Маленькая глупая ложь

Шейн сидел на скамейке в раздевалке, упершись локтями в колени. Коньки были зашнурованы наполовину. Телефон неприятно утяжелял руку. В помещении повис запах пота и царила та самая острая атмосфера адреналина, как и обычно перед играми. Товарищи по команде суетились вокруг — слишком громко смеялись, дурачились, размахивая полотенцами под музыку, трубящую из чьих-то колонок. Все это было привычным, почти успокаивающим. И все же Шейн не сводил взгляда с телефона в руках. Лили: Еще одна неделя, Холландер. Постарайся не скучать слишком сильно. Уголок его рта дернулся сам по себе. Он оглянулся, инстинктивно проверяя нет ли кого-то рядом, чтобы посмотреть в экран, и сдвинул телефон к бедру. Джейн: Переживу. Три точки появились почти сразу. Лили: Врунишка Шейн тихо усмехнулся, немного расслабляя плечи. Это было легко. Всегда легко. Поддразнивание, глупые фразочки, знакомый ритм — Илья встраивался в его день, как будто всегда там был. Лили: Я дам тебе то, что ты хочешь. Три раза. Жар медленно поднялся к шее, такой неловкий и предательский. Шейн сглотнул и чуть поерзал на скамье, слишком остро ощущая реакцию собственного тела на слова с экрана. Джейн: Ты говоришь так каждый раз. Лили: И каждый раз тебе нравится. Шейн поджал губы, не спеша отвечать. Да, нравилось. Нравилось знать весь сценарий наизусть — то, как Илья мог заставить его сердце биться чаще одним предложением, как предсказуемо это было. Предсказуемо. Слово почему-то неприятно застряло в голове. Джейн: В этот раз я смогу тебя удивить. Пауза вышла длиннее обычного. Шейн представил Розанова где-то далеко — уже одетого, ухмыляющегося в телефон с этим самодовольным, знающим видом, что он на два шага впереди. Лили: Да ну. Расскажи-ка. Шейн выдохнул, и в груди защекотало. Обычно он не заходил так далеко. Илья всегда вел: безрассудный, громкий, не стесняющийся своих желаний. Шейн следовал за ним. Так было всегда. Джейн: Я кое-чему научился. На этот раз ответ был мгновенный. Лили: Если я выиграю на следующей неделе, хочу увидеть. Шейн улыбнулся уже мягко. Ему нравилась эта мысль. Нравилось, что Илья по-прежнему хочет его, что интерес никуда не делся. Джейн: Если я выиграю, ты позволишь мне показать. Три точки появились, потом пропали и снова возникли. Лили: Договорились. И где это ты чему-то научился, Холландер? Вопрос был обыденным, почти невинным. Просто любопытство. И все же Шейн замер над экраном. Первым порывом было сказать честно, потому что правда всегда была самым простым вариантом. Только очень скучным и предсказуемым. Порно. Одинокие ночи. Телефон, наклоненный под нужным углом, звук почти на минимуме. Поиски чего-то «нового», которое на деле ничем не отличалось от старого. Чужие тела, чужие движения — то, что он делал только с одним человеком, потому что его жизнь не оставляла места для экспериментов. Он начал печатать. Я смотрел видео… Затем остановился. Пальцы замерли над экраном. Он уже слышал смех Ильи. Теплый, но поддразнивающий. Ну конечно. Господи, ты такой скучный, Холландер. Илья жил новым опытом. У него были истории, тусовки — жизнь, в которой не приходилось выкраивать редкие ночи в отелях. Он легко флиртовал, легко увлекался, наверняка делал вещи, о которых Шейн даже не задумывался. А Шейн? Шейн спал с Ильей несколько раз в год, а остальное время смотрел порнушку один дома. Признаться в этом означало открыться и вручить Илье что-то маленькое и незначительное: Вот он я. Незаконченное сообщение повисло напряжением. Недолго думая, Шейн стер текст. Пустая строка смотрела в ответ, слишком свободная и манящая. Он просто хотел — хоть раз в жизни! — показаться другим. Интересным. Не таким привязанным. Не таким… собой. Пальцы двинулись раньше, чем он успел передумать. Джейн: У парня, с которым переспал. Сообщение отправлено. Сердце тут же ухнуло вниз. Шейн уставился на экран. Его дыхание сбилось. Такая маленькая ложь и такой сильный подтекст. Это было не про секс, а про опыт, про выбор, про версию Шейна, существующую отдельно от Ильи. Три точки появились. Исчезли. Возникли снова. Шейн сглотнул. Он снова заметил раздевалку — шум, движение, жизнь вокруг, — пока между ними на экране что-то ломалось. Тишина затянулась. Минута. Десять минут. Шейн смотрел на экран, как будто тот мог ожить, если он будет буравить его взглядом. Три точки появились раз, затем снова и исчезли. Появились снова, задержались. Исчезли окончательно. Ничего. Что-то, очевидно, пошло не так. Илья никогда так долго не молчал. Он был быстрым во всём — в словах, в действиях, в реакциях. Даже когда дразнил, когда играл в игры, всегда отвечал. Всегда реагировал. Шейн сглотнул и заблокировал телефон, заставляя себя дышать, несмотря на напряжение в груди. Несколько минут мысль о неотвеченных сообщениях все еще крутилась в голове. Затем игра началась. Сначала было трудно. Он терял концентрацию, мысленно возвращаясь к сообщениям — к той лжи, что возникла между ними заряженным пистолетом. Но хоккей всегда спасал. Этот бешеный ритм — лед, скорость, дыхание — помог отпустить все лишнее. Ко второму периоду он нащупал этот ритм. К третьему — летал. Он забил