наблюдать, как тот встанет, поправит одежду, приведет себя в порядок и с идеальной осанкой покинет кабинет.       И Авантюрин останется один, чувствуя себя влюбленным и любимым. Положит голову на стол и улыбнется, прикрыв глаза и прошепчет одними губами:       —Люблю.