Абрикосовое варенье.

Комната пахла дезинфекцией и тоской.  Запах психушки это не запах болезни, а запах капитуляции. Воздух сдался, ему надоело бороться с миазмами человеческого горя. Осаму Дазай сидел на холодном деревянном  стуле, привинченном к полу, и смотрел в зарешеченное окно. Снаружи бушевало  лето зеленое, кричащее жизнью. Здесь же, внутри, был вечный тёмный ноябрь. Его руки лежали на столе ладонями вверх безвольно, как у тряпичной куклы. На запястьях, под белыми манжетами смирительной рубашки, багровели старые шрамы и свежие ссадины. Он не пытался покончить с собой. Он пытался вскрыть кожу, чтобы выпустить шум. Шум, который теперь жил внутри навсегда. Напротив, за столом, сидели двое его адвокат, осунувшееся существо в мятом костюме, и следователь. Следователь не смотрел на Дазая с отвращением или ненавистью. Его взгляд был тяжелым и пустым, как гиря. Он видел уже слишком многое. Протокол лежал между ними, толстая папка, пахнущая бумагой и формальдегидом. В ней была вся правда, если это слово еще что-то значило. Фотографии. Заключения. Отпечатки. — Осаму Дазай, — голос следователя был ровным, как линолеум на полу. — Вы подтверждаете, что в ночь с двадцатого на двадцать первое июля вы лишили жизни Накахару Чую, вашего партнёра и по совместительству напарника, путем удушения после нанесения множественных телесных повреждений? Дазай медленно перевел взгляд с окна на губы следователя. Он следил за их движением, будто пытался прочесть по ним титры к немому фильму, который непрерывно крутился у него в голове. —Он кричал, — тихо сказал Дазай. Его голос был хриплым, неиспользуемым. —Но не так, как думаете. Он кричал… тихо. Внутри. У него внутри был такой тихий, тонкий крик. Как комар. Мне нужно было его остановить. Адвокат потер переносицу. Следователь сделал пометку. —Перед смертью вы избили его. Сломали нос, три ребра, выбили зуб. Почему? —Он менялся, — оживился Дазай, его глаза забегали. —Его лицо. Оно плыло. То это был Чуя, то кто-то другой. То в глазах было небо, то пустота. Мне нужно было вернуть его настоящее лицо. Чтобы оно зафиксировалось. Чтобы он перестал быть кем-то другим. —После того как он перестал дышать, — следователь не менял интонации, –Вы провели с телом ряд манипуляций в ванной комнате. Вы можете это объяснить? Дазай наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то. В ушах стоял звон высокий, пронзительный, фоном к которому иногда пробивался смех. Чуин смех. Тот, что был до. —Его нужно было… починить, прошептал он. —Все было неправильно собрано. Все разваливалось. Шум шел из стыков. Из того места, где рука крепится к плечу. Из шеи. Мне нужно было разобрать и собрать заново. Без шума. Он умолк, уставившись в пространство перед собой. В его зрачках плавало отражение чего-то, чего больше не существовало нигде, кроме как в этой разбитой голове. Следователь перелистнул страницу. Последний лист. Последний вопрос. Тот, на который не было ответа в протоколах, но без которого дело было бы неполным. Гвоздь, который должен был навсегда прибить крышку этого гроба. — Дазай— сказал следователь, и в его каменном голосе впервые появилась трещина, не эмоции, а просто усталость от всей этой человеческой мерзости. — Ты убил Чую из-за того, что любил? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и нелепый, как окровавленный топор. Дазай замер. Казалось, он даже перестал дышать. Весь его бред, вся эта кровавая мифология, которую он построил вокруг себя, дала трещину. Из трещины на мгновение глянула бездна не осознания вины, а осознания потери. Окончательной, бесповоротной, совершенной его собственными руками. Его лицо исказилось не болью, а животным, немым ужасом. Он открыл рот, но издал лишь сдавленный звук, похожий на скрип ржавых петель. Потом его тело содрогнулось в немом спазме, и он снова ушел в себя, в тот мир, где вопрос следователя не имел смысла, потому что там не осталось ни любви, ни ненависти только кровавая, липкая необходимость. Адвокат тяжело вздохнул. Следователь закрыл папку. Дело было закончено. —Как мы до этого дошли — тихо, будто про себя, сказал адвокат, глядя на своего клиента, который теперь тихо качался на стуле, бормоча что-то о том, что в углу паук плетет паутину из жил. Как мы до этого дошли… А дошли они до этого через липкое, удушающее лето. Тогда, за месяц до кошмара, в их временной квартире еще пахло пылью и надеждой на простую передышку. Воздух был густым от влаги и запаха цветущей акации. Чуя купил абрикосов целую корзинку. Они лежали на кухонном столе, пушистые, золотистые, обещающие кисло-сладкую прохладу. Дазай смотрел на них, и его мир начал медленно, почти незаметно сползать с