«Kobmi”

Сынмин сидел, сжимая в руках стакан с водой, пытаясь собрать мысли в кучу. Рассказывать о семье — даже о дяде — этому человеку, который только что подтвердил свою связь с криминальным миром, казалось безумием. Но боль в боку и страх за Хёнджина перевешивали осторожность. — Мой дядя, — начал он, не поднимая глаз. — Ким Тэхён. Он не мой родной дядя, а двоюродный, но я всегда звал его просто «дядя». Он основал «Аквамарин»... наверное, лет пятнадцать назад. Сначала это был маленький подпольный клуб, потом... потом он разросся. Я там бывал в детстве, летом, помогал с мелочами. Выносил пустые стаканы, разносил напитки сотрудникам... Мне нравилась эта атмосфера. Шум, азарт, роскошь. Я и не думал тогда, что это может быть чем-то... тёмным. Он замолчал, делая глоток воды. — Я видел вашу татуировку. Вернее, её часть. На запястье у одного из мужчин, которые приходили к дяде в кабинет. Они были... другие. Не такие, как обычные посетители или охранники. Тихие. С холодными глазами. Как вы. Чонин стоял у окна, спиной к нему, слушая. Его поза была напряжённой. — «Аквамарин», — медленно проговорил он, словно пробуя слово на вкус. — Ким Тэхён. Да, я знаю это имя. Он один из... партнёров семьи. Один из самых старых и уважаемых. Он обеспечивает чистоту финансовых потоков для части нашего бизнеса. Надёжный человек. Он обернулся. На его лице было странное, отрешенное выражение, будто он заглядывал куда-то далеко в прошлое. — Я был там. В «Аквамарине». Много лет назад. Меня брал с собой отец, когда ему нужно было обсудить дела с Тэхёном. Мне было... лет десять, наверное. Сынмин поднял на него взгляд, сердце заколотилось быстрее. — Я... я тоже был там каждое лето. С двенадцати до примерно шестнадцати. Их взгляды встретились, и в воздухе повисло тяжёлое, невероятное понимание. Годы накладывались на годы. Они могли быть там в одно и то же время. Два мальчика, не подозревающие друг о друге, вращающиеся на разных орбитах одного и того же тёмного солнца. — Официант с подносом, — вдруг тихо сказал Чонин. Его глаза расширились от изумления. — Лето... Я думаю, мне было одиннадцать. Я сидел в ложе на втором этаже, мне было скучно. Отец и Тэхён о чём-то спорили. А внизу, у барной стойки, был парнишка, чуть младше меня. Он пытался поднять огромный поднос с пустыми бокалами и поскользнулся на мокром полу. Все бокалы с грохотом разбились. Сынмин замер. Память ударила его, яркая и неожиданная. Стыд, ужас, звон разбитого стекла, и громкий смех какого-то пьяного гостя. А потом... а потом кто-то сверху, из затемнённой ложи, бросил вниз свёрнутую бумажку. Он её поднял. Внутри лежала крупная купюра, больше, чем его зарплата за месяц, и записка, на детском почерке было написано: «Не плачь. Купи новые. И мороженое». — Это... это был ты? — прошептал Сынмин. Он помнил эту записку. Он помнил, как потратил эти деньги на самые дорогие бокалы, какие смог найти, и на мороженое, которое ел, сидя на заднем дворе казино, чувствуя себя странно защищённым этим анонимным жестом. Чонин кивнул, и на его губах дрогнула тень улыбки, лишённой привычной холодности. — Отец отчитал меня за расточительность. Сказал, что сентиментальность — слабость. Но... я был просто ребёнком, которому стало жаль другого ребёнка. Они смотрели друг на друга через года, через слои секретов и насилия, которые выросли между тем мальчиком из ложи и тем мальчиком у барной стойки. Судьба, злая и насмешливая, свела их снова, но в таких обстоятельствах, о которых нельзя было и подумать. — Так значит, ты всегда знал? — голос Сынмина дрогнул. — Нет. Абсолютно нет. Для меня ты был просто случайным остроумным первокурсником, который посмел меня обыграть. Я узнал твою фамилию, но Ким — самая распространённая фамилия в Корее. И твой дядя... он держит твою связь с ним в тайне. Для твоей же безопасности, я