Unremarkable

Они ненавидели друг друга с первой же встречи в старшей школе. Всё началось с дурацкого инцидента в спортзале, когда новенький Ники, слишком самоуверенный и громкий американец, случайно мячом ударил в голову Чонвону, который пытался тихо дочитать главу по биологии в углу. Вместо извинений — дерзкая ухмылка. Вместо понимания — ледяной, презрительный взгляд кошачьих глаз через стекла очков. С тех пор они стали антиподами, полюсами одного школьного микрокосма.   Чонвон — замкнутый, язвительный отличник, всегда в наушниках и с книгой.  Ники — душа компании, балагур и тусовщик, для которого учеба была досадной формальностью. Их пути пересекались только для того, чтобы обменяться колкостями или смертельными взглядами на школьных собраниях. Поступление в престижный медицинский университет стало для Чонвона закономерным триумфом. Для Ники — неожиданным капризом судьбы и, как он объяснял всем, «спорным пари». Он был умнее, чем казался, просто ленив. А вызов «поступить туда, куда этот зануда Чонвон» оказался для него интереснее, чем все предыдущие. Ирония судьбы достигла апогея на первой же практической паре по анатомии. Преподаватель, усталый профессор с седыми бакенбардами, оглядел аудиторию. — Парты рассчитаны на двоих. Садитесь как хотите. Те, кто остался без пары, — ко мне. В общей суматохе Чонвон, занявший место у окна, с ужасом увидел, как к нему направляется Ники с той же самой, ехидной ухмылкой, что и в спортзале много лет назад. — Соседа не жалко? — бросил он, швырнув на стол новенький, пахнущий типографской краской учебник. — Жалко аудиторию, — отрезал Чонвон, не глядя на него. Преподаватель утвердил рассадку. Они стали напарниками. Вынужденными союзниками в мире латинских терминов, запаха формалина и бесконечных конспектов. Война продолжалась, но сменила форму. Теперь это были не открытые стычки, а тонкие, профессиональные подколы. Когда Чонвон идеально, со скрупулезной точностью препарировал лягушку, Ники, стоя рядом, громко вздыхал: — Бедная квакушка. Попала в лапы к бессердечному роботу. У неё, наверное, дома головастики плачут. Чонвон, не отрываясь от пинцета, шипел: — Если не заткнешься, следующим на моём столе будешь ты. Буду искать следы разумной жизни. – Но в его тоне уже не было прежней ледяной ненависти. Был раздраженный азарт. Они обнаружили, что вынуждены работать вместе, потому что иначе провалят проект. Ники с его пространственным мышлением и умением схватывать на лету неочевидные связи, и Чонвон с его феноменальной памятью, педантичностью и умением структурировать хаос, оказались… идеальной командой. Ненависть медленно, как сложная органическая молекула, начала трансформироваться. Сначала в скептическое уважение, потом в привычку, потом в нечто, напоминающее дружбу на грани фола. Их компания сложилась естественно: Чонвон привел своего старого друга Джея, а Ники — своего приятеля Сону. По пятницам они всей гурьбой шли в бар «Локо» к бармену Лие, которая знала их вкусы наизусть. Девчонки, веселые и раскрепощенные студентки из других факультетов, вились вокруг них. Джей и Сону быстро находили общий язык с какими-нибудь красотками, их смех и флирт раздавались из углов. Чонвон, хоть и смотрел свысока на эти «примитивные брачные ритуалы», тоже не оставался в одиночестве. Он мог вести долгую, ироничную беседу с девушкой, и та, завороженная его странным сочетанием холодного ума и скрытой теплоты, часто уводила его в более темный угол или в туалет. Ники же оставался в стороне. Он пил, смеялся, поддерживал разговор, но когда девушки начинали к нему приставать