оси. Первый симптом был звуковым. Он начал слышать сердцебиение Чуи. Не когда прижимался к его груди, а всегда. Ночью, через стену. Днем, сквозь шум улицы. Ровный, навязчивый стук. Барабан, отбивающий такт его собственного безумия. Потом к сердцебиению добавилось дыхание. Каждый вдох казался Дазаю слишком глубоким, слишком жадным. Каждый выдох зря потраченным воздухом, который мог бы принадлежать ему. — Ты мог бы дышать тише? — спросил он как-то утром, не отрываясь от газеты. Чуя, наливавший кофе, замер. — Что? — Дышишь. Словно пытаешься втянуть в себя весь кислород в комнате. Мне нечем дышать. Чуя промолчал, лишь бросил на него долгий, изучающий взгляд. Взгляд, в котором тревога только-только начала шевелиться. Он списал это на очередную причуду, на усталость. Он был к ним готов. Но не к этому. Затем пришли видения. Не галлюцинации в полном смысле Дазай не видел демонов или монстров. Он видел изменения. Когда Чуя спал, его лицо, как казалось Дазаю, медленно оплывало, превращаясь в лицо незнакомца. Контуры становились размытыми, нечеткими. Однажды ночью Дазай встал и несколько часов просто сидел у кровати, впиваясь взглядом в спящего партнера, пытаясь «поймать» его настоящее лицо, заставить его остаться. — Что ты делаешь? — спросонья пробормотал Чуя, открыв глаза и увидев темную фигуру у своей кровати. — Слежу, чтобы ты не растворился — честно ответил Дазай. Чуя не понял шутки. В его глазах зажегся первый, настоящий страх. Бред разрастался, как плесень. Дазай начал находить «следы». Он был уверен, что Чуя что-то подмешивает ему в еду. Не яд, нет. Что-то, что размягчает кости, делает мысли ватными. Он перестал есть то, что готовил Чуя. Тот, в отчаянии, начал оставлять ему еду в упаковках, показывать чеки из магазина. Но Дазай лишь видел в этом изощренную ложь. — Зачем ты это делаешь? — спросил Чуя в один из вечеров, когда Дазай в очередной раз выбросил в мусорку только что приготовленный ужин. — Чтобы я стал мягким — тихо объяснил Дазай, глядя куда-то мимо него. — Чтобы ты мог меня свернуть и убрать в карман. Как носовой платок. Я не хочу быть твоим платком, Чуя. Их последний день начался обманчиво мирно. Днем они даже сходили погулять, ели мороженое. Чуя, обманутый этим просветом, этой карикатурой на нормальность, расслабился. Он купил те самые абрикосы. Вечером они лежали на потертом диване, и Чуя, решив прорваться через стену бреда, заговорил о будущем. О задании, которое им скоро предстоит. О том, что, может, взять отпуск. Каждое его слово для Дазая было гвоздем, вбиваемым в крышку гроба. «Будущее». «Задание». «Отпуск». Эти слова были крючками, на которые цеплялся шум в его голове, превращаясь в навязчивую, невыносимую какофонию. Голос Чуи сливался с тем голосом в его голове, стал одним целым — монстром, который пожирал его изнутри. —Замолчи, — тихо сказал Дазай. –Что? —Замолчи! — он крикнул, и это был нечеловеческий звук. Звук рвущейся психической ткани. Чуя отпрянул. И это движение, этот жест отстранения, стал последней каплей. В нем Дазай увидел подтверждение всех своих страхов. Чуя его боялся. Чуя его предавал. Чуя был не тем, за кого себя выдавал. Он встал. Медленно. Его движения были плавными, как у змеи. — Ты не Чуя, — констатировал он. — Где ты его спрятал? — Дазай, очнись блять. Это я.  — Нет. У Чуи глаза другие. У него лицо другое. Дай мне увидеть его настоящее лицо. Он шагнул вперед. Чуя, отступая, наткнулся на стол. Золотистые абрикосы покатились по полу с мягким стуком. Этот звук что-то щелкнуло в Дазае. Первый удар пришелся в лицо. Кулак со всей силой, на которую был способен бывший исполнитель мафии, встретился с переносицей. Хрящ сдался мгновенно с хрустом. Кровь, алая и невероятно яркая, брызнула на белую футболку Чуи, на его широко раскрытые от шока и боли глаза. Он не закричал. Он просто ахнул, захлебнувшись собственной кровью. Дальше время для Дазая спрессовалось и растянулось одновременно. Он бил. Системно, методично, без гнева, а с холодной, клинической целесообразностью. Каждый удар был попыткой «исправить», «докопаться до сути», «остановить шум». Ребра под его костяшками прогибались с глухим, влажным хрустом. Выбитый зуб, крошечный белый осколок, закатился под диван. Чуя пытался защищаться, но его движения стали слабыми, беспомощными. Он скорчился на полу, среди раздавленных абрикосов, превратившихся в оранжевую жижу. Когда тело под ним перестало дергаться, лишь слабо вздрагивало с каждым прерывистым, хриплым вдохом, Дазай остановился. Он дышал ровно. Тишина. Наконец-то наступила тишина. Шум в голове стих. Сердцебиение, которое он слышал, теперь билось слабо и беспорядочно, затихая. Он увидел ремень, валявшийся