Семь лет тишины

Воздух в кабинете, еще минуту назад наполненный деловыми обертонами, вдруг загустел и стал тягучим, как смола. Доктор Джин Мин отложил планшет с результатами анализов. — Плохие новости, — голос доктора звучит глухо, почти устало. Он не поднимает взгляд от бумаг. — Чан-щи доминантный альфа. Хансоль, за секунду до этого опершийся о стол с видом стратега, замер, его пальцы побелели, сжимая край столешницы. Пак Чинён резко обернулся от окна, его обычно насмешливый взгляд стал острым и настороженным. Даже невозмутимый директор Ук Чон, казалось, на мгновение перестал дышать. Три пары глаз, круглых от шока, впились в Джин Мина, выжидая, надеясь, что это ошибка. — Я заподозрил это ещё после слов Хансоль-нима, — продолжает доктор, наконец поднимая глаза. — Слишком агрессивное поведение, резко проявившийся аромат кофе, и записи с камер… — он делает паузу. — Чан-щи слишком быстро утратил контроль. Его внутренний альфа вышел на поверхность без колебаний. – Джин Мин переворачивает лист. — А уровень тестостерона зашкаливает. — Но… это невозможно, — Хансоль сжимает пальцы, голос прозвучал непривычно хрипло, и в воздухе слабо, но отчаянно поплыл аромат сандала. Он всё ещё не отошёл от того, что произошло в его кабинете. — Он был предрасположен к обычному альфе. Мы все проверяли! — Доминантов нельзя выявить заранее, — отрезает доктор и медленно опускается в кресло. — Ни альф, ни омег. За всю мою практику таких случаев было немного, и обычно всё проходило… мягче и спокойнее. — Он снимает очки, проводит ладонью по переносице. — Но скорее всего Чан-щи долго подавлял свои эмоции. И в момент приближения проявления его альфа решил, что хозяина нужно защитить. — Защитить? — Пак Чинён хмурится. — То есть Хансоль-ним теперь для него угроза? — Я предполагаю, — Джин Мин вздыхает, снова надевая очки, — Для доминантного альфы в таком состоянии каждый угроза или добыча. Особенно те, которые был рядом в момент «унижения». Это не просто агрессия. Это жажда восстановить иерархию, сломав всех. Ук Чон медленно опускается на стул напротив. — А стая?.. — тихо спрашивает он. — Она ведь может стабилизировать его? Доктор качает головой. — Это было бы чудом. Если Чан-щи быстро сформирует стаю, если её члены станут по-настоящему близки… и даже тогда это не гарантия. Доминантный альфа может оставаться опасным еще месяцы после проявления. — И что ты предлагаешь?! — голос Ук Чона срывается. Он резко подаётся вперёд. — У меня в компании один из самых перспективных стажёров, и теперь он способен всё разрушить! — Я предупреждал, — холодно вмешивается Чинён. — Говорил, что ему нужно было дебютировать раньше. Группа стала бы его стаей. — И превратила бы всё в катастрофу, — резко отвечает Ук Чон. — Большинство из них были бы непроявлены! И узнай все про доминантного альфу, их группу отстранили бы от деятельности! Это был бы позор на всю индустрию! — Перестаньте! — Джин Мин ударил ладонью по столу. Грохот заставил всех вздрогнуть. — Маловероятно, что группа вообще стала бы его стаей, — доктор обрывает спор, и в его голосе впервые появляется жёсткость. — Доминантные альфы слишком сильны. Даже если потенциальный член стаи ещё не проявлен, Чан-щи всё равно почуял бы его внутреннего зверя. — Прекрасно, — наконец глухо произносит Ук Чон. — И что нам теперь делать? — Изолировать его, но так, чтобы он не воспринял это как вызов. Найти хоть кого-то, на кого он не кинется с первого взгляда. И молиться, чтобы его альфа найдет способ утихомирить себя сам, прежде чем мы будем вынуждены сделать это за него. — Его семья? На них он, вероятно, будет реагировать спокойно... – говорит Чинён. Ук Чон медленно качает головой. — Они в Австралии. Даже если вылетят сразу… — он не договаривает. Смысл и так ясен. — А ребята из Day6 и Twice? — Они все проявились, это может быть опасно. — отвечает доктор. — Да и теперь они не особо близки — тихо говорит Хансоль. В