сначала, выйдя один на один, а потом ещё раз, с добивания, почти не задумываясь. Тело работало само, на автомате — годы тренировок и повторений делали своё. Когда прозвучала финальная сирена, счёт был в их пользу. Команда праздновала вокруг него, шумно, тяжело дыша, пьяная от победы. И все это было бы идеально. Почти. Кроме того, что на его телефоне не было ни одного уведомления. Ни одного пропущенного сообщения или звонка. Никакого Ильи. Тишина следовала за ним до дома. Шейн принял душ, съел что-то, даже не почувствовав вкуса, и растянулся на диване, включив телевизор чисто для фона. Он щелкал каналы, пока экран не заняли спортивные обзоры — скорее по привычке, чем осознанно. И затем увидел это. Повтор игры Розанова. Счет был отвратительный, поражение — еще хуже. Повторы шли один за другим: промах, потеря, перепалка с соперником, затем резкая и бессмысленная драка.  Ни голов, ни плюсов. Чистая злость. Илья выглядел, будто был... не в себе. Что-то в груди у Шейна отпустило. Ну конечно. Просто плохой вечер. Очень плохой. Это объясняло молчание и неотвеченные сообщения. Розанов его не игнорировал — его просто понесло. Он всегда так реагировал, когда что-то шло не так: загорался мгновенно, сжигал всё вокруг и не оставлял ничего нетронутым. Шейн медленно выдохнул. Облегчение смешалось с чувством вины. Ты всегда все усложняешь, подумал он про себя. У Розанова были дела поважнее, чем глупые сообщения. Всегда. К тому моменту, как Шейн лёг спать, тревога притупилась. Тело было выжато, руки и ноги тяжёлыми после игры, мысли наконец начали замедляться. Он уснул быстрее обычного, забыв телефон на тумбочке. Утром солнечный свет заливал пол в спальне. Его телефон был разряжен. Обычное дело. Необычным оно стало тогда, когда он поставил его на зарядку после завтрака, и экран наконец загорелся. Экран наполнила лавина уведомлений. Сообщения. Пропущенные звонки. Его желудок сжался. На один ужасный миг ему показалось, что случилось что-то необратимое. Авария. Драка, зашедшая слишком далеко. Он никогда не видел столько сообщений от Ильи одним разом. Никогда — пропущенных звонков. Два. Пульс ускорился, когда он открыл чат. Временные метки тянулись через всю ночь, неровно и вразнобой. Английский был… странный. Более ломаный, чем обычно. Менее осторожный. Как будто Розанов печатал слишком быстро или вообще не задумывался. Лили: Кто он Ты его давно знаешь Он безопасный Ты не боишься он будет говорить Шейн недоуменно нахмурился.  Потом следующие сообщения. Лили: Ты трахаешься с ним или только целуешься Наверное трахаешься Ты же чему-то научился Шейн почувствовал, как во рту пересохло. Лили: У него большой член Хорошо было Он смотрел на слова, пытаясь собрать их воедино. Сердце бешено колотилось. Вопросы продолжали сыпаться — один за другим, беспокойные, навязчивые, какие-то… другие. Потом пропущенные звонки. И после них… Лили: Почему не отвечаешь Ты сейчас с ним Вы трахаетесь сейчас, Холландер??? Шейна бросило в жар — смесь нервов и чего-то более тёмного. Все это слишком. Слишком много. Розанов никогда раньше не задавал ему таких вопросов, никогда не звучал таким рассеянным, таким напряженным. И все же это не то чтобы было ревностью. Скорее поддразниванием или грязным трепом. Тем, что размывало границы фантазий. Илья, возможно, был пьян и зол на адреналине после поражения и драки. Шейн сглотнул. Проблема была во лжи. Он сказал её один раз — на эмоциях, — и теперь у неё появились зубы. Чтобы она жила дальше, нужны были новые слои. И от одной этой мысли желудок сводило. Он всегда ненавидел врать. Его жизнь была и так переполнена полуправдами и секретами, тщательно контролируемыми и выматывающими. Ему не нужна была еще одна ложь. Особенно между ним и Розановым. Но сказать правду сейчас? Еще хуже. Как будто вскрыть себя и признать, что он все это придумал, чтобы хоть раз показаться интересным. Что он жалок. Блядь. Вот почему он это ненавидел. Любой вариант был унизительным. Пальцы зависли над клавиатурой, пока он пытался выровнять дыхание. Когда он всё же начал печатать, он выбрал знакомый тон — легкий, дразнящий, лишенный конкретики.  Джейн: Расслабься. Он нормальный. Пауза. Потом он продолжил, добавляя легкий полутон игривости. Джейн: Он никому не расскажет. Такой же секрет, как и у меня. Это даже не было полной ложью. Если этого мужчины не существовало, то он уж точно никому ничего не рассказывал. Джейн: Не знаю, чей больше. Но у него… толстый. Когда Шейн отправил сообщение, грудь сжало, а низ живота скрутило горячим узлом. Это было неправильно. Глупо. И всё же, как бы ни было тревожно, срабатывало. Джейн: Ничего не было вчера. Я был выжат. Честно, не выдержал бы. Он слишком выносливый. Он уставился на экран. Сердце колотилось так, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Он понятия не имел, что наделал. Сначала накрыла вина, резкая и мгновенная, но помимо этого было что-то еще. Что-то, за что он себя ненавидел. Удовлетворение. Розанов никогда не задавал ему так много вопросов. Никогда не звонил. Никогда не звучал таким заинтересованным, вовлеченным, беспокойным. Он был… интересным. Желанным. От