Семь лет тишины

Учёба тянулась бесконечно. Сынмин сидел на лекциях, делал записи, отвечал на вопросы преподавателей, и ни слова из происходящего не откладывалось в голове. В ушах звучало: «полномасштабная паническая атака», «кататоническое состояние», «его нашли через несколько часов». После последней пары Сынмин вышел на улицу, достал телефон и нашел номер Феликса. Он нажал вызов. — Сынмин? — голос Феликса звучал удивленно, ведь они редко общались вне тренировок. — Феликс, ты сейчас занят? — Сынмин старался, чтобы голос звучал ровно, но в динамик, кажется, все равно пробилась дрожь. — Да так, ничего особенного. А что? — Мне нужно… — Сынмин запнулся. — Ты можешь пойти со мной? К Чану. Из того проекта. В трубке повисла пауза. — К Чану? Тому, от которого ты вчера отказался? — Феликс явно пытался понять, что происходит. — Зачем? — Я потом объясню. — Сынмин потер лоб свободной рукой. — Просто… после вчерашнего я чувствую себя странно и подавленно. Мне нужно с ним поговорить, но одному идти… не могу. Он не сказал главного. Не сказал, что боится. Что не знает, как смотреть в глаза человеку, которого сломал. Что дедушка перевернул всё, во что он верил. Феликс молчал несколько секунд. Потом выдохнул: — Где ты? Я подойду. Через полчаса они встретились у входа в здание, где проходили занятия. Феликс выглядел обеспокоенным. Он внимательно посмотрел на Сынмина, на его бледное лицо, на круги под глазами, и ничего не спросил. Просто кивнул: — Идем. Дорога до здания JYP заняла около получаса. Сынмин почти не смотрел по сторонам, его взгляд был прикован к мелькающим за окном такси вывескам, но мысли витали где-то далеко. Феликс сидел рядом, тихий и напряженный, изредка бросая на него обеспокоенные взгляды, но так и не решаясь нарушить молчание. В холле агентства было людно, обычная суета середины дня: стажеры, сотрудники, курьеры. Сынмин сразу направился к стойке информации, но Феликс тронул его за локоть. — Может, лучше сразу к менеджерам? — тихо предложил он. — К Хансоль-ниму? Он нам точно скажет где будет Чан-сонбенним. Сынмин кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от одной только мысли, что сейчас ему придется объяснять постороннему человеку, зачем он ищет альфу, которому вчера отказал. Кабинет менеджеров находился на третьем этаже. Сынмин постучал, и через пару секунд дверь открыл Хансоль. — Сынмин-щи? — Хансоль удивленно приподнял брови, переводя взгляд с него на Феликса. — Вы двое? Что-то случилось? — Хансоль-ним, извините за беспокойство, — Сынмин поклонился чуть глубже, чем требовал этикет. — Нам нужно поговорить с Бан Чаном. Вы не подскажете, где его можно найти? Хансоль нахмурился. Он несколько секунд изучающе смотрел на Сынмина, и в этом взгляде читалось что-то, от чего по спине пробежал холодок. Менеджер явно знал больше, чем показывал. — Чана? — переспросил он осторожно. — А зачем он вам? — Это... личный разговор, — Сынмин сглотнул, чувствуя, как предательски потеют ладони. Хансоль вздохнул, провел рукой по лицу, словно снимая усталость, и жестом пригласил их войти в небольшой кабинет, заваленный бумагами и папками. — Присядьте, — сказал он, закрывая за ними дверь. Сам он оперся о край стола, скрестив руки на груди. — Чан и остальные ребята сейчас в общежитии. Я только оттуда. Сынмин почувствовал, как сердце пропустило удар. Значит, дедушка не соврал. С ним действительно что-то серьезное. — Спасибо, — Сынмин встал, готовый немедленно уйти. — Мы поедем туда. — Подожди, — голос Хансоля остановил его у самой двери. Менеджер смотрел на него с непонятным выражением, смесью беспокойства и настороженности. — Сынмин-щи, могу я