Tears of Gold

      Это рождество было просто ужасным. Худшее за всю жизнь Кацуки, если не за все существование гребаного мира. Будто бы вселенная ждала и терпела, переминаясь с ноги на ногу, чтобы именно сегодня, двадцать пятого декабря хуй уже вспомнишь с таким графиком какого года от дня рождения Иисуса, свалить на его напряженную шею все блядство, которое только смогла придумать. И ладно бы только на Кацуки, он бы как-нибудь перетерпел и смирился, лучший из лучших, как никак. Да и как будто бы заслужил, чтобы госпожа удача на нем отыгралась за все разы, когда он вел себя, как последний мудозвон. Но вся эта праздничная свистопляска ведь задела еще и Изуку, который вселенной вообще никакого плохого зла не сделал, за исключением того, что был слишком милым для всего дерьма, происходившего в мире.       Усмехнувшись своим мыслям, Кацуки закурил сигарету, стоя на балконе их общей квартиры, которую они начали снимать пару лет назад, после того, как окончательно решили работать вместе. Деку еще не вернулся домой, и это парня злило до коликов. И какого хуя Старатель вообще не позволил ему пойти тоже? Еще и Двумордый масла в огонь отца подливал. «Ой, Динамит, ты нужен нам в качестве подстраховки. Ой, Динамит, ты что, думаешь, что Мидория без тебя не справится? Ой, Динамит, посади свою задницу на стул и готовься к Рождеству, мы вызовем тебя, если понадобишься. Ой, Динамит, ты и так делов натворил, так что не высовывайся лишний раз. Ой, Динамит, Деку взрослый мальчик, а ты драматизируешь». Бляди тупые, эти Тодороки, оба, и старший, и младший, чтоб их! Уговорили его остаться дома, а этот самый «взрослый мальчик» пропадал непонятно где и непонятно зачем, потому что Кацуки вчера нахуевертил дел, а теперь его просто не хотели подпускать к их исправлению. М-да уж, чудо-дуэт. Скорее Биба и Боба, два долбаеба — один отчаянно стремится все разрушить, другой — всех спасти.       А все началось еще вчера, когда агентство передало им двоим дело об убийстве беспричудного парня в Киото, уже не первое за последние пару месяцев. Какая-то группировка шовинистов, считавших своим долгом истребить всех «недостойных», выкашивала подростков в разных уголках Японии. Способы расправы всегда были достаточно изобретательными и кровавыми, и Бакуго чувствовал подступающую к горлу тошноту каждый раз, когда кто-то в их отделе — чаще всего Шото, со своей бесстрастной мордой лица, — вслух разглагольствовал о том, как именно на этот раз обошлись с телом. Случилось уже четыре подобных прецедента, и отделу правопорядка не составило труда установить, что все жертвы были беспричудными, во многом благодаря слаженной работе геройской криминалистической группы с судмедами из полиции, а во многом из-за того, что убийцы, в целом, и не скрывали своих мотивов. Рядом с каждым телом находили бурые запекшиеся надписи на любой плоской поверхности — чаще всего на стенах или асфальте. Там было одно слово — «бесполезный». Судмеды полагали, что среди представителей банды есть как минимум несколько человек, обладающих причудами медицинского характера, потому что убийства были проделаны искусно, да и кровь для оставления надписей была изъята из тел без каких-то особых приспособлений, напрямую. Полицейские держали в голове догадку, что кто-то из членов группировки мог работать в больницах, но долгое время эта информация ничего не давала, потому что на местах преступления не оставалось никаких следов, которые помогли бы поймать маньяков.       Кацуки видел, как сильно это дело задевало Изуку за живое, как тот всеми силами старался помочь полицейскому и геройскому расследованию. Слушал его пространные монологи, готовя плотный ужин по вечерам на их общей кухне, пока Деку, с ногами залезши на диван, бормотал свои предположения. «У них должен быть кто-то без отпечатков пальцев, понимаешь? Или кто-то, умеющий их удалять. Иначе как эти твари могли так долго убегать от правосудия?» Кацуки внимал всем его мыслям и догадкам, понимая, что святоша Мидория впервые на что-то настолько зол. В других обстоятельствах это невинное создание ни за что бы не употребило даже намека на ругательство, а теперь Бакуго слышал от соседа нецензурную лексику регулярно, едва ли не в каждом высказывании в сторону маньяков. Но Старатель будто специально пытался держать Деку подальше от происходящего. Когда Изуку спрашивал, может ли он лично взглянуть хотя бы на одно из мест преступления или хотя бы поговорить с кем-то из сотрудников полиции, ведущих это дело, Тодороки-старший лишь качал своей дурацкой вечно горящей головой и говорил, что у чудо-дуэта и так много работы, и он не позволит себе нагружать их еще и этим.              Кацуки видел, как это пренебрежение, навязанная забота и попытки оградить от чего-то травмирующего выводят парня из себя, и прекрасно понимал его чувства. Сам бы, будь его воля, сорвался с места и пошел бы разбираться тут же, как впервые услышал о первом убийстве. И дело было даже не в том, что такое проявление беспокойства от других приравнивалось в его системе координат к слабости, вовсе нет. Просто ему понадобилось слишком много времени, чтобы осознать весь ужас презрения и ненависти к беспричудным, и теперь он бы с радостью переломал этим тварям все их сахарные косточки. Но Старатель был прав — Изуку не следовало в это лезть. Слишком неприятным может оказаться погружение в дело о том, как людей, похожих на тебя из прошлого, кромсают на куски просто за то, что они… живут. Кацуки бы никогда себе не признался, но, слыша о все новых убийствах такого рода, он чувствовал себя виноватым. За то, что когда-то тоже мог дойти до такого. И что бы он там ни думал и как бы ни оправдывался, он тоже считал, что Изуку не стоит с этим связываться. Можете считать это заботой, а можете просто желанием не погружать лучшего друга с головой в омут памяти, но каждый раз, когда Старатель отшивал просьбу Деку о присоединении к расследованию, у Бакуго с души падал гигантский камень размером со всю чертову Японию.       А вчера произошло очередное убийство, на этот раз жертву, пятнадцатилетнего паренька, привязали вверх тормашками к фонарному столбу и исполосовали чем-то острым, предварительно, по заключению судмедэкспертов, закидав камнями. Умер он, вероятнее всего, именно из-за избиения. Потрясающий, блять, сюрприз на Сочельник, думал Кацуки, размашисто шагая по коридору в кабинет к боссу в надежде, что тот снова скажет им не соваться во все это, но проебался. Оказалось, что все кадры агентства были задействованы в подготовке масштабного рождественского торжества в Токио — охрана, патруль, все дела, — и на место преступления отправили именно их с Деку, как единственных незанятых сотрудников. Объявляя это, Тодороки-старший выглядел так, будто проглотил жабу целиком, и та теперь продолжала квакать у него из горла, мешая нормально говорить. Он был очень недоволен — это было очевиднее некуда, но, похоже, других вариантов у агентства не оставалось.       