с явным интересом, он как-то ловко и незаметно уклонялся. Он наблюдал. И всё чаще его взгляд цеплялся за Чонвона. За то, как тот откидывал волосы со лба, слушая чью-то глупую шутку. За то, как его обычно строгие губы растягивались в редкой, но такой яркой улыбке. За тем, как он, уже изрядно выпив, снимал очки и протирал их краем футболки, и его лицо без этой защиты казалось удивительно молодым и… беззащитным. Однажды, после особенно бурной вечеринки у Джея в общаге, они все валялись в кромешном хаосе. Девчонки, сделав своё дело, разошлись по домам или уснули где попало. Джей и Сону храпели в обнимку на полу. В комнате пахло пивом, сигаретным дымом и сексом. Ники и Чонвон оказались на крошечном балконе, куря последнюю сигарету на двоих. Было холодно, они стояли плечом к плечу, глядя на спящий городской квартал. Алкогольная волна накатывала и отступала, оставляя после себя странную, хрустальную ясность и острое ощущение близости. — Ты сегодня опять ни с кем, — хрипло заметил Чонвон, передавая сигарету. — Что, все не твоё типажа? — Не моего, — просто сказал Ники, затягиваясь. Он чувствовал, как тепло от плеча Чонвона проникает сквозь тонкую ткань его футболки. — А какой твой? — Чонвон повернул к нему голову. Его глаза в темноте казались бездонными, а губы блестели от пива. Ники посмотрел на него. На эти губы. На этот взгляд, в котором сейчас не было ни насмешки, ни холодности — только усталость, опьянение и какое-то размытое любопытство. Все барьеры, все годы ненависти и подтруниваний рухнули в одну секунду под тяжестью этого взгляда. — Вот такой, — тихо выдохнул Ники. И прежде чем страх или разум успели что-либо сказать, он наклонился и прижался губами к его губам. Поцелуй был соленым от пива, горьким от табака и пьяно-неумелым. Но в нем была вся накопившаяся за месяцы тоска, наблюдения и запретное влечение. Чонвон не оттолкнул его. Он замер на долю секунды, а потом ответил. Жестко, почти отчаянно, схватив Ники за затылок. Это был не нежный поцелуй, а столкновение, выяснение отношений на новом, опасном уровне. В нем была ярость, недоумение и какая-то дикая, животная радость. Они разъединились, тяжело дыша, лбами касаясь друг друга. В глазах Чонвона бушевал ураган. — Ты… идиот, — прошептал он, но его руки не отпускали Ники. — Твой идиот, — хрипло ответил Ники, и снова потянулся к нему. На этот раз поцелуй был медленнее, глубже, исследовательским. Мир за пределами балкона перестал существовать. Существовали только холодный воздух, тепло друг друга и вкус возможной катастрофы — или величайшего открытия в их жизни. Они не знали, что будет завтра. Но в этом пьяном, табачном, нелепом поцелуе растворилась вся их старая ненависть, оставив после себя только горьковато-сладкий, неизведанный и пугающе желанный осадок. Сознание возвращалось к Ники медленно и неохотно. Сначала — тяжесть в конечностях, потом — сухость во рту, как после долгой прогулки по пустыне. И наконец — тупая, ритмичная боль в висках. Он лежал на чем-то мягком, но не на своей кровати. Запах был чужим: не его одеколон и порошок, а что-то нейтральное, с легкими нотами стираного белья, табака и… Чонвона. Ники осторожно приоткрыл один глаз, потом второй. Он видел белый потолок с трещиной в углу. Повернул голову — больно — и увидел спящего рядом Чонвона. Тот лежал на спине, одна рука закинута за голову. Темные волосы растрепались по подушке, длинные ресницы отбрасывали тени на бледные скулы. На нем были только черные боксеры. И на Ники, как он смутно осознал, — тоже только трусы. Мысли завертелись в паническом вихре. Где? Чей