кабинете снова становится душно. — А те парни, — неуверенно продолжает Чинён, — из трирачи. Как их… Хансоль-ним? Хансоль отвечает не сразу. Он смотрит в одну точку, будто пытается вспомнить не имена, а предугадать последствия. — Чанбин-щи и Хан-щи, — наконец говорит он тихо. — Но… они уже знают о его уходе. Фраза оседает тяжёлым грузом. Джин Мин медленно закрывает папку с анализами. — Это может быть проблемой, — произносит он глухо. — Если между ними был разговор, а он был, то вряд ли он прошёл спокойно. Чан-щи может чувствовать вину. — Доктор снимает очки. Его взгляд становится серьёзнее, почти мрачным. — А чувство вины для доминантного альфы может быть опасным триггером. Мы не можем предсказать, как его внутренний зверь на это отреагирует. Никто не отвечает. Кабинет словно сжимается, и вместе с ним все возможные выходы. Каждое решение выглядит ошибкой. А бездействие ещё большей. — Других вариантов нет, — тихо произносит Ук Чон. Джувон поднимает на него взгляд и медленно кивает. — Я их найду, — говорит Хансоль после короткой паузы. — И сразу же позвони его семье, — резко добавляет Ук Чон, поднимаясь со стула. Он останавливается на мгновение. — Дальше всё будет зависеть не от нас. В кабинете снова воцаряется тишина. Решение принято. И от этого становится только тяжелее.

***

Чан пришел в себя не сразу. Сознание возвращалось волнами, каждая болезненнее предыдущей. Первым пришло ощущение тяжелого, чужого, непослушного тела. Мышцы горели глубокой, тупой болью, будто после изнурительной тренировки, но источником были не упражнения, а судороги и грубые захваты. В правом предплечье пульсировало жжение от укола. Он попытался пошевелить пальцами они откликнулись вяло, с задержкой, словно сигналам из мозга приходилось пробираться через густой сироп. Потом пришло понимание пространства. Он лежал не на своей кровати в общежитии и не на полу кабинета. Поверхность под ним была упругой, прохладной и скользкой — что-то вроде койки, покрытой непромокаемым материалом. Воздух был стерильным, без запаха, если не считать легкого химического аромата антисептика, от которого щекотало в носу. Дышалось слишком легко, будто воздух искусственно очищали. Тишина была абсолютной, давящей, звенящей в ушах после недавнего грохота и криков. Над ним был низкий, белый потолок с матовой панелью, от которой исходил приглушенный, безжизненный свет. Ни люстры, ни лампы, просто ровная, белесая плоскость. Он медленно, с трудом повернул голову. Небольшое, квадратное помещение. Стены мягкие, обтянутые чем-то светлым и упругим, чтобы нельзя было разбить голову. Нет окон. Одна единственная дверь, массивная, без ручки с его стороны, с маленьким толстым стеклянным окошком на уровне лица. В углу туалет и раковина из нержавейки, неестественно блестящие в этом белом свете. Никаких личных вещей. Ничего острого. Ничего, что можно было бы использовать. Воспоминания нахлынули внезапно и ясно, обжигая изнутри стыдом и бессильной злобой. Кабинет. Глаза Хансоля, полные страха. Откатывающееся кресло. Щелчок замка. Собственные крики, удары в дверь. Затем лица под щитками, треск шокера, парализующая боль, грубые руки, вдавливающие его в пол. Холод иглы. Паника, острая и тошнотворная, ударила в грудь. Он резко попытался сесть, но тело отказалось подчиняться. Голова закружилась, в висках застучало. Он свалился обратно на жесткую поверхность, задохнувшись. Препарат еще держал его в своих тисках. Он лежал, глядя в белый потолок, и чувствовал, как по щекам катятся горячие, беспомощные слезы ярости. Он не плакал от страха или боли. Он плакал от унижения. Его не просто победили. Его обезвредили. С ним поступили как с неисправным агрегатом: шокировали, усыпили, поместили в бокс для утилизации. Он сжал кулаки, насколько позволяла слабость. Ногти впились в ладони, но боль была приглушенной, далекой. Что теперь? Мысль висела в стерильном воздухе комнаты без ответа. Его