на спинке стула. Кожаный, темный. Инструмент для фиксации. Чтобы это лицо, это тело больше не менялось, не расплывалось. Он накинул петлю на шею Чуи, все еще теплую, пульсирующую последними проблесками жизни. Встал коленом на его спину, для рычага. И потянул. Медленно, с непреложной силой. Он видел, как синеет лицо, как наливаются кровью белки глаз, как изо рта, полного крови, вырывается последний, беззвучный пузырь. Тело выгнулось в немой судороге, потом обмякло. Тишина стала абсолютной. И в этой тишине родился новый, более страшный план. Тело было неправильным. Оно было источником хаоса. Его нужно было привести в порядок. Разобрать на составные части, очистить и сохранить. Чтобы оно всегда оставалось собой. Чтобы Чуя больше никогда не менялся. Он потащил безвольное тело в ванную. Оно было тяжелым, но Дазай был силен. Он уложил его в белую, холодную ванну. Работа началась с поварского ножа, острого и безжалостного. Первый разрез от ключицы вниз, через грудину, до лобка. Кожа расходилась, как плотная ткань, обнажая слой желтоватого жира и темно-красные мышцы. Запах ударил в нос медный, сладковатый, совершенно новый. Запах внутреннего пространства Чуи. Дазай вдохнул его глубоко, как аромат. Он работал тщательно, аккуратно отодвигая органы. Печень оказалась теплой и гладкой, как дорогая замша. Легкие, пористые и легкие. Сердце, все еще теплое, с одним последним, застрявшим в нем сгустком. Но это было не то. Слишком сложно, слишком грязно. Нужно было проще. Яснее. Он сосредоточился на суставах. Плечевой сустав — шаровидный, сложный. Он ввел кончик ножа в подмышечную впадину, ища соединение. Разрезал мышцы, связки, пока не обнажилась гладкая головка плечевой кости. Чтобы вытащить ее из впадины, пришлось с силой провернуть и дернуть руку. Звук отрыва был похож на хлюпающий щелчок. Рука отделилась. Он положил ее в заранее приготовленный таз. Тазобедренные суставы были крепче. Он долго пилил ножом, потом взял маленькую пилу для металла. Сухое, визгливое скрежетание пилы по кости заполнило ванную комнату. Бедренная кость, толстая и прочная, поддалась не сразу. Когда ноги были отделены, работа пошла быстрее. Шея… Шея была самым важным. Здесь жил голос. Здесь рождался шум. Он взял самый острый, тонкий нож и начал резать, стараясь попасть между позвонками. Это была ювелирная работа. Разрез горла, трахеи, пищевода. Хрящи хрустели под лезвием. Позвонки оказались крепкими. В ход снова пошла пила. Мелкие костные опилки смешивались с кровью на дне ванны. Последний рывок и голова, с мокрыми, спутанными волосами и закатившимися глазами, осталась у него в руках. Он вымыл каждую часть. Тщательно, с мылом, под струей теплой воды. Кровь смывалась, обнажая бледную, почти мраморную кожу. Он промыл каждую рану, каждый срез. Вытер насухо полотенцами. Потом начался второй, самый сюрреалистичный этап. Он достал из шкафа рулон прозрачной пищевой пленки. И начал заворачивать. Каждую часть тела он обматывал слой за слоем, старательно, заботливо, как мама заворачивает еду для ребенка в школу. Руки, с пальцами, сжатыми в слабые кулаки. Ноги. Туловище, из которого он так и не вынул все органы, теперь оно было просто белым, запечатанным свертком. Голову он завернул последней. Пленка плотно обтянула лицо, зафиксировав его выражение не боли, а бесконечного страха. Через прозрачный слой было видно все: и сломанный нос, и синеву вокруг глаз, и полуоткрытый рот. Он расставил все эти аккуратные, блестящие свертки по квартире. Руку на книжную полку, рядом с томиком По. Ногу у телевизора. Туловище усадил в кресло. Голову поставил на журнальный столик, лицом к дивану. Потом он сел на диван напротив и заговорил. Он рассказывал завернутой голове о своем дне. О том, что шум наконец-то прекратился. Что теперь все будет правильно. Что они будут вместе, и Чуя больше никогда не изменится, не расплывется, не исчезнет. Он просидел так до утра, пока первые лучи солнца не упали на блестящую пленку.  Именно в этот момент, когда в дверь постучали обеспокоенные коллеги из Мафии, не сумевшие дозвониться, Осаму Дазай и понял, что наконец-то все в порядке. Его мир был чист, тих и идеально расфасован. Он улыбнулся завернутой голове и пошел открывать дверь.

***

В белой комнате психушки следователь собрал бумаги. Дазай все так же качался на стуле, бормоча что-то об абрикосах, которые пахнут железом и тишиной. Путь от летнего дня, полного света и обещаний, до этой комнаты, воняющей тлением душ, был вымощен не камнями, а осколками разума, ошметками плоти и бесконечной, всепоглощающей тьмой, которая иногда называется любовью, а иногда окончательным, бесповоротным концом всего человеческого.