этого в груди заныло. Боже, ты жалкий, подумал он про себя, даже когда внутри разлилось предательское тепло. Он нуждался в этом. Нуждался в доказательстве, что он всё ещё способен выбить Илью из равновесия. Он ненавидел себя за это. Илья прочитал сообщения. Две галочки возникли рядом тихо и бесповоротно. И никакого ответа. Дни шли. Шесть дней. Когда Розанов наконец написал снова, тон был уже другим. Лили: Где увидимся после игры сегодня. Коротко, сухо, отстраненно. Пальцы у Шейна словно одеревенели, когда он печатал ответ. Джейн: У меня. Сообщение ушло. Ответа не последовало. Воздух казался тяжелее обычного. Он убеждал себя, что все это нервы перед игрой. Важный матч. Принципиальный соперник. Шанс продлить победную серию против «Бостон Райдерс», которая и так тянулась уже на три игры дольше, чем кто-либо ожидал. И все же его руки слегка дрожали, когда он заматывал запястья. Они наконец увидят друг друга. И этого должно быть достаточно, чтобы он почувствовал опору, даже радость. Но вместо этого он ощутил укол тревожности в животе. Потому что теперь между ними была ложь. Глупая, импульсивная ложь, которая обернулась чем-то, за чем он едва мог уследить. Он приукрасил себя. Дал Илье повод для фантазий — опыт, уверенность, какую-то версию себя, которой не существовало за пределами нескольких безрассудных сообщений. А если он будет ждать чего-то, что он не сможет ему дать? Мысль больно ударила в голову. Шейн закрыл глаза и выдохнул через нос. Легко шлепнул себя по щеке — не больно, скорее просто чтобы прийти в себя. Соберись. Игра была важная. Всегда важная. Монреалю нужна победа. Они не проигрывали Бостону три встречи подряд, и сегодня могли превратить это в рекорд. Команде нужен капитан. Здесь и сейчас. Шейн выпрямился, размял плечи и загнал тревогу куда поглубже. Раздевалка постепенно наполнялась гулом: подтягивались игроки, смех смешивался с нервным напряжением, по полу стучали коньки. Когда пришло время, Шейн встал и прочистил горло. Он никогда не был выдающимся или харизматичным оратором. Но за годы научился вести команду по-своему — спокойно, прямо и без пустых слов. — Мы уже это проходили, — решительно сказал он. — Они будут лезть, будут давить с первых минут. Держим дисциплину. Доверяем друг другу. Играем в свою игру — И ВЫИГРЫВАЕМ. Речь явно не разлетится на цитаты, но этого достаточно. Они вышли на лёд. «Белл центр» ожил. Монреаль всегда шумел, но такие матчи с принципиальным соперником ощущались особенными. Трибуны взревели, когда «Вояжеры» появились на льду. Красные свитера мелькали на фоне белого льда, а гул отдавался в груди Шейна, как второй пульс. Все было знакомо. Все, кроме Розанова. Во время раскатки Шейн скользнул взглядом по льду, даже не осознавая, что делает это намеренно. Он нашёл Илью сразу, как и всегда. Тот выглядел иначе. Не внешне. Всё то же мощное телосложение, широкие плечи — невозможно не узнать даже издалека. Но осанка стала жёстче, собраннее. Весь фокус был обращён внутрь, лицо — напряжённое, почти холодное. Ни улыбки. Ни взгляда на Шейна. Ни дразнящего подмигивания или демонстративной растяжки, направленной на то, чтобы привлечь его внимание. Это отсутствие ударило сильнее, чем что-либо другое. Когда они встали на точку для стартового вбрасывания, Шейн снова это почувствовал — тихое, неприятное напряжение между ними. Он сместил вес, чувствуя быстро бьющееся сердце, и наклонился ближе. — Удачи, — произнес он. Слова прозвучали неловко, будто застряли на языке. Он и сам не до конца понимал, зачем это сказал. Розанов не одарил его даже взглядом. — Тебе пригодится, — ответил он. Голос был ровным, почти отстраненным. И эта фраза была как будто бы совсем не про хоккей. Шайба упала. С первых минут стало ясно: легкой игры ждать не стоит. Бостон вышел злым и настырным: они жестко прессинговали, не давали пространства, не позволяли перевести дыхание. Шейн играл хорошо — он это чувствовал. Пасы шли точно, позиция была выверенной. Но каждый раз, когда казалось, что появляется шанс, он тут же исчезал. И в центре всего этого был Розанов. Он был повсюду. Более быстрый, чем Шейн помнил. Более сильный. Его удары отдавались эхом по арене, катание было резким и выверенным. Ни одного лишнего движения. Ни улыбки. Ни слова. Он охотился. Это сбивало с толку. Розанов всегда играл жестко, но сегодня это было… глубже. Как будто он играл, чтобы что-то доказать. Каждое движение было заточено до предела. Когда влетела первая шайба — его шайба, — у Шейна неприятно сжался живот. Вторая не заставила себя ждать. Затем третья. Хет-трик. Каждый раз взгляд Ильи находил Шейна на льду. Задерживался. Ждал. Чего именно, Шейн не знал. Финальная сирена прозвучала при поражении «Монреаля» на домашнем льду, и трибуны притихли так, что это казалось почти нереальным. Шейн несколько секунд просто стоял, тяжело дыша. Пот остывал на коже. Ужасный вечер. Он заставил себя двинуться, поехал вместе с командой к скамейке, хлопал по плечам, где мог, бросал тихие слова поддержки. У самого тоннеля он заметил одного из новичков с опущенными плечами и стеклянным взглядом. Его первый сезон. Парень был сложен как