контракт? Его долг? Его будущее? Все это растворилось, уступив место одной простой реальности: он был заперт. В этом белом, тихом, безличном ящике. И компания теперь имела на него официальную «медицинскую» причину давления. «Неконтролируемое проявление». Диагноз, который мог расторгнуть любой контракт и оправдать любую изоляцию. Снаружи, за дверью, послышался мягкий щелчок, может быть, замка, может быть, смотрового люка. Чан замер, затаив дыхание, смотря на прямоугольное стеклышко. Там мелькнула тень, пара глаз, оценивающих объект наблюдения, и скрылась. Он остался один, совершенно один. В тишине, которая теперь звучала громче любого крика. Первый акт его бунта завершился полным, сокрушительным поражением. Щелчок повторился. На этот раз дверь не открылась. Вместо этого в потолке едва слышно зажужжало, и белый свет стал чуть ярче. — Чан-щи, — раздался голос из динамика. Спокойный. Чужой. — Вы в сознании? Он сжал зубы. Отвечать означало признать себя здесь. Молчать дать им повод действовать. Где-то глубоко внутри его альфа отозвался глухим рыком. Опасность. Контроль. Не подчиняться. Но тут же он почувствовал что-то раньше, чем понял. На вдохе что-то резко сжалось в груди, будто тело само решило остановиться. Альфа напрягся, не понимая почему, просто знал: что-то изменилось. Запаха не было, но от чего-то внутри разлилось странное тепло. Не возбуждение, не голод, а узнавание. Будто мир вдруг щёлкнул, вставая на место. Инстинкт продиктовал резко и грубо: подойти, проверить, закрыть. Встать ближе. Убедиться, что никто не мешает. Мысль «из моей стаи» возникла раньше, чем он успел её остановить, и от этого стало по-настоящему страшно. — Чан-щи, ты меня слышишь? Этот голос. МОЙ. Это голос Хана. МОЙ. Он за дверью. ЗАЩИТИТЬ. МОЙ, МОЙ, МОЙ…. — Чан-щи, это мы. Как ты себя чувствуешь? МОЙ. Это Чанбин. МОЙ. Чан, действуя совершенно не по своей воли, пытается встать с кровати. Сначала боли не было. Только когда ладони соскользнули с края койки, а ноги не удержали вес, мир резко накренился. Пол ударил в колени, в грудь, вышибая воздух. В глазах поплыло. Он дышал тяжело, рвано, упираясь ладонями в гладкий холод. Пальцы дрожали, не слушались. В голове гудело, будто там всё ещё бил ток. Встать. Мысль была не словом, а глухим, настойчивым импульсом. Чан подтянул одно колено, потом другое. Стена оказалась близко, и плечо ударилось о мягкую обивку. Прислонился всем телом, оставив на светлой поверхности влажный след ладони. Дверь открылась. Незнакомые запахи ударили в нос. ЗАЩИТИТЬ. Альфа внутри беззвучно зарычал. Чан развернулся и посмотрел на вошедших. Движение вышло резким, неловким, но позиция была чёткой: спина к стене, ноги врозь, плечи поданы вперёд. — Стойте… — хрип вырвался сам собой. Он и сам не понял, к кому обращался. Никто не пытался даже войти, понимая, что аромат кофе слишком крепкий, слишком удушающий. — Чан-щи… — у Хана глаза широко раскрыты, дыхание сбито. Он смотрел не на лицо Чана, а на его позу, на стеклянный, немигающий взгляд. — Это я. Мы пришли за тобой. Слова не доходили. Инстинкт слышал только тон: низкий — опасно, движение — угроза. Чан сделал шаг, и колено подкосилось. Удержался, вцепившись в стену. Из груди вырвался звук — не рычание, но его отзвук. — Назад, — бросил он, не отводя взгляда от доктора. — Не подходите. Чан видел их сквозь туман. Контуры плыли, но одно знал точно: эти двое здесь. С ним. И между ними и остальным миром должен стоять он. Хан осторожно сделал полшага и замер, когда Чан напрягся ещё сильнее. Инстинкт не отступил, но перестал рваться вперёд. Напряжение осталось, как туго натянутая струна, только теперь мир перестал заваливаться набок. Чан медленно сполз по стене, снова оказавшись на коленях. Дышал прерывисто, глухо. Альфа внутри всё ещё стоял на страже, скалясь в темноте, но впервые с момента пробуждения он не один. — Хан... Чанбин... — голос сорвался на хрип. Он не просто