спросить... зачем тебе сейчас Чан? Я не думаю, что ребята из группы будут рады тебя видеть. Тем более... посторонних. Феликс, который до этого молчал, нахмурился. — Почему это они не будут рады? — в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Чан же их лидер. Или что-то случилось? Хансоль перевел взгляд на Феликса, и в его глазах мелькнуло сожаление. — Феликс-щи, я не могу обсуждать детали. Это личное дело группы. Скажем так... вчера произошло событие, которое сильно повлияло на Чана. Он не в лучшем состоянии, и ребята из группы сейчас делают всё, чтобы он пришел в себя. Они никого не пускают, и я их понимаю. В кабинете повисла тяжелая тишина. Сынмин стоял, вцепившись в лямку рюкзака так, что костяшки пальцев побелели. Каждое слово Хансоля било наотмашь, подтверждая худшие опасения. — Я знаю, — голос Сынмина прозвучал хрипло и тихо. — Я знаю, что вчера случилось. Хансоль резко выпрямился, его глаза сузились. — Откуда? — Мой дедушка... — Сынмин запнулся. — Ему сообщили из компании. И я... — он сделал глубокий вдох, заставляя себя смотреть прямо в глаза менеджеру. — Я хочу с ним поговорить. Потому что я... Он замолчал. Слова застряли в горле, тяжелые и пугающие. Феликс смотрел на него во все глаза, явно пытаясь сложить пазл в голове. — Потому что ты что? — мягко подтолкнул Хансоль. Сынмин закрыл глаза на секунду. В голове пронеслись слова дедушки о стаях, о силе, о мире, который на самом деле управляется теми, кто не боится своей природы. О Чане, который лежит сейчас где-то в общежитии, сломленный его отказом. Он открыл глаза и встретился взглядом с Хансолем. — Я хочу согласиться на участие в дебюте, — выдохнул он. Феликс рядом издал какой-то придушенный звук, похожий на смесь кашля и удивленного возгласа. — Что?! — вырвалось у него. — Ты же вчера... — Я знаю, что я вчера сделал, — перебил его Сынмин, не сводя взгляда с Хансоля. — И я знаю, к чему это привело. Я не могу это исправить, но я могу... попытаться объясниться. Хансоль долго смотрел на него. В его усталых глазах читалась сложная внутренняя борьба — профессиональная осторожность боролась с пониманием ситуации. — Сынмин-щи, — наконец сказал он медленно, — ты понимаешь, что говоришь? Чан сейчас не в том состоянии, чтобы принимать важные решения. И ребята... они будут защищать его. Они могут не принять тебя. Могут быть агрессивны. Ты готов к этому? Сынмин почувствовал, как внутри всё холодеет от этой перспективы. Вчерашний Чан — уверенный, требовательный, горящий — казался почти пугающим. Что говорить о его стае, которая, по словам Хансоля, сейчас в режиме полной защиты своего лидера? Но перед глазами стоял образ того же Чана, сломленного, потерянного, которого нашли в студии спустя часы. И дедушкин голос: «То, что ты называешь дикостью — это фундамент, на котором держатся великие дела». — Я не знаю, готов ли, — честно ответил Сынмин, и его голос дрогнул. — Но я должен попытаться. Я не могу просто... оставить всё как есть. Феликс, пришедший в себя после шока, шагнул ближе и положил руку ему на плечо. — Я с тобой, — сказал он твердо. — Что бы там ни было. Хансоль вздохнул, провел рукой по волосам и, кажется, принял какое-то решение. — Хорошо. Я отвезу вас, — сказал он, снимая со спинки стула свою куртку. — Но предупреждаю сразу: я не гарантирую, что вас пустят внутрь. И если ребята скажут уйти — вы уйдете без разговоров. Договорились? Сынмин судорожно кивнул. Феликс шел рядом, его присутствие было единственным, что удерживало Сынмина от того, чтобы развернуться и сбежать. Машина Хансоля ждала на парковке. Сынмин сел на заднее сиденье, Феликс рядом. Мотор завелся, и они выехали