танк, но все еще нес груз неопытности, все еще учился тому, что хоккей может не только давать, но и забирать. Шейн остановился и сжал его плечо. — Эй, — сказал он мягко. — Так бывает. Одна игра не определяет тебя. Новичок кивнул и тяжело сглотнул. Шейн наклонился и легко стукнул своим шлемом о его — маленький, знакомый жест. Он попытался улыбнуться. Парень едва улыбнулся в ответ, но повторил движение, на секунду прижавшись шлемом в ответ, прежде чем уехать дальше. Этого было достаточно. Шейн пошёл за командой в тоннель. Тяжесть поражения медленно оседала в костях. В раздевалке после игры стояла та самая вымученная тишина. Никто не звал выпить, никто не шутил. Никому не хотелось показываться в городе после поражения от главного соперника у себя на льду. Поэтому он поехал домой. Ночь тянулась. Он стоял под душем, пока горячая вода била по плечам, окрашивая кожу в розовый. Затем заказал еды больше из привычки, нежели от реального голода, и едва коснулся ее. Настала полночь. Шейн не получил ни сообщения от Розанова, ни даже знака, что тот в пути. И сам не писал. Именно переписка и втянула его во все это. Любой тревожный виток всегда начинался одинаково — с пальцев, зависших над экраном. Он убеждал себя, что не ложится спать, потому что все еще на взводе после поражения. Потому что голова отказывается выключаться. Не потому что ждал. Чтобы доказать это — конечно, самому себе, а не кому-либо, — он начал убираться. Снял постельное белье и снова застелил, приглаживая простынь, пока она не стала идеально ровной. Разгрузил посудомойку, переложил подушки на диване, поправил рамки с фотографиями, которые и без того висели ровно. Потом добрался до шкафа и переложил одежду по цветам, а не по типу, методично двигая вешалки вдоль штанги. Он как раз отделял синие вещи от черных, когда телефон завибрировал. Шейн замер. Он сразу же вытащил его из кармана, чувствуя, как сердце глухо бьется о ребра. Лили: Я здесь. Облегчение было резким, даже чуть болезненным. Но путь наверх был тихим. Мучительным. Розанов шел за ним с напряженными плечами и сжатой челюстью. Он не был спокойным — он сдерживался, будто внутри него что-то было туго закручено и готово сорваться. Он говорил меньше обычного, отвечал односложно, смотрел прямо перед собой, словно окружающего мира не существовало. Тишина давила Шейну на грудь, плотная и удушающая. Лучше бы он кричал. Поездка в лифте казалась бесконечной, слишком медленной, слишком напряженной. Когда они наконец добрались до пентхауса, тишина вошла вместе с ними. Дверь закрылась за спиной мягким щелчком — слишком громким в этой пустоте. Шейн не знал, как иметь дело с таким Ильей — таким замкнутым, молчаливым, чужим и опасным. Поэтому он сделал единственное, что всегда казалось легким. Он шагнул вперед и поцеловал его. Сначала Илья никак не отреагировал. Пауза растянулась ровно настолько, чтобы в груди Шейна вспыхнуло сомнение и он успел подумать, не отстраниться ли. А затем руки Розанова резко легли ему на талию, пальцы впились, притягивая так сильно, что это выбило воздух из легких Шейна. Поцелуй стал грубее. Не осторожным. Не мягким. Голодным и жадным — рты сталкивались, зубы скользили, дыхание сбивалось. Розанов целовал так, будто умирал с голоду, будто внутри него полыхал огонь, который не мог найти выхода. В этом была ярость — сдержанная и контролируемая, но явная. Она прожигала Шейна насквозь. Сегодня все было иначе. Глубже. Темнее. И все же хотя бы эта часть была знакомой. Шейн подался ближе, цепляясь за это ощущение. Его руки скользнули по груди Ильи, пальцы сжали ткань, ладони уперлись в твердые мышцы. Эта ощутимая физическая реальность быстро заземлила Шейна. Что-то настоящее и привычное. Человек, которого он знал. Поцелуй прервался лишь затем, чтобы Шейн провёл губами по линии челюсти Розанова, к шее, задержался там теплыми губами на коже. Он потянул за рубашку, ладони разошлись по груди, запоминая каждый изгиб. Вот это он умел. Сквозь отчаяние пробивался покой. Привычка удерживала. Не задумываясь, Шейн опустился на колени. Илья резко вдохнул. Пальцы Шейна двигались уверенно и привычно — пуговицы, молния, джинсы приспущены ровно настолько, насколько нужно. Он не колебался и не спрашивал — так было всегда. Он сразу наклонился вперёд, принимая Илью в рот с той же уверенностью и намерением. Руки Розанова тут же собственнически зарылись ему в волосы — пальцы расправились, переплелись. Шейн принял этот вес, эту наполненность, то, как Илья отреагировал почти мгновенно — его тело напряглось, а дыхание сбилось. Реакция такая же, как и всегда. Шейн почувствовал удовлетворение и гордость внизу живота. Он двигался целенаправленно, сначала медленно, затем более решительно, втягивая глубже, позволяя губам и языку делать то, чему они давно научились. Руки подключились — спокойные, отработанные, поддерживая ритм, который он знал наизусть: вот так именно нравилось Илье. Но сегодня этого было недостаточно. Шейн пошел дальше.  