звал их. Это было рычание, в котором бушевал конфликт: Чан требовал, чтобы они приблизились к своему центру, но та же самая звериная часть яростно отрицала, что они видят его слабым и униженным. Мускулы свело болезненным спазмом, заставив дергано приподняться. В глазах стояла влажная пелена от боли, и сквозь неё он видел, как Хан осторожно приподнял открытые ладони. — Мы не будем подходить ближе, — голос Хана был ровным, как гладь озера. — Мы просто... останемся тут с тобой. Рядом с ним Чанбин медленно, будто под водой, опустился на корточки, уменьшив свой рост. Его взгляд не был опущен, он смотрел прямо на Чана, но без вызова. — Хён, — выдохнул он, и это одно слово, это глупое, фамильярное обращение, прорезало гул в ушах острее любого крика. Щёлк. Звук был негромким, но в напряжённой, звенящей тишине комнаты он прозвучал как выстрел. Это доктор Вон Джин Мин в дверях, бледный и замерший от страха перед диким альфой, не удержал металлический планшет. Устройство с грохотом ударилось об пол, клипса отскочила и покатилась прямо к ногам Чана. Всё произошло за долю секунды. Угроза. Чужой. ЗАЩИТИТЬ. Мысли не было. Был взрыв чистейшего, отточенного тысячелетиями инстинкта. Боль, слабость, дрожь в коленях - всё испарилось. Словно его тело было лишь оболочкой, а теперь его наполнила раскалённая сталь. Чан рванулся с места с такой скоростью, о которой секунду назад не мог и помыслить. Один рывок, и он уже стоял, широко расставив ноги, заслоняя их собой. Спина была напряжена. Низкое, глубокое рычание, наконец обретшее голос, вырвалось из его груди и наполнило комнату. Это был уже не звук растерянного зверя в ловушке. Это был предупреждающий рёв альфы, заявляющего о границах своей территории. Его территория теперь это пространство между его спиной и его парнями. — Ни. Шага. — его голос был хриплым, разбитым, но в нём не осталось и тени неуверенности. Только абсолютная, неоспоримая команда. Доктор вжался в косяк, побледнев ещё больше, бормоча извинения. Инстинкт Чана бушевал, требуя прогнать чужака, уничтожить угрозу. Но новая цель структурировала этот хаос. Он не просто защищался. Он защищал. И это знание, как холодный ключ, по капле стало гасить внутренний пожар. Рычание стихло, перейдя в угрожающее низкое ворчание. Он не сводил глаз с доктора, но теперь он чувствовал их за спиной. Они были в безопасности, потому что он здесь. Джин Мин, замерший на долю секунды в ледяном ужасе, увидел в глазах Чана не проблеск разума, а только мутную, животную ярость. Доктор, ведомый страхом, рванулся вперёд, пальцы скользнули по гладкому корпусу упавшего планшета, схватили его, и в одном движении, не выпрямляясь, он вылетел в коридор, с силой дернув на себя дверную ручку. В тот же миг Чан двинулся. Мышцы спины и ног напряглись в стремительном рывке, а пальцы уже были готовы вцепиться в добычу. Но вместо теплой плоти был холодный, непроницаемый барьер. Он врезался в дверь всем телом с глухим, костистым ударом, от которого задрожала перегородка. Снаружи доктор, прижавшись спиной к стене рядом с дверью, слышал это. Слышал тяжёлое, свистящее дыхание за створкой, царапающий звук когтей по металлу и стеклу. Потом удары. Сначала один, испытательный, затем сильнее, яростнее. Дверь содрогнулась в раме. И в этот миг, поверх звона в ушах и собственного бешеного сердца, он услышал: — Чан-хён! Голос был тонким, пронзительным, как лезвие. В нем не было команды, было только чистая, невыносимая паника. Это был голос Хана. МОЙ. МОЙ. МОЙ… Пальцы, впившиеся в металл, замерли. Мускулы, трясущиеся от адреналиновой дрожи, застыли в неестественном напряжении. Чан медленно оторвался от двери. Его могучие плечи развернулись, взгляд, мутный и невидящий, поплыл через комнату. Парни стояли у дальней стены, прижавшись к его же собственной кровати, ставшей сейчас баррикадой. Хан, бледный как полотно, с широко раскрытыми глазами смотрел на него, не на Чана, а