дом? Почему мы…  Он приподнялся на локте, осматривая комнату. На полу, вперемешку с пустыми банками и предметами одежды, спали Джей и Сону. На диване, свернувшись калачиком, — какая-то девушка с вчерашней вечеринки. В этот момент на кровати пошевелился Чонвон. Он застонал, провел рукой по лицу и медленно открыл глаза. Сначала он уставился в потолок с выражением полной, абсолютной пустоты. Потом его взгляд, мутный и не фокусирующийся, пополз по комнате, упал на Джея, на девушку, на Ники… и остановился. Он явно пытался что-то сообразить. Его брови медленно поползли вверх. Он осторожно приподнял край одеяла, заглянул под него на себя, потом перевел шокированный взгляд на почти раздетого Ники рядом. — Чего.. — его голос был хриплым от сна и, возможно, от ужаса. — Что мы… — Он не договорил, но вопрос повис в воздухе тяжелым, невыносимым намеком. Что мы сделали? С пола раздался сиплый смешок. Джей, который, казалось, только и ждал этого момента, приподнялся на локте, его лицо расплылось в широкой, ехидной ухмылке. — О, голубки проснулись. — просипел он. — Не стесняйтесь, продолжайте. Мы все тут свои. Ну что, Чонвон, как чувствуешь себя после… активной ночи? Ники, говорят, очень упорный, когда за что-то берется. Чонвон побледнел, как стена. Он метнул на Джея убийственный взгляд, но в его собственных глазах читался настоящий, животный страх и полнейшая потерянность. Он ничего не помнил. От балкона и дальше — черная дыра, из которой торчали только обрывки: тепло, близость, путаница в мыслях и чувствах. — Заткнись, Джей, — выдавил Чонвон, его голос дрогнул. Он резко спустил ноги с кровати, отыскивая взглядом свою футболку. — А что я? Я ничего! — Джей развел руками, изображая невинность. — Просто констатирую факт. Вы двое вчера, на балконе долго были, потом вернулись взъерошенными и красными. Что дальше не знаю, может и трахались.  Ники почувствовал, как жар стыда и смущения поднимается от груди к лицу. Он тоже почти ничего не помнил. Но подколы Джея и паническая реакция Чонвона складывались в какую-то чудовищную картину, которая заставляла сердце бешено колотиться. — Мы ничего не… — начал было Ники, но голос его сорвался. — А кто знает? — Джей подмигнул. — Тьма, тишина… Молодость, здоровье. Всё могло быть. Особенно учитывая, как вы на друг друга смотрели перед этим. Хоть кино снимай. Чонвон, наконец найдя свою черную футболку, натянул ее с такой силой, будто хотел через голову спрятаться целиком. — Это не смешно, — прорычал он, уже направляясь к двери. — И если ты продолжишь это обсуждать, я найду твой конспект по гистологии и использую его не по назначению. Он вышел, хлопнув дверью. В комнате воцарилось напряженное молчание, нарушаемое только сопением Сону. Джей пожал плечами. — Ну, чувствительный какой. Ладно, герой, — он обратился к Ники, — будешь кофе? А то с таким выражением лица ты скоро сам превратишься в препарат для кафедры анатомии. Ники только молча кивнул, его мысли были далеко. Он ловил смутные обрывки: запах Чонвона так близко, ощущение его кожи под пальцами, сбивчивое дыхание… Было ли что-то больше, чем поцелуй? Или даже сам поцелуй был лишь пьяной галлюцинацией? Но реакция Чонвона, его испуг и злость — они были настоящими. И они говорили о том, что что-то было. Что-то, что перевернуло все с ног на голову и оставило после себя только леденящий ужас незнания и горький привкус стыда на губах, который, как ему теперь казалось, был вовсе не от вчерашнего виски. Дальше было хуже. Ники допил предложенный Джеем кофе, который на вкус напоминал жидкую горечь, и с трудом собрался. Одежду