думаю. — Чонин подошёл к своему столу, открыл нижний ящик и достал оттуда небольшую шкатулку из тёмного дерева. — Значит, нас свела не моя воля и не слепая случайность. Это что-то... другое. Он открыл шкатулку. Внутри, на чёрном бархате, лежал браслет. Не женственный, а массивный, мужской, из тёмного, почти чёрного серебра. Его центральным элементом была та самая стилизованная змея, обвивающаяся вокруг самого браслета, её глаза — крошечные рубины. — Дай руку, — мягко, но не терпящим возражений тоном сказал Чонин. Сынмин, заворожённый, протянул левую руку. Чонин взял её — его пальцы были тёплыми и твёрдыми — и застегнул браслет на его запястье. Он сидел идеально, не слишком туго, но так, что его нельзя было снять или проигнорировать. — Это не просто украшение, — сказал Чонин, не отпуская его руку. Его большой палец провёл по холодному металлу змеи. — Это знак. Для моих людей. Для тех, кто знает символ «Кобми». Он означает, что ты находишься под моей личной защитой. Не просто как полезный актив, а как... — он искал слово, — как человек, чья жизнь теперь переплетена с моей. Тот, кто тронет тебя, тронет меня напрямую. И ответ будет незамедлительным и сокрушительным. Он наконец отпустил его руку и посмотрел ему в глаза. — С этого момента, Сынмин, у тебя нет пути назад. Ты входишь в круг. Ты будешь видеть то, что другие не видят. Знать то, что знать опасно. Но это не в плохом смысле. Это... как посвящение. Теперь у тебя есть право знать. И обязанность — быть с моей стороны. Сынмин смотрел на браслет. Он был красивым и пугающим. Клеймо и щит одновременно. — А что насчёт... того мальчика? Того, что бросил записку? — спросил он тихо. Чонин вздохнул. Он подошёл ближе и, к удивлению Сынмина, нежно положил руки ему на плечи. Его прикосновение было твёрдым, но не грубым. Согревающим. — Тот мальчик всё ещё здесь. Где-то глубоко внутри. Но он научился прятаться. Потому что мир, в котором мы живём, не прощает сентиментальности. Но с тобой... — он замолчал, и его взгляд стал проницательным, почти уязвимым, — с тобой, возможно, ему не нужно прятаться так сильно. И затем, прежде чем Сынмин успел что-то сказать или отпрянуть, Чонин мягко, но решительно притянул его к себе в объятия. Это не было страстным объятием. Это было спокойное, крепкое, нежное объятие. Объятие, которое говорило о защите, о принятии, о странном, искажённом родстве их судеб. Сынмин замер, сначала ошеломлённый, затем, понемногу, позволил себе расслабиться. Он уткнулся лицом в плечо Чонина, чувствуя запах его кожи, дорогого мыла и той скрытой силы, что исходила от него. Боль в боку утихла, страх отступил, оставив после себя странное, глубокое облегчение. Они стояли так, в тишине кабинета, залитые утренним светом: наследник «Кобми» и парень, выросший на задворках его империи, теперь навсегда связанные браслетом на запястье и эхом детской доброты, отозвавшейся через годы. — Теперь иди, — тихо сказал Чонин, наконец отпуская его. — Отдохни. Браслет не снимай. Никогда. А о том, что произошло ночью... не беспокойся больше. Я разберусь. Сынмин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он вышел из кабинета, и холодный металл браслета на его запястье казался не тяжёлым, а... уверенным. Как рука на плече. Он шёл по коридору, и мысли его были в хаосе. Он только что узнал, что его судьба была переплетена с Чонином задолго до их встречи в университете. Он получил не просто защиту, а знак принадлежности. И он был в объятиях человека, которого должен был бояться больше всего на свете. Но страх куда-то ушёл. Осталось лишь смутное, тревожное, но неотвратимое чувство правильности. Как будто пазл, который он всю жизнь пытался собрать, наконец обрёл недостающий фрагмент. Опасный, тёмный, но идеально подходящий. У него не было пути назад. И, странным образом, он больше не хотел его искать.