на чудовище в его форме. А перед ним стоял Чанбин, выставив вперед скрещенные руки, грудь тяжело вздымалась, но он не отступил ни на дюйм. Он буквально заслонял собой Хана, пытаясь сделать из своего хрупкого тела щит. Его взгляд был прикован к полу, к стене, куда угодно только не к красным, горящим глазам Чана. Подчинение, страх, бегство - все сигналы, которые его сущность должна была воспринимать как вызов или добычу, смешались в одну ядовитую, невыносимую правду. Туман в голове Чана не рассеялся. Он сгустился, превратившись в холодную, тяжелую глыбу осознания. Это понимание не пришло через разум, оно просочилось сквозь щели его животной ярости, как ледяная вода. Они... боятся... меня Его внутренний альфа, секунду назад готовый рвать и метать, издал неслышный, внутренний вой. Его мальчики. Его стая. Источник его самого жгучего инстинкта «защищать» теперь сжимался от него в ужасе. Чан сделал шаг назад. Неловкий, пошатывающийся, как если бы земля ушла из-под ног. Его дыхание, еще недавно хриплое и свистящее, застряло в горле. Он увидел, как Хан при виде этого движения невольно вжался в Чанбина, а тот инстинктивно приобнял его за плечи, шире расправив свои, защищая от него. Этот жест, такой естественный и такой предательский, стал последней каплей. Глаза Чана, налитые кровью, на мгновение прояснились. В них мелькнуло нечто сломленное, осознавшее весь ужас происходящего. Он издал странный, захлебывающийся звук полный отчаяния и стыда. Его руки, еще сжатые в кулаки, медленно разжались, пальцы дрожали. В груди что-то надломилось окончательно, с глухим, внутренним треском. Чан отступил ещё на шаг. Потом ещё один. Каждый давался с усилием, словно он вырывал себя из собственной шкуры. Спина коснулась холодной стены, и только тогда он позволил себе опустить голову. В комнате повисла вязкая, натянутая, дрожащая, как тонкая струна, тишина. Слышно было только тяжёлое дыхание Чанбина и неровные, судорожные вдохи Хана. Чан стоял неподвижно, вжавшись плечами в стену, словно добровольно загоняя себя в угол. Альфа внутри него скулил, захлёбываясь собственной виной, больше не требуя, не приказывая, только признавая поражение. Он отвернул лицо, подставив шею — жест подчинения, мольбы о прекращении ужаса, который он же и нагнал. Тишину разрезал голос Чанбина. Он был низким, натянутым. — Хён... — Чанбин начал, осторожно, как будто слово было сделано из хрупкого льда. Он сделал крошечный, почти незаметный шаг вперед, всего на ширину стопы, размыкая позу, которая только что была чистой защитой. — Чан-хён. Ты... Ты слышишь нас? Чан не ответил. Только сжал веки, как будто от боли. Его пальцы снова сжались в кулаки, но теперь это было сжатие отчаяния, а не ярости. — Нам нужно поговорить, — продолжил Чанбин, медленно и четко выговаривая каждый слог. Он инстинктивно опустил тон, делая его мягче, успокаивающе, но в голосе зрела стальная решимость. — Ты готов? Готов с нами поговорить сейчас? «Готов?» Он, который только что был готов разорвать их мир на клочки? Нет. Он не готов. Он недостоин даже смотреть в их сторону. Но вопрос Чанбина был якорем, брошенным в бушующее море его сознания. За него нужно было ухватиться, иначе оно навсегда утонет в инстинкте. Чан резко дернул головой, будто отмахиваясь от внутреннего воя. Его взгляд, полный муки, скользнул по лицу Чанбина, затем по бледному лицу Хана, и то, что он там увидел, не только страх, а тревогу, заботу, боль за него, добило его окончательно. Он не стал отвечать словами. Вместо этого Чан, не отрываясь от них взглядом, медленно, с невероятным усилием, словно каждое движение давалось ценой ломающихся костей, опустился на одно колено. Потом на второе. Звук его коленей, коснувшихся холодного пола, был глухим и беззвучно громким. Это был не жест альфы. Это был жест человека, сломленного стыдом. —Я… Виноват, — хрип вырвался у него из горла, сдавленный и влажный. — Виноват... Я... простите. Его