нашел на спинке стула — помятую, пропахшую дымом и алкоголем. Джей, похоже, насмотревшись на его потерянное лицо, сжалился и перестал подкалывать, ограничившись лишь многозначительными взглядами. Когда Ники выходил из квартиры Чонвона, тот стоял на крохотной кухне, прислонившись к холодильнику, и пил воду прямо из кувшина. Он был уже полностью одет — темные джинсы, черная футболка, волосы торчали в разные стороны. Увидев Ники, он замер, и в его «кошачьих» глазах мелькнуло что-то сложное: паника, смущение, злость и… стыд. Чистейший, беспримесный стыд. — Я… — начал Ники, не зная, что сказать. «Извини»? За что? «Мы ничего не помним»? Это звучало бы как оправдание, которого не требовалось, потому что не было обвинения. Был только неловкий, давящий груз случившегося непонятно чего. — Тебе на метро? — резко перебил его Чонвон, отводя взгляд. — Или Сонхун заберет? — На метро, — пробормотал Ники. — Тогда до понедельника, — Чонвон повернулся к раковине, сделав вид, что моет стакан. Разговор был исчерпан. Дверь за Ники закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Понедельник в университете стал испытанием на прочность. Они оба пришли рано, но заняли места в разных концах аудитории на общей лекции по биохимии. Чонвон уткнулся в планшет, его поза была неестественно прямой, будто выточенной из льда. Ники чувствовал на себе его взгляд — тяжелый, оценивающий, быстрый — всегда, когда думал, что Ники не видит. Но стоило Ники повернуть голову, Чонвон мгновенно отводил глаза. На практической по анатомии избежать друг друга было нереально. Преподаватель, хмурый и невыспавшийся, снова бросил: «По прежним парам. Препарируем печень. Контрольный срез и описание протоков через полчаса». Они оказались лицом к лицу у мраморного стола, от которого веяло холодом и формалином. Между ними лежала блестящая, маслянистая на вид печень в металлическом лотке. — Начинай, — сквозь зубы произнес Чонвон, подавая Ники скальпель. Его пальцы были в перчатках, но Ники видел, как они напряглись. — Чонвон, нам нужно поговорить, — тихо сказал Ники, не беря инструмент. — Нет. Не нужно. Нам нужно сделать работу. Вот, смотри, — Чонвон резко повернул лоток к себе, его голос стал лекторским, сухим и безличным. — Печеночная артерия, воротная вена, общий печеночный проток. Делаем разрез здесь, вдоль предполагаемой линии… Ники, ты слушаешь? Но Ники не слушал. Он смотрел на его склоненный профиль, на сжатые губы, на нервный тик у глаза. — Я ничего не помню, — выпалил он. — После балкона — провал. Джей просто стебется. Чонвон замер. Скальпель в его руке дрогнул. — И я не помню, — наконец признался он, не поднимая головы. — И это… это даже хуже. Потому что неизвестно, что именно нужно забыть и нужно ли об этом сожалеть. — Он глубоко вдохнул. — Поэтому давай просто… забудем. Как страшный сон. Или как несварение желудка от плохого сожо. Работаем. Он сделал первый, точный и глубокий разрез. Но Ники видел, как дрожит его рука. Эта дрожь, это признание в незнании, этот приказ «забыть» — они не принесли облегчения. Они лишь зацементировали между ними новую, невидимую стену. Стену из стыда, страха и невысказанного вопроса, который висел в воздухе гуще запаха формалина: «А что, если это было не ошибкой? Что, если это было началом?» И пока они молча, синхронно, как два запрограммированных автомата, препарировали печень, описывая ее протоки, каждый думал об одном. О том, что некоторые вещи, однажды запущенные, уже невозможно аккуратно вырезать и отложить в сторону. Как нервный узел. Как опухоль. Или как семя, которое, попав в