Это был ужасный день. Последний раз Кацуки видел столько боли в глазах Изуку во время войны. Он пристально наблюдал за тем, как его друг осматривает тело, о чем-то тихо переговариваясь с криминалистами, врачами и Круглолицей, приехавшей, чтобы помочь с транспортировкой тела в морг. Деку пытался выглядеть бесстрастным и отстраненным, но Бакуго видел в его огромных зеленых глазах застывшую ярость — почти такую же, какая отражалась в тот момент в его собственных. Хиро Окутава, пятнадцать лет, беспричудный, зверски убит двадцать четвертого декабря в Киото. Мотив — был человеком. Простым человеком без намека на способности и особенности. Просто, блять, существовал. Возможно, в глубине души мечтал стать героем, получить, наконец, великую силу от незнакомого мужика, съев какой-нибудь ебучий волос с ДНК. Но умер раньше.       — Каччан, офицерам удалось найти пару очень важных зацепок, и у нас, кажется, теперь есть координаты их убежища. Есть вероятность, что мы сможем их выловить, — когда Изуку подошел к нему, Кацуки видел, что его руки слегка подрагивают. Он тогда достал из пачки две сигареты, протягивая одну Деку и поджигая крошечным взрывом. Они стояли рядом с трупом мальчика и курили взатяг, обжигая внутренности и пытаясь не закашляться. Изуку начал курить сразу после войны. В первое время так много, что Кацуки реально опасался, что он угробит себя и подохнет от какой-нибудь пакости в легких. Со временем жажда поутихла, и теперь они лишь изредка делили на двоих пятиминутный перекур, когда нервы шалили.       — И мы помчимся за ними на всех парах, никому не сообщая? — уточнил он тогда, глядя на снег, с прошлой недели висящий на проводах. Он таял медленно и противно, каплями падая на головы прохожим. Уже три дня держалась оттепель.       — Это дело сегодня отдали нам, — Изуку кивнул. — Но если тебе так будет спокойнее, я написал Шото, он готов подстраховать.       Кацуки лишь кивнул. Другого от лучшего героя поколения он и не ожидал — этот всегда бросался в самое пекло сломя голову.       А потом была бойня. Они и вправду вышли на убежище этих обмудков и встали спина к спине — двое против двух десятков. Бакуго видел ненависть и боль в глазах Деку и не мог, просто физически не способен был контролировать себя в этот момент. Он не имел права подставить своего друга, так отчаянно жаждущего правосудия. Он дрался, как в последний раз, отбиваясь от нескольких причуд разом — большинство из которых и впрямь были медицинскими, криминалисты оказались правы. Он смотрел, как Изуку отражает удары парня, пытавшегося вытянуть из него кровь так же, как раньше из беспричудных. Слышал, как эти суки называют Деку ничтожеством, как предлагают ему убиться, чтобы не портить генофонд нации, чтобы не мешаться под ногами тех, кто действительно заслуживает быть героем. Бесполезный выскочка — вот как они его называли. Ты не достоин хранить в себе Один за всех. Ты не достоин быть преемником Всемогущего.       Он слышал в их словах свои собственные.       И тогда он совершил ошибку.       Когда из полуподвального помещения, пропахшего гарью, потом и кровью, вывозили три трупа, аккуратно сложенных на носилки медиков, Кацуки пытался не смотреть в строгие глаза Шото и потерянные — Изуку.              От злости он грохнул трех человек. Трех животных, посмевших причинять боль невинным, но все-таки… Он их убил. Герой. Динамит.       Именно поэтому сейчас Деку проводил допрос оставшихся, а он, Кацуки, сидел дома, не допущенный даже в здание агентства, чтобы ничего не испортить. Прессе было сказано, что члены банды по неосторожности прикончили своих же, именно такая версия пошла по рукам граждан, чтобы не запятнать репутацию всеми любимого героя. Но Бакуго знал правду, как знал ее Шото, парочка криминалистов, выжившие маньяки, Старатель. И Изуку…       Он сделал затяжку, закрыв глаза и попытавшись переложить всю свою злость в руку с сигаретой, подальше из тела. Блять, и почему он всегда ставит Изуку в положение, когда ему угрожает серьезная опасность жизни и здоровья, в то время как тот отплачивает Кацуки исключительно попытками вытащить его даже из самой лютой задницы? Неужели это какое-то проклятие в их многолетней дружбе и с этим вообще ничего нельзя сделать? Эта ситуация ведь могла навредить и его репутации, если бы семейка Тодороки не подсуетилась раньше. Это могло бы бросить огромную тень на героя номер один. «Неужели Деку ничего не мог сделать, чтобы остановить Динамита от кровопролития?» — такими могли бы быть заголовки. «Половина чудо-дуэта — самый настоящий убийца. Можем ли мы продолжать доверять второй?»       Кацуки бросил все еще дымящуюся сигарету с балкона, не заботясь о том, что она может приземлиться кому-то на голову, и вернулся в тепло. Часы показывали шесть вечера, на улице уже давно стемнело, а Изуку все не возвращался.       Его вызвали утром, сказали, что допрашивать пойманных должен именно он. Старатель утверждал, что Деку всегда был хорош в мягких формах добычи информации, а для того, чтобы уменьшить резонанс от действий Динамита, нужно было как раз это.       А Кацуки ненавязчиво порекомендовали больше в это не лезть.       Но вот Мидория отсутствует дома уже почти десять часов, и это заставляет паниковать. Блядские нормы морали, придуманные обществом для героев. Политика «не убий» и «не калечь», как же Бакуго ее ненавидел! Если бы не это пресловутое правило, он бы прямо сейчас сорвался и полетел бы в агентство, а оттуда в тюрьму, чтобы вытрясти все из этих сволочей пытками, а не уговорами, на которые его друг тратит этот праздничный день. Если бы не это пресловутое правило, он бы грохнул всю банду на месте. Он ни о чем не сожалел.       Квартира перемигивалась рождественскими украшениями. Кацуки улыбнулся уголками губ, глядя, как переливается в свете фонарей с улицы кривенький рисунок снежинки, прилепленный на окно. Рядом было нацарапано нечто, что должно было быть коробкой с подарком, но больше напоминало Черный Квадрат Малевича. Изуку настоял на праздничных украшениях, якобы для того, чтобы поднять их рождественский дух. Бакуго просто не мог отказать, когда это зеленоволосое чудо усадило его на диван, всучило дешманский набор для витражей и заставило нарисовать хоть что-то.       Огромная живая елка в углу гостиной тоже была его идеей.       — Иида-кун прислал нам эту красотку, и я собираюсь заставить тебя наряжать ее вместе со мной, понял, Каччан? — спросил он с порога, вернувшись около недели назад со встречи с друзьями, таща за собой это лесное чудо-юдо.       И они ведь и вправду наряжали. Накупили абсолютно дурацких игрушек в ближайшем копеечном магазине, искололи себе все руки об иглы, пока пытались просунуть ветви через маленькие петельки, проспорили полчаса о том, какого цвета должна быть мишура: Кацуки настаивал на зеленой, Изуку — на рыжей. В итоге нашли компромисс, обмотав бедное дерево всем подряд.       