Она играет, чтобы та смотрела.

А что было бы.. Если бы битва закончилась, но все прошло бы по другому? *** Солнце в Хоукинсе, кажется, светит иначе после того, как все закончилось. Оно не просто освещает улицы и торговый центр — оно освещает жизни, которые, наконец, смогли сделать передышку. Воздух больше не был густым от страха, а тишина не звенящей, а мирной. Команда — Майк, Лукас, Уилл, Дастин, Оди и Макс — вышли победителями, сохранив и свои жизни, и свой город, пусть и с неизгладимыми шрамами в памяти. Но сейчас им по шестнадцать, и мир требовал, чтобы они просто жили. Макс Мэйфилд нашла своё убежище на баскетбольной площадке. Паркет, скрип кроссовок, резкий свисток, ритмичный стук мяча об пол — всё это было громче, чем эхо недавнего прошлого. Здесь, в женской команде «Хоукинс Тайгерс», можно было думать только об одном: передаче, броске, защите. Она выкладывалась на тренировках до седьмого пота, её рыжие волосы, собранные в беспорядочный хвост, развевались за ней, как знамя. Баскетбол был её якорем в нормальной жизни, которой она так отчаянно пыталась достичь. Её самым постоянным болельщиком была Джейн Хоппер. С тех пор как Макс присоединилась к команде, Оди не пропустила ни одной игры. Она сидела на трибунах, обычно где-то сбоку, сжимая в руке пакетик с эго-вафлями, и её карие глаза внимательно следили за рыжей вспышкой на площадке. Их дружба, зародившаяся в огне общих битв, окрепла в тишине обычных дней. Они делали уроки вместе (Макс помогала Оди с историей и литературой, а Оди щедро делилась своими вафлями), смотрели плохие фильмы по телевизору в гостиной у Хопперов и часами болтали ни о чём. Они были лучшими подругами. Просто подругами. Хотя иногда, когда Оди улыбалась своей редкой, но такой светлой улыбкой, Макс чувствовала в груди странное, тёплое беспокойство. Настал день финала чемпионата штата. Напряжение витало в воздухе спортивного зала «Хоукинс Хай» густым, осязаемым облаком. Противником была сильная, жёсткая команда из Индианаполиса. Трибуны гудели, как улей. И в этот день Оди не стала прятаться на задних рядах, как и всегда. Она пришла одна из первых и заняла место прямо у самого бортика, на первом ряду, положив ладони на прохладный пластик сиденья перед собой. Она надела тёплую толстовку Хоппера и свои самые сосредоточенные глаза. *** Игра была настоящей битвой. Соперники не уступали ни в чём. Счёт шел ноздря в ноздрю: то «Тайгерс» вырывались вперёд на одно-два очка, то команда из Индианаполиса сравнивала или забирала лидерство. Макс играла, как одержимая. Она отдавала передачи, бросала с трёхочковой и врывалась в защиту, но счёт упрямо не желал склоняться в их пользу. Оставалась одна минута. Счёт был равным: 68:68. Мяч у соперниц. Тишина в зале была натянутой, как струна. Макс, покрытая потом, с коленями, гудящими от усталости, переводила дух, готовясь к последнему рывку. В её ушах стучало сердце, заглушая рёв трибун. Мысли путались: «Не могу проиграть, не могу подвести, нужно… нужно…» И в этот момент её взгляд машинально, по привычке, метнулся к трибунам. К тому месту, где всегда сидела Оди. И она увидела её. Оди встала с места. Она стояла, вцепившись пальцами в сетчатый забор, отделявший трибуны от площадки. Их глаза встретились. И Оди крикнула. Не просто подбадривающий возглас, а чёткое, ясное словосочетание, пробившееся сквозь гул зала прямо к Макс: — Ты сможешь! Одно слово. Простое. Но произнесённое с такой абсолютной, непоколебимой верой, что оно прозвучало для Макс как приказ и как обещание одновременно. В этом слове не было сомнений. Была лишь уверенность — та самая, что двигала камни и закрывала врата между мирами. Уверенность в ней. И что-то щёлкнуло. Паника, сомнения, усталость — всё отступило, унесённое этим единственным словосочетанием. Взгляд Макс стал острым, как лезвие. Она увидела, как защитник соперниц делает небрежную передачу. Макс рванулась с места, как пантера, перехватив мяч на полуслове. Зал взревел. Она помчалась к своей трёхочковой линии, игроки противника бросились её перекрывать. Но Макс уже не думала. Она чувствовала. Чувствовала паркет под ногами, вес мяча в руках, и жгучий взгляд Оди, прикованный к её спине. Она прыгнула. Тело, вымотанное до предела, совершило последнее, идеальное усилие. Мяч покинул её пальцы по высокой, плавной дуге. Время замедлилось. Всё затихло. Макс, приземлившись, уже не смотрела на кольцо. Она снова смотрела на Оди. На её широко открытые глаза, на её губы, сложенные в беззвучное «О». Свист. Мяч, не задев дужки, чисто провалился в сетку. Звонкий, сочный звук свиша