благодатную почву, уже не спрашивает разрешения — оно просто начинает расти. Даже в самых неподходящих условиях. Даже на каменной, промерзшей земле, которой сейчас казалась вся их реальность. Запах в подвальном помещении, куда их привел профессор, был другим. Тяжелый, сладковато-приторный, с нотой разложения, которую не мог заглушить даже самый мощный реактив. Морг. Первое настоящее вскрытие трупа. Группа из восьми лучших студентов стояла в ряд перед металлическими столами. Чонвон был бледнее обычного, его пальцы, сжавшие блокнот, были белыми в суставах. Ники чувствовал, как по спине бегут мурашки. — Помните, вы здесь не для сантиментов. Вы — будущие врачи. Ваш пациент уже ничего не чувствует. Ваша задача — учиться чувствовать причину, — голос профессора звучал приглушенно. — Работайте в своих парах. Полное описание видимых патологий. Приступайте. Они с Чонвоном оказались у стола в дальнем углу. Профессор сдернул простыню. Перед ними лежало тело пожилого мужчины, желтовато-серое, с восковой кожей. Чонвон сделал глубокий вдох, и Ники увидел, как он "включает" свой режим — холодный, аналитический, отстраненный. — Сердце: умеренная гипертрофия левого желудочка. На аорте множественные атеросклеротические бляшки, — начал диктовать Чонвон, глядя на извлеченные органы. Ники молча записывал, подавая инструменты. Их пальцы в перчатках иногда касались. Чонвон вздрагивал. Работа шла молча. Они вскрыли желудок, исследовали печень. Казалось, ледяная профессиональная скорлупа спасет их от неловкости. Но потом взгляд Ники упал на руку покойного. На безымянном пальце — тонкая полоска более светлой кожи. След от обручального кольца. — Смотри, — тихо сказал Ники, кивнув на полоску. Чонвон посмотрел. И что-то в его строгой маске дрогнуло. Он перевел взгляд с безжизненной руки на лицо Ники. В его глазах было то же самое осознание хрупкости. — Зачем ты это сказал? — прошептал Чонвон. В его голосе не было злости. Была усталость. — Не знаю. Просто... жалко. Жалко его. Жалко, что мы... вот так. Они стояли друг напротив друга над трупом, и вдруг все барьеры рухнули окончательно. — Я помню поцелуй, — вдруг сказал Чонвон так тихо, что Ники прочитал это больше по губам.  Слова повисли в воздухе, смешавшись со сладковатым запахом тления. — Мне тоже, — выдохнул Ники. Больше ничего не было нужно. Преподаватель проходил мимо. — Застряли? Что нашли? Чонвон, не отрывая взгляда от Ники, ответил ровным тоном: — Цирроз в стадии декомпенсации, вероятная причина — длительная алкогольная интоксикация. И... следы давней привязанности. Он кивнул на светлую полоску на пальце. Профессор хмыкнул. — Сентиментальность — плохой советчик патологоанатому, Чонвон. Но для человека... пожалуй, нет. И отошел. Когда практика закончилась, и они вышли на холодный осенний воздух, было уже темно. Они шли молча, плечом к плечу. — Я не хочу забывать, — наконец сказал Ники, ломая тишину. Он остановился. Чонвон остановился тоже. Он смотрел куда-то в сторону, на огни машин. — Это... сложно. Опасно. Джей, Сону, университет... — Я знаю. Но я не могу. Я смотрю на тебя и вижу не того зануду со школы. Я вижу единственного человека, с которым мне не страшно стоять над трупом. И с которым я хочу стоять не только над трупом. Чонвон обернулся. В свете уличного фонаря его лицо казалось уязвимым и очень уставшим. Он снял очки, протер их. — Ты идиот, — сказал он, но в его голосе была лишь усталая нежность. — Полный, безнадежный идиот. — Твой идиот, — повторил Ники то, что сказал тогда, на балконе. Но теперь это звучало как клятва. Чонвон вздохнул, и этот вздох был похож на капитуляцию. — Хорошо. Но если ты кому-то проболтаешься, я буду препарировать тебя живым. Начиная с твоего идиотского языка. И он сделал шаг навстречу. Не для поцелуя — для того, чтобы их плечи снова соприкоснулись. Чтобы идти дальше вместе. Их пальцы в карманах курток случайно переплелись. Это не была вспышка страсти. Это было что-то глубже и тише. Как тихое заживление раны. Их любовь началась со тихого признания в самой безнадежной обстановке.  