И теперь она стояла, моргая на него гирляндой, будто спрашивая, где ее второй хозяин. Бакуго был бы и рад ей что-то сказать, если бы сам знал ответ на этот вопрос.       Смирившись с тем, что Изуку не будет еще какое-то время, если он вообще вернется сегодня, Кацуки вздохнул, кинул под елку аккуратно запакованную коробку — подарок для соседа — и отправился на кухню готовить праздничный ужин. Он знал, что, что бы ни случилось сегодня, как бы сильно это рождество ни было испорчено, Деку хочет праздника. А кто он такой, чтобы не порадовать лучшего друга.       Дверь в прихожей скрипнула, когда он отправлял в духовку индейку. Он не знал, в какой момент в нем проснулась ностальгия по их поездке в Америку со Всемогущим, но почему-то захотелось чего-то традиционного для тех краев. Кацуки не раз думал о том, как было бы круто отправиться в Штаты в рождественский сезон, сводить Изуку, заядлого фаната этого праздника, на какую-нибудь ебучую ярмарку, купить ему пряничный домик, который нужно собирать самому и самую тупую шапку Санты во всей стране.              — Каччан? — тихий, надломленный голос послышался за его спиной, и он, чуть не выронив из руки нож, обернулся на свое дурацкое детское прозвище, от которого в груди последние лет двадцать — почти всю его жизнь — что-то привычно замирало.       Изуку стоял посреди гостиной, бледный, уставший и выцветший. Из него будто разом высосали все соки, всю вечную жизнь и свет.       — Господи, задрот, где тебя черти носили? — Кацуки и сказал бы что-то подбадривающее, что-то доброе и дружеское, но это было совсем не то, к чему они оба привыкли. Это было ненужным.              Уголки губ Изуку дернулись в легкой улыбке и тут же опустились обратно. Веснушки на щеках подпрыгнули всего на секунду.       — Допрос прошел немного не так, как мы планировали, — отозвался он, плюхаясь на диван прямо так, не раздеваясь, в своей огромной зимней куртке привычно зеленого цвета и шапке с помпоном.              Кацуки не стал ни о чем спрашивать. Если захочет, сам поделится. Вместо этого он вернулся к ужину, проверяя, как там поживает индейка, и нарезая овощи для салатов. Он пытался не оборачиваться на Изуку, чтобы не смущать его своим вниманием, но взгляд то и дело норовил зацепиться за бесформенную зеленую кучу на диване. Казалось, что парень свернулся калачиком, прячась от всего мира в своем пуховике, и пытался собраться по частям.       Это было не его дело. Сейчас было не время лезть в душу.       В какой-то момент за спиной послышались тяжелые шаги, приглушенный грохот в прихожей, а потом Деку, уже не в верхней одежде, а в мятном рождественском свитере с пьяным Сантой и черных джинсах-бананах, материализовался по правую руку от него.       — Ты ходил в агентство в этом? — Кацуки ухмыльнулся, разглядывая вязанного розовощекого деда с седой бородой.       — Что-то не устраивает? — парень приподнял бровь. — Это подарок моей мамы.       — Нет, я просто… — Бакуго захотелось себя ударить. — Миленькая вещица, задрот. Подходит под твой вайб.       — И что это должно значить? — Изуку казался сбитым с толку, и Кацуки захотелось встопорщить ладонью его зеленые кудри, сделать его еще больше похожим на растрепанного и растерянного воробья.       — Что нелепость тебе к лицу, только и всего, — отозвался он, помешивая ложкой бульон для рамена. Деку хотел было что-то ответить, но тут обратил внимание на то, что именно готовит его сосед.       — Только не говори мне, что ты решил сделать рождественский ужин, Каччан! — в его пустых глазах на мгновение зажегся радостный блеск, и Кацуки мысленно засчитал себе очко. Он оказался прав, думая, что друга это может обрадовать.       — Только не обольщайся, Деку, я, пока тебя ждал, проголодался, как собака, поэтому решил соединить неприятное с бесполезным и приготовить что-то под тематику, — бросил он, но не смог сдержать короткой клыкастой улыбки.       — Ага, конечно, ври больше, Каччан, я же знаю, что в глубине души ты тоже обожаешь этот праздник, — Изуку беззлобно хмыкнул и освободил ему пространство, позволяя вытащить уже подрумянившуюся индейку из духовки.       — Ни в коем случае, задрот. В отличие от тебя, мне не идет быть радостным, — он водрузил блюдо с птицей на обеденный стол, поставил к ней пару тарелок с различными салатами, достал из холодильника моти ручной работы и две бутылки соджу и разлил по чашкам рамен.       — Ты хочешь сказать, что мы будем запивать рождение Иисуса водкой? — когда Кацуки обернулся, он чуть не засмеялся от огромных зеленых глаз Изуку, которыми тот таращился на алкоголь.       — Простите меня, ваше задротское величество, но я почему-то посчитал, что простым вином или шампанским мы с Вами сегодня не обойдемся, — ответил он, снова замечая, как мало-мальски проклюнувшийся блеск в чужих радужках гаснет. — Что ж, кушать подано, прошу к столу.       Часы показывали десять вечера, когда они приступили к рождественскому ужину. Ели молча, лишь Изуку иногда прерывал тишину комплиментами блюдам, как делал каждый раз, когда Кацуки готовил. Но если обычно в его словах читалась вся искренность мира, то сейчас было ощущение, что парень находится далеко отсюда, в какой-то своей мрачной вселенной. А может быть, все еще мыслями застрял в сегодняшнем дне, в допросе людей, убивавших таких, каким когда-то был он.       — Что говорят Тодороки о моем вчерашнем светопредставлении? — Кацуки не смог больше сдерживать свое любопытство. Внутри все молило узнать, что же такое случилось на допросе, что Изуку выглядит сейчас призраком самого себя, но начать с этого он бы не осмелился. Поэтому решил зайти издалека.       — Ты уверен, что хочешь говорить об этом за праздничным столом, Каччан? — уточнил парень, отправляя в рот большой кусок индейки. Соус остался в уголке его губ, и Бакуго потребовалась пара мучительных секунд, чтобы оторвать взгляд от этого места.       — Это касается моей карьеры, конечно, блять, я хочу, — отозвался он, наматывая на палочки лапшу. — Если эти два огненных полудурка хотят меня уволить после этого, я должен об этом знать.       — Не хотят, — Изуку помотал головой. — На самом деле, даже Шото сказал, что в какой-то степени понимает твои действия и в определенных обстоятельствах поступил бы так же.       Кацуки выгнул бровь.       — Миленько, что Двумордый в кой-то веке решил согласиться с тем, что не все уёбки заслуживают великого геройского прощения, — хмыкнул он.       — Каччан, не начинай, — Изуку нахмурился.       — А что, Деку? Что я должен был делать? — рыкнул Кацуки. Он не хотел заводиться, не сегодня, не в праздник, но сам же себя и вывел из равновесия. Ёлка мигала гирляндами на периферии сознания. Его глаз дергался ей в такт. — Стоять там и слушать, как эти бляди позволяют себе оскорблять тебя?       «Слушать, как они повторяют мои же собственные слова из прошлого», — пронеслось в голове, но он быстро отогнал эти мысли.       — Я бы выдержал, Каччан, я не хрустальный, и это не худшее, что я слышал за жизнь, — отозвался Изуку, но как-то неуверенно. От этих слов в груди Кацуки взорвалась какая-то планета.       — Именно поэтому ты вернулся сегодня с этого ебучего допроса, выглядя так, будто тебе там ногу отстрелили? — наконец спросил он, потому что… потому что ему нужно было узнать. Блядское рождество, блядский добрый праздник, в который им пришлось снова играть в героев.       — Каччан… — бледно попытался остановить его Изуку, но он лишь замотал головой.       — Я уже много лет как Каччан, Деку, — бросил он, тяжело вздыхая. — Тебя не было десять часов, хотя обычный допрос длится максимум пять. И ты заваливаешься домой в ужасном состоянии и хочешь, чтобы я не волновался. На дворе ебучий праздник, твой любимый, между прочим, а ты выглядишь, как бледная креветка.       — Спасибо за комплимент, — насупился Изуку. — Приятно знать, как ты это видишь.       — Да я нихуя не вижу, поэтому и спрашиваю, — прошипел Кацуки, прилагая все силы, чтобы не встать и не нависнуть над задротом, заставляя его все рассказать под давлением.       Комнату накрыла тишина, которую теперь не нарушал даже звон посуды. Они сидели молча, буравя друг друга тяжелыми взглядами, и единственным звуком в этом замкнутом пространстве были залпы фейерверков снаружи. Кто-то начал праздновать слишком рано. Кацуки было подумал, что Изуку все же не ответит, так и решив справляться со всем в одиночку, как тот моргнул, как в замедленной съемке, заторможенно и болезненно, и прошептал:       — Они почему-то не блокировали им причуды. Не стали вызывать Айзаву для допроса, понадеявшись, видимо, что оставшиеся члены банды не опасны. Ты же грохнул троих парней, которые были более-менее боевыми. Остальные, по их мнению, служили страховкой.       — Они ебанутые? — прорычал Кацуки, догадываясь, к чему все идет.       — У одного из них была причуда из ментальных, — Изуку будто и не услышал его вопроса или просто посчитал его риторическим. — Воздействие на сознание, все такое. Я не сразу понял, что именно он делает. Первый час мы общались с ним строго по протоколу, я пытался уговорить его дать показания, как-то свидетельствовать против своих так называемых коллег, — он скривился на этом слове. — Естественно, на все мои предложения он отвечал отказом, тянул время, как мог. А потом я почувствовал…       Изуку сглотнул, и Бакуго отчетливо увидел, что в уголке его глаз скапливаются маленькие прозрачные капли, едва заметные, если не рассматривать пристально. Как жаль, что у Кацуки последнюю вечность была ужасная привычка подмечать все изменения в Деку.       В голове возникли воспоминания — пятнадцатилетний Мидория, ударявшийся в слезы всякий раз, как что-то выходило за пределы его понимания — от злости, грусти, стыда. Счастья. Мелкого Бакуго это всегда бесило — или он так думал. Сила, блять, он всегда и во всех искал пресловутую силу, а рыдания были для него показателем полнейшей ничтожности. Как смел задрот, получивший явно по ошибке всю мощь Один За Всех, показывать свои эмоции перед миром? Как смел он показывать свою слабость? Кацуки злился, кричал, топал ногами, огрызался, как последний кретин. Пока однажды Изуку, перелопаченный войной, одинокий, сломленный, серый, находящийся на грани морального и физического истощения Изуку, не расплакался у него на плече, обнимая после того, как пообещал простить. Изуку, который к тому моменту должен был превратиться в скалу, в монолит, за которым пряталось все человечество. Но его слезы в тот день оставляли мокрые пятна на костюме Бакуго, смешиваясь с дождем, и парень впервые осознал — это тоже показатель силы. Возможно, большей, чем он когда-либо обладал. С тех пор он сотворил особое место в уголке своего сердца для слез Изуку. После войны крайне редких. Только после особенно ярких кошмаров, где он сражался с Шигараки, пока Кацуки зашивали сердце. Или на день памяти погибшим, прислонив ладонь к мемориальной плите.       Или в такие моменты, как этот…       — Что ты почувствовал? — он сполз на край стула, опираясь кулаками о столешницу. Любой нормальный человек, нормальный друг, сейчас попросил бы остановиться. Но он никогда нормальным не был, поэтому ждал продолжения, затаив дыхание. Ждал, пока Деку даст волю своим слезам, позволит Кацуки снова их увидеть. Это вдруг стало болезненной необходимостью.       — Это было похоже на галлюцинации. Как будто я пил всю ночь или что-то в этом роде. И тогда, — Изуку сделал очередной глубокий вдох, потирая пальцами веки, — я начал видеть картинки и слышать голоса. Там не все было реально, но…       — Это было связано с прошлым, да? — догадался Кацуки. На губах осталось невысказанное «Это было связано со мной?»       — Отчасти. Я снова слышал… — первая капля сорвалась с ресниц и побежала по щеке бороздой. Бакуго едва остановил себя от того, чтобы потянуться вперед, перевалиться через стол и стереть ее ладонью. Вместо этого он открыл ментальную шкатулку со своими воспоминаниями — Изуку плачет, обнимая его и прощая, Изуку плачет, глядя, как он умирает, Изуку плачет, проснувшись в три утра с зашкаливающим пульсом, Изуку плачет, проводя пальцами по вырезанным на камне именам. И поместил в этот ряд еще одно. — Я слышал оскорбления… Много. Больше, чем их было во время рейда, больше, чем их было за всю мою жизнь, Каччан. Некоторые вещи… — еще одна капля — Кацуки не мог назвать ее слезой, язык бы не повернулся, — начала свой путь, -… я думал об этом раньше. Но одно дело — сдерживать это в своей голове, а другое — когда кто-то произносит подобное вслух.       Сдерживаться больше не было сил. Кацуки встал, едва не перевернув стул, так резко он это сделал, и в два шага оказался рядом с другом.       — Не продолжай, если не хочешь, Деку, — он все-таки поступил, как хороший человек. — Я, блять, догадываюсь, чего ты там наслушался.       Он повернул его лицом к себе и прижал ближе, чувствуя, как кожа под домашней футболкой встречается с волной чужого обжигающего дыхания и становится мокрой от слез, которые теперь некому было контролировать.       — Мне казалось, — тихий всхлип ему в грудь, — что все это правда. В моменте.       — Ты охуел? — Кацуки не хотел смотреть ему в глаза. Не хотел видеть зелень радужек, и поэтому сосредоточил свое внимание на ёлке, которая моргала гирляндой, будто спрашивая, что произошло и все ли будет в порядке. Бакуго снова не знал ответ на ее вопрос. — Я уже говорил тебе и ни раз, тупая ты башка, что ты лучший герой этого блядского поколения, и твоя детская беспричудность вообще никакой роли не сыграла. Кого ты будешь слушать, какого-то маньяка-долбаеба, который грохнул пятерых человек, или меня?       