прокатился по залу, а потом его затопила лавина оглушительного рёва. Сирена огласила конец игры. 71:68. Победа. Макса тут же сбили с ног набежавшие однокомандницы, её засыпали объятиями, похлопываниями по спине, криками восторга. Но сквозь этот водоворот она пробивалась к трибуне. К тому месту, где стояла Оди, всё ещё держась за сетку, с лицом, озарённым самой чистой, самой сияющей улыбкой, которую Макс когда-либо видела. Макс, запыхавшаяся, с сияющими глазами, подбежала к самому бортику. Их разделял лишь метр и низкий барьер. —Ты видела? — выдохнула Макс, её голос дрожал от адреналина. —Видела, — просто сказала Оди, кивая. Её глаза блестели. — Ты была… потрясающая. —Ты крикнула, — сказала Макс, перекрывая шум. — И я… я услышала. Оди улыбнулась ещё шире,чуть смущённо. —Я знала, что ты сможешь. Их разговор прервал тренер,позвавший Макс для награждения и фотографий. Они обменялись ещё одним долгим взглядом — быстрым, но полным бездонного понимания. —Иди, — сказала Оди тихо. — Я подожду. Как всегда. Церемония, поздравления, общие фото с кубком — всё это прошло для Макс как в тумане. Её мысли были там, за дверью раздевалки. Когда она наконец смогла ускользнуть, взяв свой спортивный рюкзак, в раздевалке уже никого не было. Она вышла в почти пустой теперь холл спорткомплекса, и её сердце на мгновение ёкнуло от страха — а вдруг Оди ушла? Но она не ушла. Оди сидела на низком подоконнике у выхода, освещённая закатным солнцем, пробивавшимся сквозь высокие окна. Она что-то рисовала в блокноте, но, увидев Макс, сразу же закрыла его. —Готово? — спросила Оди, спрыгнув на пол. —Да, — кивнула Макс. — Спасибо, что подождала. Они вышли на улицу. Вечер был тёплым и тихим. Дорога домой шла через пустырь и лесную тропинку — их обычный маршрут. Звенящая тишина игры сменилась уютной, комфортной тишиной между ними. Но сегодня она была иной. В ней что-то витало. Макс несла статуэтку лучшего игрока, неловко прижимая её к груди. Она снова и снова прокручивала в голове тот момент: крик Оди, полёт мяча, её сияющие глаза. —Знаешь, — наконец начала Макс, сбивая кроссовком камешек с тропинки. — Раньше… раньше, когда всё было плохо, я убегала. На скейте. Просто ехала куда глаза глядят, чтобы не чувствовать, не думать. Оди молча слушала,шагая рядом. —А сейчас… баскетбол. Это тоже как побег. Но другой. Там нужно думать, нужно быть здесь и сейчас. И это помогает. Она сделала паузу. —Но сегодня… в тот последний момент… я снова начала теряться. В голове был просто шум. Я почти уже не верила, что мы сможем. Макс остановилась,заставив остановиться и Оди. Они стояли после леса, в золотистом свете угасающего дня. Макс повернулась к подруге, сжимая статуэтку так, что пальцы побелели. —А потом я увидела тебя. И ты крикнула. И этот шум… он стих. Просто исчез. Как будто ты… как будто ты своей силой не мяч двигала, а просто убрала всё лишнее из моей головы. Оставила только уверенность. Она посмотрела прямо в карие глаза Оди,такие серьёзные и глубокие. —Я выиграла не сама, Оди. Я выиграла, потому что ты была там. Потому что ты верила в меня. И… — голос Макс дрогнул, но она не отводила взгляда. — И я поняла кое-что. Я прихожу на эти игры не просто чтобы играть. Я играю, чтобы ты смотрела. Чтобы после игры ты ждала меня вот так, на подоконнике. Чтобы мы шли домой вот так, вместе. Оди замерла. Она смотрела на Макс, и в её глазах мелькали знакомые Макс искорки — та самая концентрация, с которой она когда-то фокусировалась на банке с газировкой. Но сейчас они были направлены на неё саму. —Я тоже люблю смотреть, как ты играешь, — тихо, почти шёпотом призналась Оди. — Ты… ты как супергерой. Но без сил. Просто ты. Ты сильная, Макс. И красивая. Особенно когда улыбаешься после того, как забиваешь. Слова повисли в воздухе между ними, тёплые и смелые. Макс почувствовала, как по её щекам разливается жар. Она медленно поставила статуэтку на землю, освобождая руки. —Мне нравится, когда ты улыбаешься, — сказала Макс, делая шаг вперёд. Дистанция между ними сократилась до сантиметров. — Мне нравится, как ты жуёшь вафли, кончиком языка ловишь крошки. Мне нравится, как ты сосредоточенно рисуешь в своём блокноте. Мне нравится твоя тишина и твои редкие слова. Мне нравится ты, Оди. Не просто как подруга. Больше, чем подруга. Она боялась, что не найдёт нужных слов. Но, глядя в лицо Оди, увидев, как на её щеках проступает лёгкий румянец, как её губы чуть приоткрылись от удивления и чего-то ещё, Макс поняла, что слова уже не так важны. Оди молча подняла руку и очень осторожно, будто боясь спугнуть, прикоснулась