В квартире Чонвона царила расслабленная, почти домашняя атмосфера, но разделенная пространственно. Из кухни доносились громкие голоса, звон посуды и смех. Там царствовали Джей и Сону. Джей, исполняя роль шеф-повара, колдовал над двумя самодельными пиццами, а Сону ассистировал ему, попутно разливая по стаканам принесенное пиво и слабоалкогольные коктейли. — Сону, хватит тупить в телефон, иди спроси у Чонвона, будет ли он есть — донесся голос Джея. — Сам спроси, я соус мешаю! — парировал Сону.  Ники, стоя у стола и механически поедая ломтик пепперони, лишь ухмыльнулся в ответ. Он уже выпил пару банок коктейля, и приятная тяжесть начала разливаться по телу, притупляя острые углы и размывая границы дозволенного. Его взгляд, однако, постоянно уплывал в сторону приоткрытой двери в соседнюю комнату. Там, в тишине, под мягким светом настольной лампы, сидел Чонвон. Отгороженный от общего веселья не стеной, а собственным решением. Завтра — важная пересдача по биохимии, и он дал себе слово провести вечер в трезвости и сосредоточенности. Перед ним лежали конспекты, испещренные четким почерком, и учебник, открытый на главе о цикле Кребса. На столике рядом стоял стакан с водой, а не с пивом. Он пытался уткнуться в материал, но шум с кухни и осознание того, что Ники находится в паре метров от него, в другом эмоциональном измерении, не давало сосредоточиться. Он снял очки, чтобы протереть глаза, и в этот момент в дверном проеме появилась тень. Ники стоял на пороге, держа в руке новую банку. Его взгляд был мутным, но прицельным. — Слишком тихо тут. Умрешь от скуки до завтра, — произнес он, шагнув внутрь. — Это часть плана. Тишина способствует запоминанию, — сухо ответил Чонвон, надевая очки обратно и возвращаясь к учебнику. — Закрой дверь, если не сложно. Шум мешает. Он ожидал, что Ники послушается и уйдет. Но тот сделал именно то, о чем его попросили: вошел полностью и, повернувшись, мягко, но отчетливо прикрыл дверь. Щелчок замка прозвучал негромко, но в маленькой комнате он отозвался оглушительной тишиной, отсекая веселье с кухни. Теперь они были одни. — Лучше? — спросил Ники, прислонившись к двери. — Смотря что ты имеешь в виду, — Чонвон почувствовал, как учащается пульс. Он старался не смотреть на него. Но Ники уже оттолкнулся от двери и медленно, с пьяной уверенностью кошки, подошел к креслу. Он остановился так близко, что Чонвону пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. — Ты завтра пересдаешь, — констатировал Ники, как будто открывая великую истину. — Проницательно, — огрызнулся Чонвон, пытаясь вернуться к книге. Но Ники был настойчив. Он наклонился и мягко, но не оставляя выбора, опустил учебник, который держал Чонвон, положив на него свою ладонь. — Ники, перестань, — голос Чонвона звучал предупреждающе, но без настоящей силы. Он замер, глядя в его лицо так близко. — Ты трезвый, — продолжил Ники, как будто это было самым важным фактом во вселенной. Его дыхание пахло сладким ликером. — А я — нет. И прежде чем Чонвон успел что-то возразить, Ники опустился. Не на колени, а прямо ему на колени, обхватив его плечи