в поток автомобилей. Машина Хансоля припарковалась у неприметного жилого комплекса в районе Сонгпа. Обычные многоэтажки, каких тысячи в Сеуле. Сынмин вышел из машины, чувствуя, как дрожат колени. — Третий этаж, — коротко бросил Хансоль, запирая машину. — Идём. Лифт пахнет дезинфекцией и чьим-то ужином. Сынмин сжимает и разжимает кулаки, пытаясь унять дрожь. Дверь лифта открывается. Коридор обычный: серые стены, несколько дверей, автомат с напитками в углу. Хансоль уверенно идёт к одной из дверей и останавливается, оборачиваясь к Сынмину. — Я постучу. Дальше сам. Сынмин кивает. Горло пересохло настолько, что он боится, что не сможет произнести ни слова. Хансоль стучит и из-за двери доносится приглушённый шум голосов, а потом шаги. Дверь открывается резко, словно тот, кто за ней стоял, ждал нападения. На пороге стоит парень, которого Сынмин никогда раньше не видел. Острые черты лица, внимательные, чуть раскосые глаза, в которых сейчас нет ни капли дружелюбия. Короткие тёмные волосы взлохмачены, словно он всё время проводил рукой. Одет в простую белую футболку и домашние штаны, но даже в этой расслабленной одежде чувствуется напряжение каждого мускула. Его взгляд скользит по Хансолю, задерживается на Феликсе и с ледяным презрением останавливается на Сынмине. — Минхо-щи, — Хансоль говорит спокойно, примирительно. — Это Ли Минхо. А это... — он оборачивается к Сынмину, — Ким Сынмин. Тот стажёр, о котором вы все знаете. И Ли Феликс, он пришёл поддержать. Минхо молчит. Несколько секунд он просто смотрит на Сынмина, и в этом взгляде читается такое холодное, расчётливое неприятие, что Сынмину хочется провалиться сквозь пол. Он видит, как Минхо сканирует его, оценивает и находит жалким, ничтожным, недостойным. — А, — роняет Минхо наконец. Одно слово, но в него вложено столько сарказма, сколько другие не вкладывают в целые речи. Он скрещивает руки на груди, не делая ни шага назад, чтобы впустить их. — Тот самый явился. Сынмин проглатывает комок в горле. — Мне нужно поговорить с Бан Чаном, — выдавливает он. Минхо усмехается. Усмешка неприятная, не обещающая ничего хорошего. — Поговорить? — переспрашивает он, растягивая гласные. — А мне казалось, вы уже всё вчера обсудили, Сынмин-щи. Насколько я знаю, разговор был предельно ясным. Он делает шаг вперёд, оказываясь почти вплотную к Сынмину. Феликс напрягается рядом, но Минхо даже не смотрит на него — всё его внимание приковано к Сынмину. — Ты сказал «нет». — Голос Минхо тихий, но каждый бьёт точно в цель. — И это «нет» мы сейчас разгребаем уже почти сутки. Слышишь? Сынмин открывает рот, чтобы ответить, чтобы объяснить, но в этот момент из глубины квартиры доносится звук. Низкий, гортанный, полный боли — это не крик, это именно рёв. Звериный, надрывный, от которого волосы встают дыбом и кровь стынет в жилах. Рёв альфы, которого разлучили с чем-то жизненно важным. Минхо мгновенно разворачивается, его лицо искажается тревогой. — Чёрт, — шипит он и делает шаг назад, в квартиру, забывая о Сынмине. В коридоре появляется ещё один парень — Сынмин узнаёт Чанбина по фотографиям в сети. Его лицо бледное, встревоженное. — Минхо, быстрее! Он опять... Чанбин замечает стоящих на пороге и застывает. Его взгляд тоже находит Сынмина, и в нём мелькает то же узнавание, но вместо презрения — растерянность и непонимание. Из глубины квартиры снова доносится протяжный, мучительный рёв, от которого у Сынмина подкашиваются ноги. — Это... — начинает Феликс, но Минхо уже рявкает через плечо: — Валите отсюда. Оба. — И скрывается в коридоре. Дверь остаётся открытой. Из квартиры доносится шум, голоса, а потом снова рёв и короткие