Он брал глубже, чем обычно, быстрее, решительнее, пытаясь довести движения до идеала. Стараясь дать больше. Быть чем-то большим. Он хотел стереть дистанцию между ними, пытался доказать что-то, чего сам не до конца понимал. Он принял Илью настолько глубоко, насколько мог, игнорируя жжение в горле и резь в глазах. Слёзы выступили сами собой, ресницы намокли, пока он заставлял себя расслабиться, идти дальше. Хватка Розанова в его волосах стала болезненной. Шейн не остановился. Он продирался сквозь это ощущение. Это должно было сработать. Но вместо того чтобы податься вперёд и взять то, что Шейн предлагал, Илья резко дёрнул его назад. Шейн закашлялся, когда его оттащили. Воздух рванул обратно в легкие. Он уперся руками в пол, пока слюна вытекала на подбородок, грудь ходила ходуном, горло жгло. Кожа головы ныла там, где Илья сжал слишком сильно. Он поднял глаза. И похолодел от выражения на лице Ильи. Шок. Раздражение. Что-то еще, что Шейн не мог распознать. Что-то болезненное. Шейн пытался заговорить, но его горло горело и он не мог найти подходящих слов. Резкий голос Розанова прервал тишину. — Где ты этому научился? — спросил он. Без подразнивания, юмора или тепла. Гневно, жестко, требовательно. — Это от того, что ты ему отсасывал? Слова ударили, как пощечина. Шейн застыл на коленях и вдруг слишком отчётливо ощутил себя. Уязвимым, но не телом, это было бы глупо после всего, что между ними было. На каком-то более глубинном уровне. Так, как будто его видели насквозь. Ему понадобилось время, чтобы подобрать слова. Но в итоге он звучал хрипло и спутанно. — Что? — сказал Шейн. — О чем ты, черт возьми, говоришь? Илья раздраженно выдохнул и закатил глаза, будто Шейн намеренно прикидывался тупым. — Номер 77, — сказал он, будто это все объясняло. — Это он. Парень, которому ты позволяешь себя трахнуть? От того, как он это сказал — резко, пренебрежительно, будто выплевывая слова — у Шейна закружилась голова. — Что? Нет! — тут же выпалил Шейн. — Он не… Розанов перебил его. — Да, он, — твердо сказал он. — Ты сказал, что у него такой же секрет, как у тебя. Ты бы не стал трахаться со случайным парнем в баре или клубе. Ты слишком боишься, — его губы дернулись. — Тебе нужно время. Кто-то, кто подает знаки. Кому ты доверяешь. Кто-то, кто так же пострадает, если секрет выйдет наружу. Шейн ошеломленно посмотрел на него. — Кто-то вроде меня, — продолжил Илья. — Кто-то вроде него. От каждого слова у Шейна еще больше кружилась голова. Это все полный бред сумасшедшего. И все же в этом была пугающая логика человека, который долго наблюдал за тобой. Шейн наконец поднялся, вытирая рот тыльной стороной ладони, разглаживая одежду, будто это могло приземлить его. Розанов все еще говорил, все еще ходил по комнате, и взгляд Шейна сам собой скользнул вниз. Розанов все еще был возбужден. Абсурдность ситуации накрыла его с головой. Он тяжело выдохнул, усталый и перегруженный. — Если не собираешься мне дать… — он махнул рукой. — Тогда убери его. Илья резко остановился. Раздражение вспыхнуло на его лице. — Ты уходишь от разговора, — огрызнулся он. — Это просто член. Который ты сосал годами. Тем не менее он грубо заправил его обратно в джинсы, дергано застегивая молнию и пуговицу. Он все еще был без рубашки, широкий, золотистый в свете пентхауса, злой и абсолютно неуместный в гостиной Шейна. Как будто Адонис пришел не трахаться, а устраивать допрос. Шейн раздраженно фыркнул и упал на диван, упершись локтями в колени и зарывшись пальцами в волосы. — Я не ухожу, — напряженно ответил он. — Ты просто… не прав. Это не он. — Конечно, ты так скажешь, — тут же парировал Илья. — Ты защищаешь его секрет, как и мой. Это единственное нормальное объяснение. Он резко повернулся, прищурившись. — И я видел, как ты пошел за ним после игры. Сразу же. Ты утешал его, будто он сахарный. Шейн моргнул. — Я утешал его, потому что он молодой. — Молодой, — язвительно повторил Илья. — Но огромный, да? Твой типаж, — он склонил голову на бок. — Он выше меня? Шейн резко поднял голову. — Какая вообще разница? Его терпение наконец лопнуло. — Это всё не имеет значения. И то, что ты считаешь это единственным вариантом, говорит только об одном: ты знаешь меня гораздо хуже, чем думаешь. Розанов хмыкнул. — Я знаю тебя. И тут его понесло. Слова посыпались быстро, английский звучал резко и странно под напором эмоций. — Ты никогда не спал с мужчиной до меня. И после меня, — сказал он. — До этого момента. Потому что ты боишься. Не хочешь, чтобы тебя поймали. Потому что твоя мать хочет, чтобы ты был идеальным, — он размахивал руками. — Потому что у тебя нет времени. С твоей диетой, тренировками, рекламами, интервью — все спланировано. Ты методичен. Тревожен. Не подпускаешь людей близко. Он ходил по комнате раздраженно и хаотично. — Ты не рискуешь жизнью, которую так старательно строил, — продолжил он. — Так что этот парень… Заслужил твое доверие. Достаточно сильно, чтобы ты решил рискнуть. Он резко остановился. Его грудь вздымалась. Шейн все еще сидел на месте, не двигаясь и смотря на него. Три мысли озарили его одновременно. Он никогда не слышал, чтобы Розанов говорил так много без остановки. Розанов знал его — действительно знал — гораздо лучше, чем Шейн когда-либо позволял себе поверить. И Розанов... ревновал? Это осознание кружило голову. Казалось нереальным. Невозможным. Мысли путались, сердце колотилось. Его глупая ложь рассыпалась под весом всего, что говорил Илья. И сквозь этот туман вырвался только один вопрос. — Почему тебе не все равно? — тихо спросил он. Шейн наблюдал за ним. Не просто смотрел — наблюдал. Впитывал каждую деталь, как всегда делал, когда Розанов переставал быть шумным, безрассудным, резким. Пауза в дыхании. Напряжение в челюсти, будто он сжимал слова, которые не хотел произносить. Быстрый ранимый блеск в глазах, но затем снова жесткость.  