для равновесия. Движение было неловким, тяжелым, и Чонвон ахнул от неожиданности и внезапного веса. — Что ты, черт возьми, вытворяешь? Слезай! — он попытался оттолкнуть его, но руки его не слушались. Они легли на талию Ники скорее для того, чтобы удержать его, чем чтобы стащить. — Не хочу, — буркнул Ники, уткнувшись носом в его шею. Он был теплым, расслабленным и абсолютно бесцеремонным. — Ты тут один сидишь… скучно. Надо развеяться. — Мой способ «развеяться» — это выучить, наконец, эти проклятые ферменты! — шипел Чонвон, но его протесты теряли убедительность. Он сидел, зажатый в кресле теплым, пьяным Ники, и все его трезвые намерения таяли, как снег на раскаленной сковороде. Потом Ники откинулся назад, чтобы посмотреть ему в лицо. Его взгляд был расплывчатым, но невероятно сосредоточенным. Он протянул руку и осторожно снял с Чонвона очки. — Мешают, — серьезно объяснил он. — Что мешает? — прошептал Чонвон. Мир вокруг стал мягким, нерезким, а лицо Ники — единственным четким объектом в нем. — Не знаю. Всё. Ты без них… другой. Чонвон ничего не ответил. Его руки всё так же лежали на Ники, и он не пытался их убрать. Он просто смотрел на это близкое, знакомое и вдруг такое новое лицо. На губы, которые были так близко. — Я, наверное, мешаю, — задумчиво произнес Ники, проводя пальцем по его брови. — Чудовищно мешаешь, — согласился Чонвон, и его голос прозвучал хрипло. — Ты гробишь мой академический прогресс. — Ой, — Ники фальшиво надулся, и его губы оказались в сантиметре от губ Чонвона. — Прости. И он поцеловал его. Нежно, неумело, пьяно и очень-очень медленно. Поцелуй был липким от сладкого коктейля и безнадежно нелепым. И абсолютно совершенным. Чонвон замер на секунду, а потом ответил. Его пальцы впились в бока Ники, притягивая его ближе, углубляя поцелуй. Учебник по биохимии соскользнул с его колен на пол с глухим стуком, но ему было уже все равно. В этот момент не существовало ни пересдачи, ни Джея за дверью, ни прошлой ненависти. Существовала только эта неловкая, пьяная, восхитительная реальность. Они разъединились, тяжело дыша. Ники уткнулся лбом в его плечо. — Я, кажется, слишком пьян, — пробормотал он. — Да уж, — выдохнул Чонвон, и в его голосе прозвучала сдавленная смесь смеха и отчаяния. Его пальцы медленно водили по спине Ники. — И что нам теперь делать? — Не знаю, — честно признался Ники. — Но слезать я не хочу. И Чонвон, откинув голову на спинку кресла и глядя в потолок, понял, что и он не хочет, чтобы Ники слезал. Даже несмотря на завтрашнюю пересдачу, на весь неразбериху и страх.  Чонвон сидел, парализованный, ещё несколько долгих минут. Тёплый вес Ники на коленях, вкус его на губах — всё это создавало невыносимый контраст с трезвым, холодным ужасом завтрашнего дня. Ники начал засыпать, его дыхание становилось ровным и глубоким, голова тяжело опустилась на плечо Чонвона. «Вот идиот», — прошептал Чонвон беззлобно. Он осторожно потряс его за плечо. — Эй. Проснись. Так спать нельзя. Ники промычал что-то невнятное и лишь вцепился в его футболку крепче. Стук в дверь заставил Чонвона вздрогнуть. — Эй, вы там живы? Пицца остывает! — это был Джей. — Он спит! — крикнул Чонвон в сторону двери, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И я почти сплю! Идите без нас! За дверью послышался сдавленный смех и удаляющиеся шаги. Чонвон выдохнул. Теперь нужно было что-то делать с этим большим, пьяным телом. С огромным трудом, борясь с внезапной слабостью в собственных коленях, он поднялся, почти неся на себе Ники. Тот бурно протестовал, но его ноги плохо слушались. — Тише, идиот, — шипел