Они оба знали, что это был вопрос с подвохом, поэтому Изуку лишь в очередной раз всхлипнул, прижимаясь еще ближе. Ёлка продолжала мигать.       У Кацуки внутри было так много слов, но все они сейчас были неуместными. Вместо этого он помог другу встать, все еще укутывая в свои объятья, пытаясь огородить от всех внешних и внутренних страхов своей огромной спиной, и они переместились на диван. Бакуго уложил голову Деку себе на грудь, запуская пальцы в его непослушные кудри, как хотел сделать еще пару часов назад. Он позволил ему плакать, утыкаясь в себя, как в носовой платок, хотя внутри все скручивалось в узел. Его переполняло столько эмоций, что уцепиться за одну не представлялось возможности.       Слезы Изуку всегда делали с ним что-то нездоровое. Они манили, приковывали к земле и заставляли не двигаться и не дышать. Однажды Мина — проницательная сволочь — сказала, что у Деку, небось, какие-то золотые слезы, раз Кацуки так на них зарится. Может, так оно и было, но он никогда бы подруге в этом не признался.       — Не знаю, как тебе это поможет, задрот, но все те слова, которые я тебе говорил в детстве, я произносил только потому, что завидовал тебе, — пробормотал он, все еще гипнотизируя взглядом ёлку.       — Ты рассказывал, но я так и не понял, почему, — послышалось сдавленное, прерываемое очередным потоком всхлипов.       — Потому что, блять, несмотря на то, что ты не умел ни черта прикольного, ты был круче нас всех вместе взятых, — Кацуки хмыкнул. — Каким-то магическим образом. Ты сам по себе был ебучей причудой, Деку.       Рыдания на секунду сменились коротким смешком.       Пальцы мягко тормошили зелень чужих кудрей — иногда Бакуго сам удивлялся тому, насколько мягким он теперь иногда становился с Изуку. Может быть, дело было в том, что теперь они оба знали, что столько лет творилось друг у друга на душе. В голове опять всплыл разговор годичной давности, произошедший так же, под рождество, после пьяной тусовки в кругу старых друзей.       — Каччан, — Изуку тогда икал и, кажется, останавливал себя всеми силами от того, чтобы не начать ластиться к Кацуки, как довольный кот. — А если я тебе скажу, что ты моя чертова эротическая фантазия со второго курса UA, что ты мне скажешь?       — Скажу, что ты мой романтический интерес с пяти лет, тупой кусок задрота.       Тогда они решили, что все станет сложнее, если эта чертовщина, называемая взаимностью, выйдет за грань дружбы. Они договорились оставить все, как есть. Их ограничивала работа, мир, в котором они ежедневно вращались, тот факт, что Изуку пережил смерть Кацуки, а сам Бакуго наблюдал, как Деку изо дня в день изводил себя, чтобы защитить всех. Им не нужны были сложности, по крайней мере так они друг другу сказали.       Только он до сих пор помнил, как на то рождество, пьяный в стельку то ли от их взаимного признания, то ли, что более вероятно, от пары стаканов чистого виски, загадал под ёлкой, чтобы эти чувства в нем никогда не притуплялись, к чему бы они в итоге не пришли. А еще пообещал себе, что если это исполнится, если эта разрывающая привязанность останется с ним еще на год, то он обязательно поставит все на свои места. В кой-то веке сделает правильно.       Что ж, кажется, праздничные желания иногда имеют свойство исполняться.       — О чем задумался? — Кацуки перевел взгляд на Изуку, выныривая из воспоминаний. Тот, кажется, слегка успокоился и теперь смотрел на него своими огромными зелеными заплаканными глазами, пристально изучая выражение его лица.       — Да так, — он качнул головой. — Тебе лучше?       — Не знаю, — Деку приподнялся на локтях от его груди, разминая шею. — Кажется, да. Прости, что опять тут нюни развел. Знаю, ты это не любишь.       — Кто тебе такое сказал, а, задрот? — Кацуки приподнял одну бровь.       У него в голове снова начал листаться каталог воспоминаний. Изуку плачет, обнимая его под дождем, Изуку плачет, просыпаясь от кошмара в холодном поту, Изуку плачет, проговаривая одними губами имена умерших друзей, Изуку плачет сейчас, после череды ужасных слов, которые он услышал в свой адрес. Вереницы жутких проклятий, направленных на него.       А потом страницы сменились. Изуку плачущий, когда Кацуки впервые называет его по имени. Изуку плачущий, когда Кацуки приносит ему в офис его любимый кацудон, потому что «заебал, задрот, ты так скоро в дохляка превратишься», Изуку, плачущий, когда Кацуки говорит ему, что считает его самым сильным героем поколения, Изуку, плачущий, когда Кацуки признается ему в чувствах.       И еще одно воспоминание, запертое где-то глубоко под кожей. Семилетний Кацуки, стоящий у рождественской ёлки в своем костюме Всемогущего. Мама что-то щебечет у него над ухом, отец настраивает фотоаппарат.       — Мам, знаешь, а вчера этот дурак Мидория вывихнул ногу, пока мы играли в героев и злодеев, и очень долго плакал. А я бы на его месте даже не вскрикнул бы!              Мать тогда дала ему оплеуху и сказала больше не называть так сына Инко. А отец, закончив возиться с камерой, поднял голову и улыбнулся сыну.              — Плакать — это не плохо, Кацуки, — сказал он тогда. — Слезы нужны нам, чтобы выпустить эмоции, и не только отрицательные. Иногда люди плачут от счастья, представляешь?       — Зачем это? — не понял маленький Бакуго, не до конца веря в то, что сказал ему папа.       — Чтобы показать, как им хорошо, — отозвался тот.       В тот самый день, прежде чем пойти спать, Кацуки незаметно от родителей встал у ёлки, коснулся ее колючих ветвей и прошептал одними губами:       — Желаю, чтобы тупой Мидория плакал, только когда ему очень хорошо.       Глупое детское пожелание в рождественскую ночь. Конечно же, не бывает так, чтобы в жизни было лишь счастье, и сейчас Кацуки, все еще глядящий в мокрые зеленые глаза, знал это наверняка.       Как знал наверняка и то, что год назад, пообещав себе все сделать правильно, если любовь — громкое и жуткое слово — останется, он точно понимал, на что шел.       — Изуку, — он так давно не называл его этим именем. — Хочешь расскажу охуенную рождественскую историю?       — Конечно, — тот будто сразу воодушевился, поднимаясь чуть выше по его телу, замирая так, чтобы его голова теперь лежала не на груди Кацуки, а на ключицах. С такого ракурса им было куда удобнее смотреть друг другу в глаза.       — В семь лет я узнал о том, что иногда люди плачут, когда им хорошо. В тот год я загадал, чтобы ты плакал только по таким поводам, — Бакуго позволил себе наклониться и оставить невесомый поцелуй на чужой макушке. — А ты сейчас варварски нарушаешь мое праздничное желание!              Изуку бросил на него ошарашенный взгляд, и нельзя было понять, что вызвало такую реакцию — короткое прикосновение губ к его мягким кудрям или неожиданное признание, но Кацуки не смог сдержать усмешку.       — А еще, — он решил добить его окончательно. — Я загадал кое-что еще в прошлом году. И дал себе обещание, если желание исполнится. Так вот, торжественно заявляю, что Санта Клаус реален, мои мечты воплотились в жизнь, и я очень хочу сдержать данное себе слово.       Изуку смотрел на него и не моргал, ожидая дальнейших действий и слов. В его глазах вместе с отголосками недавних слез читалось какое-то смутное понимание происходящего. Кацуки не знал, прокручивал ли он сегодня в голове их прошлогодний разговор, но видел в блеске его глаз — он точно его не забыл.       Перед глазами пронесся стремительно уходящий год. Как они пытались не касаться друг друга лишний раз как-то не так, хотя оба знали — хочется. Глупые отговорки о том, что это может испортить все, что сложно совмещать работу и любовь, что Кацуки вообще не создан для каких-то обязательств. Что они важнее друг другу в качестве друзей. Попытки перестать делиться слишком интимными взглядами, которые теперь, со знанием новой информации, становилось легче замечать. Слишком интимными прикосновениями, такими, как это, в котором они замерли сейчас. Слишком интимными мыслями и словами. Попытки быть не-влюбленными.       — Скажи мне, задрот, только честно? — Кацуки наклонился к нему низко-низко, обдавая своим дыханием нос, пока щенячьи глаза Изуку смотрели на него из-под длинных ресниц. — Я все еще твоя эротическая фантазия?       — А я все еще твой романтический интерес, Каччан? — парировал Деку, отвечая вопросом на вопрос.       — Да, — скрывать больше не оставалось сил.       — Тогда да.       Часы из спальни начали бить двенадцать часов, и именно в этот момент Изуку потянулся, чтобы поцеловать его.              Раз.       Мягкие пухлые губы, о которых Кацуки мечтал на протяжении стольких бесконечно долгих лет, касаются его, утягивая в жар и коматоз.              Два.       Бакуго отвечает, будто изголодавшийся, на ожоги прикосновений, позволяет языку Деку проникнуть в свой рот, позволяет самому себе обхватить губами чужую губу.       — Я не знаю, как терпел этот ебучий год, когда ты шлялся рядом, ебаное ты искусство. Мне должны выписать премию за такую выдержку.       Три.       Изуку на вкус как банановые моти. И не потому, что это было последним, что он съел, а из-за невероятной, умопомрачительной сладости его кожи, до которой Кацуки теперь имеет право дотрагиваться.       — Ты такой чертовский вкусный. Невозможный просто.       Четыре.       Деку будто всю жизнь ждал этого мгновения. Он целуется, как самая опытная проститутка, и его язык между чужих губ податливый и мягкий, будто просит сделать с ним все, что вздумается. Изуку просит об этом не только ртом — всем телом.       — Блять, я не могу, как же хорошо. Ты такой теплый, такой, сука, прекрасный.       Пять.       Они любили друг друга сколько лет? Вечность напополам, блядский ангел и ебучий демон, вот кто они такие. Иначе как объяснить то, как Мидория свято позволяет все — кусать кожу своих губ, проталкивать язык глубже дозволенного, заставлять приоткрыть рот чуть шире? И почему Кацуки хочет, так отчаянно хочет, чтобы Изуку позволял, а он сам приказывал.       — И такой отзывчивый. Мне так нравится, что ты разрешаешь мне себя касаться. Я не могу в это поверить.       Шесть.       Звук часов отдается в ушах, когда они лишь на секунду отрываются от губ друг друга, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, чтобы напомнить самим себе, что они все еще на земле, а не на незнакомой орбите. Кацуки целует Изуку в нос. Тот тихо смеется.       — Я не могу поверить, что ты существуешь.       — Ты можешь замолчать, Каччан? — в его голосе сквозит умилительное смущение, и это распаляет, уничтожает еще сильнее, побуждая Бакуго болтать все больше и больше чуши между глотком и глотком сквозящего между ними тепла.       Семь.       Снова жар и попытка выпить до дна чужое дыхание. Это бесконечная пытка близостью. Если так выглядит Ад, Бакуго совсем не жалеет о тройном убийстве.       — Если так выглядит Рай, я готов стоять перед тобой на коленях целую вечность, лишь бы отмолить прощение, блять.       Восемь.       Что-то соленое смешивается с поцелуем, и Кацуки лишь на миг поднимает глаза, чтобы увидеть, что в чужих снова собрались слезы. Но теперь он может быть уверен — все строго в соответствии с его детским глупым желанием. Это не боль, не грусть и не злость. И не стоит прерываться на ненужные вопросы, чтобы это понять.              Девять. Десять. Одиннадцать.       На двенадцатом ударе, запуская руки под нелепый и до одури милый подарок Инко, Кацуки снова повторяет, как мантру, свое детское рождественское желание. Пусть Изуку плачет только от радости. Радости, которую подарит ему он.       Когда часы перестали бить, они разорвали бесконечные поцелуи только чтобы тихо рассмеяться.       — С рождеством, Каччан, — прошептал Изуку, оставляя мягкий след прикосновения на его шее. Его губы на коже отдались шершавостью и мятной остротой, пронзившей от макушки до кончиков пальцев ног.       — Ты меня поздравляешь так, будто бы не Христос родился, а я, — тихо отозвался он, продолжая исследовать чужое тело под теплотой свитера.       — Одно и тоже.       — Какой же ты тупой. А еще такой красивый, блядский боже.       Изуку залился краской на эти слова, и только тут Кацуки ощутил своим бедром, на котором тот лежал, чужой стояк.       — Опачки, — прошептал он, двигая ногой так, чтобы проехаться прямо по скрытому свободными джинсами члену и дать понять, что Деку пойман с поличным.       — Это все твои слова, Каччан! — тот едва ли не взвизгнул, мешая этот сдавленный, писклявый звук с чем-то, отдаленно напоминающим стон.       — Какие? — невинно спросил Кацуки, повторяя движение еще раз и наблюдая, как в зеленых глазах зарождается что-то темное и жаждущее. — О том, что ты самое светлое, что случалось в моей жизни? Что ты делаешь меня лучше? Что ты, блять, сплошной идеал без единого изъяна?       — Каччан!       — Или о том, что ты потрясающе целуешься? И что мне нравятся твои губы? — он расплылся в улыбке, наблюдая, как краска заливает лицо Деку, превращая его в сигнал светофора. Стоп. Но останавливаться уже не хочется.       Конечно же, ему нравятся комплименты. После всего, что этому парню пришлось пройти, ему нужно, чтобы кто-то наконец-то обошелся с ним по-доброму. Чтобы его просто назвали красивым. И Кацуки сделает это бесконечное количество раз, если это означает, что Изуку наконец в это поверит.       — Ты меня смущаешь!       — Я говорю исключительно правду. К тому же, — еще одно движение бедром, на этот раз настойчивее, и Деку проскулил, мягко закусывая губу, чтобы не дать звуку вырваться наружу, — тебе же это нравится, разве нет?       — Я не…       Рука Кацуки, все еще плавно двигавшаяся под тканью свитера, легла на один из сосков, осторожно его сжимая, а потом поглаживая, словно извиняясь.       — Скажи мне, нравится ли тебе, когда я это делаю? Говорю, что ты прекрасный? — еще раз повторил свой вопрос Бакуго, пытаясь не затонуть Титаником в зелени чужого затуманенного взгляда. В глазах Деку все еще блестели горошинки слез. — Да или нет?       — Да, — отозвался Изуку, сдавленно вдыхая.       — Умница. Мне нравится, что ты отвечаешь честно, — Кацуки оставил легкий поцелуй на его губах. — Продолжай в том же духе, и получишь награду.       Ему нравилось до физической боли где-то внизу живота смотреть за тем, как краснел Изуку, как в его глазах скапливалась вода, то ли от благодарности, то ли от пока еще эфемерного наслаждения. Одна часть Бакуго хотела разложить этого невозможного человека прямо здесь, на диване, забив на прелюдии, но другая, более рациональная, влюбленная до психоза, жаждала довести Деку до грани.       — Я так тебя хочу, — прошептал он, усаживая парня себе на бедра и приподнимая его свитер, оголяя чужое тело, открывая себе прекрасный вид на мышцы пресса и груди. Его пальцы не могли остановиться и трогали, трогали. Правая рука скользила по животу Изуку вниз, все ближе и ближе к поясу этих ужасных широких штанов, пока левая гладила соски, лишь изредка сжимая их и прокручивая, выбивая из Деку короткие вскрики на высоких частотах. В таком положении Бакуго мог еще отчетливее увидеть, насколько возбужден его друг, и сам не стеснялся показывать свое отчетливое желание, то и дело двигая бедрами так, чтобы собственный вставший член скользил через одежду между чужими ягодицами.       — И я тебя, — смущенно отозвался он, всерьез воспринимая просьбу говорить исключительно правду. Его пальцы тоже приподняли домашнюю футболку Кацуки и теперь обжигали каждый миллиметр его тела. Невероятно, какими интимными иногда могут быть простые прикосновения.       — Расскажи мне, о чем ты мечтал в школе, — попросил Бакуго, приподнимаясь на одном локте и притягивая Изуку к себе, чтобы оставить полупоцелуй-полуукус на его бледной, чертовски сладкой шее. На губах остался вкус банана, а на коже Мидории — расцветающий лотосом засос. В голове Кацуки родилась потребность — пометить его всего, оставить на карте тела столько следов, сколько физически возможно, но он решил отложить это на потом. Сейчас было важнее распалить Деку еще сильнее, заставить его задыхаться в смущении и жажде. — Расскажи, какие фантазии с моим участием тебя посещали.       — Каччан! Я не… — правая рука Кацуки достигла наконец края штанов и без зазрения совести проникла под ткань, парень ногтями легонько прошелся по чужому возбуждению, и Изуку прервал сам себя, глотая стон. Пальцы тут же снова вернулись на живот, и разочарование в чужом взгляде можно было есть ложками.       — Расскажи, — в тоне приказ смешивался с мольбой. — Я хочу знать, что тебе нравится. Что любят такие идеальные люди, как ты. Хочу быть идеальным для тебя.       Изуку заскулил, на этот раз самостоятельно проезжаясь бедрами по стояку Кацуки, хватая его за ладонь, пытаясь вернуть ее в штаны, к центру желания. Но Бакуго не позволил, лишь покачав головой.       — Расскажи.       — За что ты делаешь это со мной? — слезы в глазах стали еще отчетливее, и Деку закрыл глаза. — Ладно… Я… Я представлял, как ты… как мы остаемся одни в раздевалке после одной из наших битв…       Пока Изуку говорил, Кацуки полностью стянул с него свитер, выбросив куда-то за пределы дивана, и перевернул так, чтобы нависать сверху. Чтобы было удобно целовать живот и грудь. Лотосов на чужой коже с каждой секундой становилось все больше.       — И что бы мы там делали? — спросил он, присасываясь к одному из сосков, слыша всхлип над своей головой. Это срывало крышу, член становился еще крепче от каждого издаваемого парнем звука. Слезы Изуку и впрямь были золотыми, если способны были довести его до такого состояния, Мина была права, как всегда.       — Это была бы одна из тех битв, которую я выиграл. И ты… — Мидория задохнулся на слове, когда Кацуки провел языком влажную дорожку по его шее, -… и ты бы прижал меня к шкафчикам и сказал бы мне, что я молодец, что я отлично справился и что я достоин…       — Достоин быть героем, — закончил за него Бакуго, расстегивая пуговицу на штанах Изуку, проходясь пальцами по члену через ткань боксеров, невесомо и дразняще. — И что бы я сказал дальше? Что бы сделал?       — Ты бы… — Деку попытался закрыть свое пунцовое лицо ладонями, но Кацуки отстранил их обратно.       — Не прячься, — снова попросил-приказал он. — Смотри на меня.       Глаза Изуку вернулись к его лицу, большие, мутные от смущения и прозрачных слез, яркие-яркие.       — Умница. Говори дальше, — Кацуки стянул с него штаны вместе с нижним бельем, для чего, не прикладывая никаких усилий, приподнял тело Деку над диваном.       — Я не могу это рассказывать, Каччан, это… это слишком, — всхлипнул парень.       — Можешь, — Бакуго покачал головой. — Ты все можешь. Тем более, это меня порадует. А ты же хочешь меня порадовать?              Изуку лишь кивнул, по-блядски закусывая губу, глядя во все глаза, как большая рука Кацуки обвивает его член, как ведет вверх, размазывая по стволу естественную смазку, как парень морщится и размашисто лижет собственную ладонь, добавляя больше влаги, смягчая свои прикосновения, делая их плавными и до умопомрачения приятными.       — Ты бы встал передо мной на колени, — на грани слышимости продолжил Изуку, и Бакуго усмехнулся, сползая чуть ниже, так, чтобы его лицо оказалось прямо перед чужим членом. В этот момент он возблагодарил всех богов, что им пришло в голову купить длиннющий диван. — Ты бы сказал, что я заслуживаю награды за то, каким умницей я был.       — Ты мечтал о том, как я тебе отсасываю? — Кацуки улыбнулся, и Деку запищал, когда губы парня накрыли головку его члена. Неистово медленно, до одури нежно, до безумия хорошо.       — Да! — он едва ли не выкрикнул это, явно сдерживаясь, чтобы не схватить Бакуго за волосы.       Изуку на вкус был чертовски сладким, и это казалось парадоксом вселенной. Неспешно скользя языком по его члену, Кацуки ловил себя на мысли, что ему будто снова пять, и мама купила ему карамельный леденец в продуктовом. Только теперь рейтинг картинки подняли до NSFW. Он на пробу опустился до середины, коротко постанывая в чужой пах, пуская мягкую вибрацию, на собственной шкуре зная, как это должно быть приятно. У него не было такого уж большого опыта в минетах, но для Деку он сейчас пытался быть лучшей версией себя. Язык прошелся по переплетению венок, пока губы сжимались все ниже и ниже, все ближе и ближе к основанию. Тихие всхлипы Изуку над головой заставляли его доходить до предела своих возможностей, двигать головой так, что начинала болеть шея. Ему хотелось, чтобы это чудо сошло с ума от его губ, рук, тела. Дошло до катарсиса.       Но когда он почувствовал, что Деку находится на грани, резко отстранился и посмотрел пристально в чужие гигантские ошарашенные глаза.       — Можешь потерпеть ради меня? — тихо спросил Кацуки, пережимая член Изуку у основания, совсем мягко, и тут же отдергивая руку. — Я знаю, что твоя выдержка очень крепкая, я знаю, что ты справишься, сможешь кончить, когда я скажу. Сможешь ведь?              Парень отчаянно закивал головой, и Бакуго, улыбнувшись, поцеловал его в губы, делясь аномальной сладостью с владельцем.       — Умница, — он пробежался пальцами по его щеке. — А теперь беги в душ. И не касайся себя. Если, конечно, не хочешь, чтобы я расстроился.       Пока Изуку, красный, смущенный и до ужаса возбужденный, исчез в ванной, Кацуки скинул с себя все мешающие шмотки, оставаясь в гостиной абсолютно обнаженным, и несколько раз провел ладонью по своему члену. Его стояк отзывался давящей болью по всему телу, но раз уж он запретил Деку что-то делать, то сам не имел права доводить себя до грани раньше времени.       Ёлка все так же мигала и в этот раз в ее мерцании сквозило одновременно осуждение и искреннее поздравление. Кацуки усмехнулся. Да уж, он, кажется, выиграл джек-пот.       Изуку вернулся в гостиную через пятнадцать минут, обнаженный и мокрый, и Бакуго с удовольствием заметил, что у него все так же стоит.       — Какой ты послушный, — он притянул его к себе, снова сажая на бедра, и теперь, когда они оба были обнажены, прикосновение кожи к коже напрямую обожгло так сильно, что парень сам не сдержался и застонал оглушительно громко. — Я рад, что ты меня не ослушался. А теперь расскажи мне, что еще ты представлял? Что еще мы делали вместе?       — Я иногда представлял, что ты приходишь ко мне в комнату в общежитии ночью, — Изуку снова зарделся от собственных слов, но в состоянии жуткого возбуждения, кажется, перестал так сильно стыдиться того, что слетало с его губ.       — Прекрасно, — Кацуки повалил его грудью на свою грудь и, спешно облизнув два пальца, приставил их ко входу Деку. Они скользнули внутрь, как по маслу. — И что же я сделал? Неужели попытался трахнуть тебя во сне?       — Нет… ты… я… — Изуку вдохнул тяжело и блаженно, когда пальцы Кацуки, двигающиеся с поразительно медленной скоростью внутри него, вдруг нащупали простату. — В моих фантазиях я не спал. Я на тебя… я о тебе… я тебя представлял. Ты это увидел и…       Бакуго снова и снова задевал чувствительную точку внутри Деку, и в какой-то момент тот больше не смог говорить. Каждое слово прерывалось всхлипом, а по щекам ползли мокрые дорожки.       — А чего ты хочешь сейчас, прелесть? — прошептал Кацуки, когда понял, что и сам больше не может сдерживаться. — Скажи мне, пожалуйста.       — Чтобы ты меня трахнул, — будто подтверждая свои слова, Изуку часто-часто закивал головой. — Прошу.       И Бакуго усадил его прямо на собственный член. Огромные заплаканные глаза закатились, кудрявая голова откинулась назад, и это было самым красивым видом, который Кацуки видел за свою жизнь. Он начал все так же медленно приподнимать тело Деку на своих бедрах, насаживая его обратно, доводя их обоих до психомоторного приступа. До блядского безумия. Ему хотелось отсрочить пытку, замедлить кадры, растянуть это на следующую вечность. Ему и самому хотелось плакать в этот момент, когда он смотрел на то, как Изуку буквально захлебывается в слезах блаженства и счастья от того, что Кацуки просто входит в него собой, просто сливается с ним воедино.       — Ты хочешь, чтобы я ускорился? — спросил он, жестом прося Деку чуть наклониться и ловя его губы своими.       — Да, пожалуйста, да! — прохныкал он в поцелуй, сам пытаясь насаживаться бедрами на член.       — Ты сможешь продержаться еще чуть-чуть, да? Сможешь ведь? Ты будешь таким умницей, если справишься.       Кацуки видел, как член Изуку дергается в жажде разрядки, как тому больно, как хочет он кончить даже без касаний, но на вопрос тот лишь стоически кивнул и сжал зубы, позволяя Бакуго ускориться в своем теле, сделать толчки более резкими, даже слегка грубоватыми. Они оба были на пределе.       — Ты блядски прекрасен, — прошептал Кацуки. Толчок, еще, еще. Он чувствовал, что еще чуть-чуть, и кончит, а потом, возможно, грохнется в обморок от переполняющих его ощущений. — Я мечтаю присвоить твое тело себе и больше никогда ни с кем им не делиться. Я мечтаю просыпаться с тобой в одной кровати, мечтаю касаться везде и всегда. И трахать каждый блядский день!       — Каччан, — Изуку натурально рыдал от переполняющих его эмоций, его руки дрожали, он был напряжен, как натянутая стрела, сдерживая свое тело от пика.       И тогда Кацуки кивнул.       — Можешь кончить. Ты такой молодец.       И их обоих накрыл оргазм. Изуку упал головой ему на грудь, и Бакуго чувствовал, как кожу обжигают мокрые слезы.       — Это был такой пиздец, — прошептал Изуку, не отрывая губ от его тела.       — Не кидайся такими словами, задрот, они тебе не идут, — отозвался Кацуки, усмехаясь и снова зарываясь пальцами в его волосы. — И только не ври, что тебе не понравилось.       — Да я чуть от стыда не взорвался, Каччан! — наигранно злобно бросил Деку ему куда-то в сосок. Горячее дыхание обжигало и, кажется, могло довести Бакуго до второго раунда.       — Ага, и именно это тебе снесло крышу, дурачок, — бросил он.       — Да иди ты в задницу, — Изуку ткнул его под ребра.       — Пойду, уж не сомневайся.       Они какое-то время лежали молча, Деку самозабвенно дышал ему в грудь, а Кацуки перебирал его кудри.              — И что, снова скажем, что не стоит все усложнять, и притворимся друзьями? — вдруг тихо спросил он, когда тишина стала некомфортной.       — Я думал, что ты этого хотел в прошлом году, — отозвался Изуку, но как-то неуверенно. — Ты же… И я…       — Чего блять? — Бакуго от изумления дернул его за волосы на себя, заставляя приподнять голову и посмотреть себе в красные глаза. — Ты ебу дал, задрот? Где я такое вообще сказал?       — Я подумал… — Деку ошарашенно на него пялился. Ну просто невинный котенок, ей богу.       — Не думай больше, у тебя плохо получается, — Кацуки закатил глаза. — Блять, Изуку, я же тебе сказал, что ты с пяти ебучих лет мне нравишься. Как думаешь, я хочу притворяться друзьями?       — Нет? — это прозвучало, как вопрос.       — Пидора ответ, — Бакуго впился в чужие губы злобным поцелуем. — Если у Вас, господин задрот, нет никаких возражений, теперь мы мутим. Если возражения есть, прошу подать апелляцию, а до тех пор мы все равно мутим.              Деку тихо рассмеялся, а в глазах его слезы появились в третий раз за прошедшие пару часов. Кацуки открыл свой альбом с воспоминаниями и вложил это где-то между Изуку, плачущим, когда он впервые называет его по имени, и Изуку, плачущим, обнимая его под дождем.       — И не ржи, дурак, а лучше повспоминай еще какие-нибудь свои фантазии, я уже планирую второй раунд.       И ёлка за их спинами замигала с двойной силой, будто бы говоря, что иногда желания, загаданные в рождество, и впрямь имеют свойство сбываться.