альфа, еще секунду назад рычащий от обиды и боли, замолчал, подавленный тяжестью этой добровольной покорности. Контроль, выбитый у него инстинктом, теперь не брался силой, он возвращался, прокладывая путь сквозь покаяние. Чан опустил лоб, почти касаясь пола, в глубоком поклоне. Его плечи тряслись, но уже не от звериной ярости, а от сдерживаемых рыданий стыда. Он ставил себя гораздо ниже их, чтобы они могли не бояться, чтобы он мог наконец услышать в тишине не рев монстра, а биение собственного, полного ужаса и раскаяния, сердца. Поклон Чана, низкий и сокрушительный, повис в тишине комнаты тяжелее любого крика. Хан ахнул, прикрыв рот ладонью, а Чанбин замер, его защитная стойка окончательно распалась, уступив место потрясению и жалости. Минуту они просто смотрели на эту сгорбленную фигуру, на трясущиеся плечи, и страх внутри них начал медленно таять, превращаясь в понимание глубины его мучений. Первым пошевелился Чанбин. Он обменялся с Ханом быстрым, понимающим взглядом. Чанбин аккуратно, медленно двигался не как к раненому зверю, а как к человеку на краю пропасти, боясь не его, а того, что неосторожным движением может столкнуть его вниз. — Чан-хён, — снова позвал Чанбин, теперь уже прямо над ним. Его голос стал тише, мягче. — Поднимись, пожалуйста. Посмотри на нас. Хан последовал за ним, присев на корточки чуть сбоку, на безопасном, но близком расстоянии. Его глаза, еще полные слез, уже изучали не чудовище, а знакомые черты друга, искаженные агонией. — Чан-а… все хорошо, — прошептал Хан, и его голос дрогнул. — Мы здесь с тобой. Чан медленно, с усилием, поднял голову. Его лицо было мокрым, глаза опухшими и пустыми. Он смотрел на них, но словно не видел, застряв где-то глубоко внутри. — Почему… не убежали? — хрипло выдохнул он, и в его голосе была искренняя, животная неспособность это понять. — Я… я мог… — Как мы могли уйти? Ты наш лидер, наш близкий друг — четко, без колебаний сказал Чанбин, опускаясь перед ним на одно колено, чтобы быть на одном уровне. Это был сознательный жест равенства, отказ от положения силы. — И мы твои. Мы не бросаем своих. Слово «свои» будто ударило Чана током. Он вздрогнул, его взгляд наконец сфокусировался. — Свои… — он повторил шепотом, как пробуя странное, забытое слово. Потом его глаза, блуждающие и потерянные, метнулись от Чанбина к Хану и обратно. В них вспыхнула искра чего-то помутневшего, но человеческого. — Вы… вы же часть… — он замолчал, сглотнув, будто боясь произнести это вслух. — Часть чего, Чан-хен? — мягко подтолкнул Хан, наклоняясь чуть ближе. Чан закрыл глаза, его лицо исказила гримаса внутренней борьбы. Когда он снова заговорил, слова выходили рвано, с трудом, будто он выковыривал их из самой глубины своего подсознания, где правил бал инстинкт. — Часть… стаи. Моей стаи, — на последних словах его голос сорвался, став тихим и хрупким, полным изумления перед этой истиной, которую его альфа знал всегда, а разум только сейчас осмелился признать. Тишина в комнате снова сгустилась, но теперь она была не тягостной, а ошеломившей, неподвижной. Чанбин молчал. Он сидел, отстранённый, взгляд его был направлен куда-то в пространство за спиной Чана, а выражение лица оставалось нечитаемым. Он не переглянулся с Ханом, не проявил ни единой реакции, лишь отдалённую, холодную погружённость в себя. Хан же наблюдал за обоими, и в его глазах вспыхивало что-то похожее на радость, сдержанную, но тёплую. — Но как ты это понял? — наконец спросил Чанбин, и в его ровном голосе невозможно было уловить ни радости, ни досады. — Я… не могу объяснить, — голос Чана охрип, он сжал кулаки, глядя в пол. — Когда я в первый раз… услышал вас, я… был рад — он замолчал, челюсть напряглась. — Но вы были за дверью. С ними. С этими… тварями… Вы были в опасности… — И ты решил нас защитить, — мягко, с лёгким одобрением в голосе произнёс Хан. Новость о стае, казалось, согревала его изнутри, и