Розанов не ответил сразу же. Впервые за все время, что Шейн знал его, Илья казался… потерянным. Губы приоткрылись, словно что-то хотело вырваться само, но ничего не вышло. Взгляд скользнул к рукам Шейна, к груди, потом снова к лицу, как будто он искал что-то привычное и не находил там, где ожидал. Мысль в голове Шейна щелкнула с пугающей ясностью. Он выглядел как ревнивый парень. Что было совершенно абсурдно. Илья Розанов не ревновал, не раскидывался претензиями, не делился ожиданиями или чувствами, которые нужно называть. Он едва справлялся с постоянством. И Шейн не был его парнем. Даже близко. И все же. Как-то ведь они оказались в этой точке. Тишина растянулась, плотная и напряженная, наполняя комнату до тесноты. Наконец Илья заговорил снова, но это был не ответ на тот болезненный вопрос, что повис между ними. — А ты бы не ревновал? Шейн нахмурился. Растерянность перетекла в раздражение. — Ты постоянно спишь с другими людьми, — сказал он ровно, хотя внутри все дрожало. — И я никогда тебя об этом не спрашивал. Илья резко выдохнул. Плечи опустились, будто он держал их поднятыми из чистого упрямства. Он рухнул на диван рядом с Шейном небрежно, но без расслабленности. Ноги вытянуты, голова откинута на подушку, глаза на потолке. Когда он заговорил снова, его голос все еще был громкий, но не такой резкий. Измученный, усталый. — Я сплю с девушками, — сказал он, — а не с другими парнями. Шейн повернулся к нему. — Ты спал с сыном своего тренера. Илья резко фыркнул. — Десять лет назад, — парировал он. — С тех пор к нему не прикасался. — Ну, — надавил Шейн, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее по причинам, которые он толком не понимал. — Мог бы. В чём разница? Он сам не знал, в чем суть вопроса. Только знал, что нуждался в ответе, как в воздухе, нуждался в чем-то, что объяснит это мучительное, ноющее ощущение в груди. Розанов провел ладонью по лицу, по-прежнему глядя в потолок, будто там были все ответы, которые он не хотел давать. — Мы делаем это друг с другом, — сказал он наконец. — Мы трахаемся. Получаем, что хотим. Храним секрет. Это… — он оборвал себя, сжимая челюсть. — Это наше. Глаза Шейна расширились. Сердце чуть не выскочило из груди на слове «наше», будто его окликнули по имени. Оно зазвенело в голове, повторяясь снова и снова, пока всё остальное не поплыло. Илья был слишком погружен в собственное раздражение, чтобы заметить это. Он не видел, как Шейн замер, как перехватило его дыхание, как тело отреагировало так, будто он подтвердил что-то важное. — Наше? — мягко повторил Шейн. Он все еще прокручивал слова в голове, почти смакуя, когда Розанов снова не верно уловил его тон. Он резко сел. Раздражение вспыхнуло с новой силой. — Больше нет. Что-то внутри Шейна оборвалось. Он должен остановить это. Прямо сейчас. Рассмеяться, признаться, что соврал, свести все к нелепой шутке — а потом, как всегда, оказаться в постели и сделать вид, что ничего не изменилось. Но он видел это. В осанке Ильи. В напряженной линии рта. В том, как в глазах горело что-то пугающе близкое к утрате. Что-то вот-вот сломается. Нужен лишь один толчок. Вопреки всем инстинктам, которые защищали Шейна всю жизнь, и привычке быть разумным, осторожным, не раскачивать лодку, он подался вперед. — Ну, — сказал он легко, чувствуя, как слова странно и сильно ложатся на язык, — приятно иметь кого-то постоянного. Фраза отозвалась эхом — тем самым, как-то давно брошенным Ильей о женщинах, тогда легко и небрежно. Сейчас она сработала как спичка. Шейн поймал тот самый миг, когда все вспыхнуло. Глаза Ильи загорелись. Жар вспыхнул в них так резко, что это пугало. Он подался вперед, мгновенно сокращая расстояние между ними. — Постоянного? — его смех был коротким, без тени юмора. — То есть это не на одну ночь. Шейн пожал плечами. Этого хватило. Илья двинулся ближе — слишком близко — врываясь в пространство Шейна, касаясь дыханием его лица. Его голос стал ниже. Не громче, но тяжелее. Каждое слово впивалось в кожу Шейна. — Он хорош? — спросил Илья. Шейн сглотнул, чувствуя, как повышается пульс. — С таким членом, — сказал он, не удержавшись от поддразнивания, — ему и стараться сильно не нужно. Эффект от этих слов был незамедлительный. Илья двинулся вперед, пока Шейн не оказался прижат к спинке дивана. Подушка прогнулась под весом его тела. Одно колено встало между ног Шейна, когда он крепко схватил его за оба запястья, притягивая ближе. Тело Шейна отреагировало раньше головы — мышечная память, чистый инстинкт. Он раздвинул ноги и обвел вокруг бедер Ильи, будто делал это сотни раз. Потому что так и было. Воздух между ними потрескивал от жара и от чего-то пугающе близкого к правде. Шейн лежал под Ильей, и его сердце колотилось так сильно, словно могло оставить синяк внутри, болезненно осознавая, что он не сможет исправить то, что уже натворил. Не сейчас. Может, вообще никогда. Глаза Ильи пылали яростью — другого слова и не подберешь, но мелькнуло и что-то другое. Слишком быстро, чтобы Шейн мог уловить. Желание. Раздражение. Собственничество. Что-то острое. Что-то ранимое. Он медленно обвел взглядом лицо Шейна, скользнув ниже, будто ища ответ, который Шейн не хотел давать, будто ища доказательство тому, чего боялся больше всего. Потом Розанов опустил голову.  