Чонвон, волоча его к своей узкой кровати. — Просто ложись и засыпай. Он почти что бросил его на матрас. Ники ухмыльнулся в полузабытьи. — Со мной? — пробормотал он, ловя Чонвона за рукав. — Нет. Я на полу, — солгал Чонвон, пытаясь высвободиться. — Холодно на полу. Оставайся. И тут произошло то, чего Чонвон не мог предвидеть. Пьяная, но цепкая хватка Ники, его неожиданная сила, когда он потянул его за собой на кровать. Или, возможно, Чонвон сам уже не так сильно сопротивлялся. Трезвый рассудок отчаянно сигнализировал, но тело, всё ещё помнящее вес на коленях и вкус его поцелуя, действовало само. Он рухнул рядом, и их лица снова оказались в сантиметрах друг от друга. Тишина комнаты внезапно стала густой, звучной. Ники смотрел на него сквозь пелену алкоголя, и в его взгляде уже не было ни шутки, ни смущения. Была лишь нарастающая, тёмная жажда, которая находила отклик в чём-то глубоком и запретном внутри самого Чонвона. Страх и желание сплелись в тугой, неразрешимый узел где-то под рёбрами. — Чонвон, — прошептал Ники, и его голос был хриплым, серьёзным. Никакой дурашливости. Одна лишь вопросительная интонация, висящая в воздухе. И Чонвон, к своему собственному ужасу, понял, что у него нет ответа. Нет сил отвернуться. Нет желания уйти. Было только это: близость, жар от его тела, смывающий все доводы, и собственная, давно подавляемая, дикая потребность в чём-то настоящем, пусть даже и таком нелепом и неправильном. Он не помнил, кто начал следующий поцелуй. Кажется, это было одновременное, отчаянное движение. Этот поцелуй уже не был пьяным и неумелым. Он был голодным, яростным, полным немого вопроса и такого же немого ответа. Руки Чонвона сами нашли путь под футболку Ники, ощущая горячую кожу, мышцы спины. Ники ответил тем же, его пальцы запутались в волосах Чонвона, срывая с него последние остатки контроля. Одежда оказалась досадной, ненужной преградой. Они срывали её друг с друга неловко, с присвистом и смешками, которые тут же тонули в новых поцелуях. Трезвая часть мозга Чонвона кричала, что это безумие, что Ники пьян, что они в его комнате, а за дверью — друзья. Но крик тонул в гуле крови в ушах, в прикосновениях, которые жгли сильнее любого алкоголя. И когда наконец не осталось преград, Чонвон замер на мгновение, глядя на Ники, растянувшегося на его постели с полуоткрытыми, тёмными от желания глазами. Это был уже не тот дерзкий мальчишка из спортзала и не пьяный приятель. Это было что-то иное, опасное и невероятно притягательное. — Ты уверен? — выдохнул Чонвон, и его собственный голос прозвучал чужим. — Да, — ответил Ники просто и твёрдо, не сводя с него глаз. — Ты? Вместо ответа Чонвон наклонился и снова поцеловал его, и этот поцелуй был ответом на все вопросы. Потом всё смешалось: боль, непривычная и острая, которая тут же растворилась в нарастающей волне чего-то гораздо большего; прерывистое дыхание в его ухо; его собственное имя, слетевшее с губ Ники не как насмешка, а как молитва; хаотичный ритм их тел, который казался одновременно и нелепым, и единственно верным на всей планете. И когда волна накрыла их, смывая остатки разума, стыда и страха, Чонвон понял только одно: они пересекли черту, назад из которой пути уже не было. Это была не ошибка и не пьяная случайность. Это было землетрясение, навсегда изменившее ландшафт. И, глядя в потолок и чувствуя, как бьётся сердце Ники у него под рукой, он осознал, что даже завтрашний провал на пересдаче казался теперь ничтожной, мелкой деталью в сравнении с тем чудовищным, прекрасным фактом, который они только что сотворили.