эта тихая радость светилась в нём, даже когда всё вокруг оставалось неопределённым. Чан, опустив взгляд, увидел, как ноги Чанбина сделали шаг в сторону Хана. Послышалось неясное, приглушённое бормотание между ними, которое он не мог разобрать. — Чани-хён, пошли на койку. Тебе нужно отдохнуть, — прозвучал тихий, но твёрдый голос Чанбина. — Нет… — голос Чана дрогнул, слабый от изнеможения, но в нём все ещё тлели угли сопротивления. — А вы?.. Как я могу… когда вы здесь?.. — Он с трудом поднял на них взгляд, мутный от усталости. — Мы ляжем рядом. Я обещаю, — мягко ответил Хан. Его тон был как тёплое одеяло, набрасываемое на ледяное одиночество. Но даже сквозь накатывающую волну тяжести, даже сквозь свинцовые веки, сущность альфы глухо роптала внутри. Последние искры инстинкта тлели в темноте, пытаясь разжечь хоть тень бдительности. Однако тело, измождённое адом последнего получаса, растворённое остатками снотворного, уже сдавалось. Тяжесть въедалась в каждую мышцу, в каждую кость. Сопротивление таяло, как лёд под солнцем. Веки медленно сомкнулись, и погружение было не падением, а тонущим полётом в мягкие, бездонные воды забытья, уносящие его прочь от реальности в царство Морфея. Чанбин, выждав некоторое количество времени, медленно поднялся. Его движения были осторожными, будто тело еще помнило недавнюю боль. За дверью его, словно тень, ждал Джин Мин. Выложив все по порядку и попросив для Чана новое одеяло, Чанбин заколебался. Вопрос, который жёг его изнутри, вырвался сдавленно и неровно: — А что бывает... если тот, кого доминантный альфа избрал в стаю, откажется? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неловкий. Джин Мин, мгновенно поняв подоплеку, ответил обдуманно: — Это зависит от обстоятельств. В твоей ситуации, пока ты не проявлен, физически ничего не грозит. Но для альфы... это тяжелый удар. Часто они начинают винить себя, считать, что совершили ошибку и потому были отвергнуты. В некоторых случаях это может дойти до самоубийства. Но такое бывает редко. — В каких случаях? — тихо спросил Чанбин. — Когда между вами уже есть глубокая связь... И если проявление самого альфы было травматичным, — мягко, но четко договорил Джин Мин. Тишина, опустившаяся между ними, стала густой и звонкой, наполненной гулким эхом невысказанных мыслей. — Но почему, Чанбин-щи? — наконец спросил доктор, глядя на смущенного юношу. Чанбин отвел взгляд. Причины роем поднимались внутри. — Я... Не представлял себя частью чьей-то стаи. Моя семья... как я им это объясню? Как я, будущий альфа, смогу жить в одной стае с доминантным? И... Чан. Он мне дорог, но только как друг, не больше. Тишина после слов Чанбина повисла не просто напряженной, а многослойной. Джин Мин, казалось, взвешивал не только слова, но и саму судьбу, разворачивающуюся перед ними. — Понимаешь, Чанбин-щи, — начал он наконец, и в его голосе прозвучала не привычная врачебная интонация, а что-то глубоко личное, — жизнь в нашей природе куда гибче, чем нам кажется — Он сделал паузу, давая словам проникнуть глубже. — Ближайший месяц тебе придется быть рядом с Чаном постоянно. Ты станешь для него опорой, его самой безопасной гаванью. В такой близости... границы перестают быть четкими. Чанбин слушал, затаив дыхание, а Джин Мин продолжал, его взгляд стал проницательным, почти провидческим: — А потом наступит следующий этап. Ему, как доминантному альфе, потребуется найти остальных членов стаи. И где, думаешь, он будет искать их? Среди тех, кто уже рядом. Среди стажеров, с которыми проводит каждый день. И большая вероятность того, когда найдутся остальные, что вы будете группой. – Чанбин что-то хочет сказать в ответ, но доктор сразу его останавливает – Ты думаешь Господин Пак его просто отпустит? — Но если кто-то будет не из стажеров? – спрашивает Чанбин, не смотря на Джин Мина. — Скорее всего, этого человека могут уговорить стать им, чтобы вам дебютировать вместе.