Он уткнулся лицом в изгиб шеи и вдохнул глубоко, намеренно, словно пытался отпечатать его в памяти. Не просто запах — все. Пальцы Шейна бессильно сжались на диване. По спине прошла дрожь. Это было интимно не только на физическом уровне. Он словно присваивал его. Илья задержался так слишком долго. Потом его губы коснулись шеи Шейна. Раз. Еще раз. Нажим усилился — ровно настолько, чтобы Шейн ахнул, не успев сдержаться. Илья тут же повторил, медленнее, губы задержались, зубы едва задели кожу, обещая больше, но не давая. Ответ Шейна был легче и выразительнее. Тело выгнулось под ним само. — Блядь, — выдохнул Шейн, смущенный собственным желанием, но уже не способный этому сопротивляться. Розанов двинулся между его ног резче, сокращая последнее расстояние. Их тела прижались друг другу, так идеально и горячо, что дыхание Шейна сбилось. Трение невозможно было игнорировать. Любое движение рассыпало искры, заставляло ныть в местах, о которых он не хотел думать.  Он двигался инстинктивно, беспокойно, отчаянно, не в силах лежать неподвижно под весом Ильи. Розанов поднял голову снова. Взгляд стал темнее. — Ты так же звучишь с ним? — тихо спросил он. Шейн выдохнул. — Нет. Руки Ильи скользнули по его ногам, твердо и неумолимо, пока не оказались на бедрах. Пальцы впились, удерживая, раскрывая его намеренно. Собственнически. Он наклонился, почти касаясь уха Шейна. Его голос был низким и грубым: — Он держит тебя вот так? — Нет, — на выдохе ответил Шейн. Илья медленно вдохнул, как будто что-то внутри него наконец встало на свои места. Он сдернул футболку Шейна через голову, быстро и без церемоний, и снова наклонился. Его горячие губы и язык заскользили по груди Шейна медленно и намеренно, останавливаясь в особенно чувствительных местах. Из Шейна вырвался резкий звук, который он уже был не в силах сдерживать. Голова откинулась назад, ощущения накатывали волнами. Кожа была слишком чувствительной, и мысли рассыпались окончательно. — Блять, Розанов… Илья сместился, повторяя похожие движения с другой стороны, с мучительной терпеливостью, запоминая каждую реакцию, каждый вдох. Потом он остановился и снова посмотрел на Шейна — пристально, почти пугающе. — Он знает? — спросил он. — Знает о твоих чувствительных местах? Шейн не смог ответить. Лишь беспомощно покачал головой. Что-то изменилось в лице Ильи. Не триумф. Не удовлетворение. Что-то… мягкое. Но быстрое, чтобы поймать. Он наклонился к нему, прижимаясь лбом ко лбу Шейна на секунду. Пробормотал что-то на русском низко, тихо и неразборчиво, но этот звук ощущался как прикосновение. Мягкое. Почти полюбовное. — Что? — прошептал Шейн. Розанов не ответил. Вместо этого поцеловал его. Тот поцелуй отличался от других. Все еще хаотичный, голодный, полный прикосновений языком и жара, но глубже. Медленнее. Как будто пытался не просто поцеловать Шейна, а вытянуть что-то. Шейн ответил без раздумий, встречая его с той же страстью, с тем же отчаянием. Их дыхание смешалось, и мир сузился до этого мгновения. Постепенно они все же отстранились друг от друга. Илья не отодвинулся. Его тяжелое дыхание касалось губ Шейна, лбы практически соприкасались. На долю секунды между ними протянулась тонкая нить слюны и тут же оборвалась, и от этой интимной детали сердце Шейна болезненно сжалось. Они все еще прижимались друг к другу горячими телами, пока диван поскрипывал под ними. Илья не отстранился. — Ты… — начал он и затем остановился. Челюсть дернулась. — Ты целуешься? — наконец спросил он. — С ним. Шейн всё ещё был оглушен поцелуем, завис где-то между жаром и шоком, поэтому не сразу понял вопрос. — А? — выдохнул он искренне растеряно. Рука Ильи сжалась на его талии достаточно сильно, чтобы вернуть его к реальности. Голос прозвучал снова — резче, но Шейн слишком хорошо его знал, чтобы не услышать, что скрывалось под этим. — Ты целуешь его? Чистое отчаяние. Шейн тут же покачал головой. — Нет. Эффект был мгновенный. Едва заметным, но Шейн успел уловить. То, как расслабились плечи Розанова, то, как дыхание сбилось, будто он сдерживал его целую вечность. Словно с груди наконец сняли невыносимый груз. Он ничего не сказал. Просто наклонился и поцеловал Шейна снова. Этот поцелуй был другим. Не требовательным. Не грубым. Срочным по-своему — неровным, везде сразу: губы Ильи скользили по щеке Шейна, по линии челюсти, по уголку рта. Он целовал так, будто не мог решить, где остановиться, будто ему нужен был весь Шейн сразу. Потом он снова уткнулся лицом ему в шею. Хватка на талии смягчилась, превратившись почти в объятие. Ладонь скользнула выше по боку, притягивая ближе. Трение между ними осталось, жар никуда не делся, но появилось ещё что-то, от чего у Шейна заныло в груди. Это все еще был секс. Но за ним что-то… интимное. — Розанов? — сказал Шейн мягко, неуверенный в том, что собирается спросить. Илья не ответил. — Розанов, — попытался Шейн снова. — Что… — Не надо, — сказал Илья вдруг. Его голос был низким и напряженным. — Не целуй его. Слова ударили сильнее чем что-либо за этот вечер. Его сердце заколотилось. — Почему? — спросил он практически шепотом. — Почему мне нельзя? Илья прижался лбом к плечу Шейна, закрывая глаза.  — Ты просто… Не можешь. Шейн не знал, что с этим делать. С этой теснотой в груди, с тем, как Илья звучал, будто держался из последних сил. — Почему? — спросил он уже мягче. Розанов резко выдохнул, как будто правда вырывалась из него против его же воли. — Я схожу с ума, — сказал он. — Последние дни… Это все, о чем я думаю. Думаю, как ты где-то. В другом городе. Выгибаешься под другим. Пока тебя трахают, — его челюсть сжалась. — И каждый раз, когда я об этом думаю, я хочу кого-то ударить. У Шейна перехватило дыхание. — Он, наверное, даже не знает, как ты любишь, — продолжил он быстрее на ломаном английском. — Не знает, как касаться тебя. Не знает, что ты… — он резко остановился. Сглотнул. — Не знает, что я… что? — спросил Шейн тихо. Илья не ответил. Между ними повисла напряженная тишина. Затем после паузы Илья снова заговорил низким голосом: — Но хуже всего, когда я думаю, что, может, он и знает. Шейн не знал, как вместить в себя столько откровений сразу. Это не было поддразниванием или грязными разговорами. Это был Розанов, прижатый к его груди, ранимый и обнаженный душой, как никогда раньше, признающий вещи, которых они избегали годами. Не задумываясь, Шейн поднял руку и запустил пальцы ему в волосы, проводя по ним медленно и осторожно. Илья тут же подался навстречу, будто тело узнало утешение раньше, чем голова успела возразить. Он навалился на него тяжестью своего тела. Дыхание стало ровнее. Спустя мгновение Илья отстранился, глядя на Шейна так, будто готовился к удару. — Он тебе нравится? — быстро спросил он. Шейн моргнул. Потом выдохнул короткое, почти недоверчивое: — Нет. Облегчение на лице Ильи было таким явным, что на него было почти больно смотреть. — Тогда не спи с ним, — сказал он. Шейн посмотрел на него. — Ты не можешь просто… — Я постараюсь чаще быть рядом, — перебил он серьезным тоном. — Он не нужен тебе. Шейн потерял дар речи. Он прикусил щеки изнутри, плохо скрывая улыбку, которая хотела расползтись по лицу. Илья не шутил. Ни капельки. Его взгляд был сосредоточенный, напряженный и такой искренний, что у Шейна все перевернулось внутри. Он должен остановиться. Сказать правду. Закончить ложь, пока она не переросла во что-то большее. Вместо этого из него вырвалось: — Только если ты тоже перестанешь спать с другими. Последующая тишина была оглушающей. Затем Розанов кивнул. Быстро и решительно. — Да. Вот так просто. Прежде чем Шейн успел даже осознать, Илья поцеловал его снова, жестче и глубже.  — Я сделаю это, — сказал он между поцелуями. — Но ты никогда не позволишь этому ублюдку к тебе прикасаться. Шейн засмеялся, задыхаясь. — Хорошо. Илья улыбнулся ему в губы остро, удовлетворенно, почти хищно, и затем поцеловал его снова с еще большим голодом. Шейн не переставал улыбаться. Илья дёрнул вниз свои штаны, потом нетерпеливыми, быстрыми пальцами добрался до Шейна. Стянул бельё так, будто оно мешало чему-то важному, и снова навалился, целуя шею, челюсть, прикусывая и вырывая из Шейна вздохи и стоны. — Сегодня ночью я тебя так сильно трахну, — пробормотал он с ярко выраженным русским акцентом. — Ты забудешь обо всем. Я сотру каждое воспоминание не обо мне, — его голос понизился. — Завтра каждый шаг будет напоминать о том, как глубоко я был в тебе. Шейн задрожал. — Хочешь увидеть мой новый прием? — выдохнул Шейн, дразня. Илья почти зарычал. — К черту его, — пробормотал он. — Ты не будешь делать ничего, чему он тебя научил. Шейн рассмеялся. Розанов сжал его щеки, пока он не остановился. — Я серьезно, — сказал он сухо. — Не смешно. — Ладно, — ответил Шейн, всё ещё улыбаясь и совершенно не справляясь с тем, чтобы вести себя прилично. Прижатый под Ильёй, с переполненным сердцем и ноющим телом, Шейн почувствовал, как все наконец вставало на свои места. Илья переживал. Может, не очень поэтично. Не очень безопасно. Не так, как кто-то из них был готов это назвать. Но он тоже что-то чувствовал. И это значило для Шейна больше, чем любая дурацкая игра или награда. Так что, может быть, он хоть и ненадолго продлит мгновение. Не обязательно ведь говорить правду сегодня. Илья перекатился на его сторону, проводя ладонями по телу Шейна и собственнически сжимая его задницу. Его пальцы скользнули между бёдер, и у Шейна перехватило дыхание. — В следующей игре, — пробормотал Илья, — я переломаю этому пацану все кости. Глаза Шейна расширились. Ладно. Да. Пожалуй, ему всё-таки стоит что-то сказать. Верно?