Имя тишины

Он не докопался до истины с помощью слежки или расспросов. Он наткнулся на неё, как на ржавый гвоздь, торчащий из гнилой доски, случайно и с болью. Он шёл к развалинам за аптекой, надеясь найти ещё какие-нибудь улики, когда услышал приглушённые сердитые голоса за углом. Мужской голос, переходящий в визг, и женский голос, низкий, усталый, но твёрдый. Голос Мирады. — …не могу больше! Видишь, в каком он состоянии? Ему нужен врач, а не эти твои порошки! — это кричал мужчина. — Я делаю, что могу, Джафир. Врача ему не позволят. Ты сам знаешь, — отвечала Мирада. — Знаю! Знаю, что всё решает твой «благодетель»! Что мы все у него на крючке! И ты в первую очередь! Гайсан замер за углом. Сердце заколотилось где-то в горле. — Не кричи, — устало сказала Мирада. — Он заплатил за новые лекарства. Они дороже. Вот, держи. Послышался шорох купюр. — Не хочу! — раздался резкий шлепок — деньги, сбитые с руки. — Я не хочу твоих денег! Каждую купюру с него слышу! Он приходит, смотрит на тебя, как на вещь, а потом кивает мне: «Смотри за ней, Джафир. Ты же её… любишь». И я… я… Голос Джафира был полон слёз бессильной ярости. Гайсан не выдержал и вышел из-за угла. Они стояли на грязном снегу. Мирада, бледная как полотно, сжимала в руке смятую пачку денег. И он — Джафир. Тот самый «последний смысл». Худой, с нездоровым румянцем на щеках, в изорванном ветром пальто. Его лицо исказилось от стыда и ненависти — к себе, к ней, ко всему миру. Когда они увидели Гайсана, то оба были ошеломлены. Глаза Мирады наполнились первобытным страхом, но не за себя, а за Джафира. За то, что он мог сделать. — Ты! — прошипел Джафир, узнав в нём того самого «доброго дурака», который носит Мираде пирожки. В его взгляде вспыхнула злоба, удобная, чтобы выместить на ком-то свою унизительную боль. — Ты чего тут шныряешь? Пришёл свою овечку проведать? Она тебе не для этого дана! — Джафир, замолчи! — резко сказала Мирада, но было поздно. — Молчать? Я устал молчать! — Джафир сделал шаг к Гайсану. От него пахло дешёвым портвейном и отчаянием. — Ты думаешь, ты её спасаешь? Святоша? Ты даже не знаешь, в какой капкан она попала! Она платит долг! Понимаешь? Долг её родителей! — Я знаю, — тихо сказал Гайсан, стараясь сохранить спокойствие. Его взгляд метнулся к Мираде. Она закрыла глаза, будто ожидая удара. — Нет, не знаешь! — закричал Джафир, и его голос сорвался в истерический смешок. — Ты не знаешь, кому она платит! Твоему святому отцу! Да-да, тому самому, в рясе! Илларионовичу! Он и есть тот самый «влиятельный человек»! Он приходил к её родителям! Он давал деньги! А когда они не смогли… — Джафир замолчал, глотая воздух, и по его лицу потекли настоящие слёзы. — Он нашёл её. И сделал так, чтобы долг никогда не кончался. Никогда! Мир вокруг Гайсана замер. Звуки исчезли. Осталось только это лицо, искажённое ненавистью, и слова, которые пронзали его, как раскаленные иглы. — А я… — Джафир всхлипнул, тыкая себя кулаком в грудь. — Я что? Я сторож! Пёс на привязи! Мне платят за то, чтобы я был рядом. Чтобы она думала, что спасает меня, любовь свою несчастную на меня тратила, и не сбежала! «Следи за ней, Джафир, — говорит он. — Ты же её… любишь». И я слежу. Я предаю её каждый день. Каждую его купюру, что она приносит, я… я принимаю. Потому что иначе мне не выжить. Потому что иначе он… он и со мной что-нибудь сделает. Как с её родителями. Последние слова повисли в морозном воздухе, как ледяная фраза. Гайсан посмотрел на Мираду. Она не стала этого отрицать. Она стояла, опустив голову, её плечи слегка подрагивали. Вся её жертва, её крест, её «долг» — всё это было грязным, рассчитанным спектаклем. Её использовали, чтобы держать в рабстве. И её любовь к Джафиру — этому слабому, красивому мальчику — стала для неё ошейником и поводком в его руках. Джафир, выдохнув страшную тайну, словно сдулся. Он упал на колени в снег, рыдая, бормоча сквозь слёзы: «Прости… прости, Мирада… я тварь…». Но Гайсан уже не слышал его. Он не видел перед собой Джафира. Он видел улыбающееся, доброе лицо Илларионовича. Он слышал его голос, говорящий: «Долг — это дело совести». Он видел его руку, благословляющую его. И та же самая рука ночью сжимала пачку дорогих сигарет или протягивала Мираде счёт, оплаченный её молодостью, её телом и её душой. Вера, покой и истина — всё рухнуло внутри него с оглушительным треском, как храм, подорванный динамитом. Остался только холод. Ледяной, всепоглощающий холод правды, от которого не было спасения. Его святой оказался дьяволом. Его учебник жизни был фальшивкой. А девушка, которую он любил, была не грешницей, а жертвой. Жертвой той, кому он доверял больше всего на свете. Он развернулся и пошёл прочь. Он не побежал. Он шёл медленно, тяжёлой, неуверенной походкой человека, который только что потерял равновесие. Позади него слышались рыдания Джафира и гробовое молчание Мирады. Он не знал, куда идти. Домой? В церковь? К Илларионовичу? Нет. Нигде. Потому что все дороги вели к одной и той же ужасной картине: святой отец, его наставник, был чудовищем в рясе, растерзавшим невинность. А Гайсан, его верный ученик, все эти месяцы был слепым щенком, прижимавшимся к руке палача.