кончиками пальцев к рыжей пряди волос, выбившейся из хвоста Макс. Потом её ладонь легла на щёку Макс. —Я тоже, — прошептала Оди. Её голос был твёрдым, ясным, как её крик на игре. — Мне тоже нравишься ты, Макс. Больше всего. И тогда Макс закрыла оставшееся между ними расстояние. Их губы встретились. Сначала это было робкое, невесомое прикосновение — воплощение вопроса и одновременно ответа. Губы Оди были мягче, чем представляла себе Макс, и слегка сладковатыми от эго-вафель. Мир вокруг — шелест вечерних листьев, последние лучи солнца, холодок металлического кубка у её ног — всё это растворилось, потеряло очертания и смысл. Макс почувствовала, как ладонь Оди на её щеке слегка дрогнула, а потом прижалась увереннее, тёплая и живая. Она сама, будто наконец отпустив поводья, ответила на поцелуй. Его нежность начала медленно таять, уступая место новому, глубокому чувству — жажде, признанию, облегчению. Макс приоткрыла губы, и Оди, словно поняв этот беззвучный призыв, ответила ей взаимностью. Это уже не был просто поцелуй. Это было падение и полёт одновременно. Макс одной рукой обвила шею Оди, впустив пальцы в её тёмные, короткие волосы. Другую она прижала к её спине, к толстовке Хоппера, чувствуя под тканью хрупкость плеч и биение сердца, совпадающее с ритмом её собственного. Оди втянула воздух через нос — тихий, прерывистый звук — и прижалась ещё ближе, её свободная рука нашла поясницу Макс и притянула её так, что между ними не осталось и проблеска света. Они дышали друг в друга, их дыхание, сбившееся от волнения и долгой пробежки, смешалось в тёплый, общий ритм. Макс почувствовала вкус Оди — вафли, чуть терпковатый чай, что-то неуловимо родное, то, что она бессознательно искала всё это время. Она слышала тихий стон, не зная, свой он или Оди, и этот звук зажёг в её животе тёплую, вибрирующую дрожь. Они целовались так долго, что вечер успел стать глубже, а тени — длиннее. Целовались, пока губы не стали слегка онемевшими и чувствительными от тысячи микроскопических прикосновений. Целовались, пока наконец не пришлось замедлиться, чтобы просто перевести дух, лоб прислонив ко лбу. Макс открыла глаза. Оди стояла так близко, что ресницы её почти сливались. Её карие глаза, всегда такие ясные и сосредоточенные, теперь были тёмными, расплывчатыми от эмоций, а губы — влажными и покрасневшими. —Вау, — выдохнула Оди, и её дыхание, тёплое и прерывистое, коснулось губ Макс. —Да, — согласилась Макс, и её голос прозвучал хрипло, непривычно для неё самой. Она не могла оторвать взгляда от Оди. От её разгоревшихся щёк, от тёмных зрачков, в которых теперь отражалось её собственное, растерянное и счастливое лицо. Оди провела большим пальцем по её щеке, смахивая несуществующую пылинку, а потом опустила руку, чтобы переплести свои пальцы с пальцами Макс. Их ладони сошлись — тёплые, со спортивными мозолями у Макс и умелыми, худыми у Оди — и сцепились в нерушимый замок. —Мы опоздаем, — прошептала Оди, но не сделала ни малейшего движения, чтобы идти. —Пусть ждут, — ответила Макс и снова коснулась её губ, на этот раз коротко, почти целомудренно, но с такой глубиной чувства, что у неё самой перехватило дыхание. Они шли домой, держась за руки, их пальцы были переплетены так крепко, словно боялись, что малейшее ослабление хватки разрушит хрупкое волшебство этого вечера. Статуэтка, поблёскивавшая в сумраке, Макс несла в другой руке. Она была тяжела и холодна, но это ощущение тонуло в тепле, которое излучала её ладонь, сжатая с ладонью Оди. Между ними больше не было тишины — её заполняло новое, звонкое понимание, которое не требовало слов. Иногда их плечи соприкасались, и Макс чувствовала, как по её спине пробегают искры. Иногда Оди украдкой смотрела на неё, и в её глазах светилась та же тихая, ошеломлённая радость. Когда показался дом Хопперов, освещённый уютным жёлтым светом в окнах, они замедлили шаг, не желая отпускать этот пузырь, в котором существовали только они вдвоём. —Зайдёшь? — сппросила Оди, и в её голосе слышалась надежда и тень неуверенности. — У нас есть вафли. И… мы можем досмотреть тот фильм. Макс улыбнулась,той самой улыбкой, которая, как сказала Оди, появлялась после точного броска. —Конечно, зайду, — сказала она. И, прежде чем подняться на крыльцо, на секунду остановилась, повернулась к Оди и поцеловала её ещё раз. Быстро, но уже с лёгкой, обретённой уверенностью. Поцелуй, который был уже не вопросом, а обещанием. Обещанием того, что «как всегда» теперь будет означать нечто совершенно новое, бесконечно более глубокое и светлое, чем они могли себе представить.