и сдавленные всхлипы. Чанбин смотрит на Сынмина. В его глазах сложная смесь: гнев, усталость, отчаяние и... мольба? — Ты, — говорит он глухо. — Ты хоть понимаешь, что наделал? Сынмин не отвечает. Он смотрит в тёмный коридор, откуда доносятся звуки чужой боли. Хансоль кладёт руку ему на плечо. — Может, не сейчас, — тихо говорит он. Но Сынмин не двигается. Он слышит этот рёв, чувствует его каждой клеткой, и вдруг понимает то, чего не понимал вчера. Отказ - это не просто слова. Это удар в самое сердце. — Я останусь, — говорит он, и голос звучит твёрже, чем он сам ожидал. — Я дождусь. Чанбин смотрит на него долгим, тяжёлым взглядом, потом молча отступает в сторону, оставляя дверь открытой. Сынмин перешагнул порог, Феликс шагнул следом. В прихожей пахло лекарствами, холодным чаем и терпким и густым запахом кофе. Чанбин уже развернулся и почти бежал обратно в глубь коридора, откуда доносились голоса. Минхо что-то говорил резко, отрывисто, кто-то ещё всхлипывал и пытался успокоить. — Чан, Чан, пожалуйста, дыши, мы здесь, мы все здесь... И тут раздался рёв. Это был не тот звук, который они слышали минуту назад — полный боли и отчаяния. Этот рёв был другим. Хищным, низким, вибрирующим, от которого задрожали стены и зазвенели стёкла в шкафу. В нём не было мольбы — в нём была ярость. Феликс рядом с Сынмином вздрогнул и побелел так, что веснушки стали видны отчётливее обычного. — Что это... — прошептал он, но голос сорвался. Из коридора донёсся грохот, что-то тяжёлое упало, разбилось. Крики парней стали громче, тревожнее: — Чан, нет! Не надо! — Держите его! — Минхо, осторожно! А потом тяжёлый, быстрый, нечеловечески быстрый топот. Кто-то бежал прямо к ним. Феликс инстинктивно схватил Сынмина за руку и потянул назад, к выходу. Они отступили на шаг, ещё один, прижимаясь спинами к косяку открытой двери. Феликс дрожал, его дыхание сбилось, в глазах застыл первобытный ужас. — Сынмин... — выдохнул он одними губами. И в этот момент в конце коридора показался Чан. Сынмин не узнал его. Вчера перед ним стоял уверенный, собранный альфа, возможно, слишком требовательный, слишком горящий, но человек. Сейчас в коридоре был зверь. Чан был босиком, в растянутой футболке и домашних штанах, но дело было не в одежде. Его волосы растрепались, прилипли ко лбу, мокрому от пота. Глаза — эти глаза Сынмин запомнил бы навсегда. В них не осталось ничего человеческого. Только дикая, слепая ярость и боль, сплавленные в одно неконтролируемое пламя. Он тяжело дышал, грудная клетка ходила ходуном, пальцы скребли воздух, сжимались в кулаки и снова разжимались, будто искали, за что зацепиться, что разорвать. Футболка на плече была порвана — то ли сам, то ли его удерживали. На скуле темнел свежий синяк. И Сынмин хотел бежать. Боже, как он хотел развернуться и выбежать вон из этой квартиры, спуститься по лестнице, забыть этот кошмар как страшный сон. Его тело уже начало реагировать раньше, чем мозг успел осознать — мышцы напряглись, пятки приподнялись, готовые рвануть назад. Но ноги не слушались. Они приросли к полу, приклеенные липким, парализующим страхом. Сынмин смотрел на Чана и не мог пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Сынмин мельком взглянул на Феликса. Австралиец вжался в косяк, его лицо стало пепельно-бледным, зрачки расширились до предела. Он смотрел на Чана и, кажется, перестал дышать. Его рука всё ещё сжимала локоть Сынмина, но пальцы ослабли, соскальзывали. — О боже... — прошептал Феликс на английском, и в этом шёпоте было столько ужаса, что Сынмин вдруг осознал: Феликс никогда не видел какого-либо альфу в таком состоянии. Для него это был кошмар, монстр из страшных сказок. А Чан сделал шаг вперёд. — Стоять! — рявкнул Минхо, вылетая в коридор и вцепляясь в плечо Чана сзади. Чанбин был тут же — он обхватил Чана поперёк груди, пытаясь удержать на месте. Сынмин зажмурился, готовясь к худшему. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь. Он слышал крики Минхо и Чанбина, чувствовал, как Феликс вжимается в него сбоку, и ждал... Он сам не знал, чего ждал. Боли? Удара? Чего-то непоправимого? Но вместо этого вдруг наступила тишина. Не полная, где-то в глубине квартиры всхлипывал Хёнджин, тяжело дышал Чанбин, но та секундная пауза, когда всё замирает перед бурей. Сынмин открыл глаза. И увидел взгляд Чана. Тот смотрел не на него. Чан смотрел на Феликса. В его безумных, мутных глазах произошла странная перемена. Ярость не исчезла, но к ней примешалось что-то другое. — Нет, — выдохнул Минхо, пытаясь перехватить Чана за плечи. — Чан, не надо, это не... Но было поздно. Чан рванул вперёд с такой силой, что Минхо и Чанбина просто отбросило в стороны, будто они ничего не весили. Доля секунды, и он уже стоял перед Феликсом. Сынмин не успел даже дёрнуться. Он застыл, наблюдая кошмар в замедленной съёмке. Чан обхватил Феликса руками, не агрессивно, а как-то... собственнически? Крепко, почти отчаянно, прижимая к себе. Его голова склонилась, нос коснулся шеи Феликса. На лице Феликса застыло выражение, которое Сынмин запомнит навсегда. Абсолютный, всепоглощающий ужас смешался с таким же абсолютным непониманием. Глаза австралийца расширились до предела, зрачки затопили радужку, превратив её в чёрные бездны. Рот приоткрылся, но ни звука не вырвалось наружу — дыхание остановилось, лёгкие отказывались работать. Он замер, превратившись в статую, только мелкая-мелкая дрожь пробегала по телу, выдавая, что он всё ещё жив. Феликс смотрел на Сынмина. Этот взгляд — круглые от ужаса глаза, в которых плескалась мольба о помощи и полное непонимание того, что происходит — ударил Сынмина сильнее, чем если бы Чан набросился на него самого. «Помоги», — кричали глаза Феликса без слов. — «Пожалуйста, помоги мне...» Но Сынмин не мог пошевелиться. Страх парализовал его так же сильно, как и Феликса. Чан тем временем прижимался к шее австралийца, глубоко вдыхая его запах. Его глаза, только что безумные и пустые, начали... меняться. Ярость медленно уходила, сменяясь чем-то похожим на ошеломлённое узнавание. Его хватка на теле Феликса оставалась мёртвой, собственнической, будто он нашёл то, что искал всю жизнь. Минхо и Чанбин застыли на месте, не веря своим глазам. Хёнджин выглянул из комнаты, его заплаканное лицо исказилось новым удивлением. В коридоре повисла тяжёлая, звенящая тишина. Слышно было только прерывистое дыхание Чана и всхлипы, которые Феликс пытался сдержать. И эту тишину нарушил Хансоль. Всего один шаг вперёд, в сторону открытой двери. Реакция Чана была мгновенной. Из его груди вырвалось низкое, вибрирующее шипение. Он не отпустил Феликса, даже не повернул головы, но всё его тело напряглось, мышцы вздулись, готовые к атаке. Он заслонял Феликса собой, будто тот был самым ценным сокровищем в мире. Хансоль замер на месте, подняв руки в примирительном жесте. — Я не подойду, — тихо сказал он. — Я понял. Шипение стихло, но предупреждение осталось в воздухе. Чан не сводил взгляда с менеджера, готовый в любой момент защищать то, что считал своим. Сынмин смотрел на эту сцену и чувствовал, как его аккуратный, рациональный мир рушится окончательно и бесповоротно. Что происходит? Почему Чан, который минуту назад был готов разорвать любого, теперь прижимает к себе Феликса, как самое дорогое? Почему он реагирует на Хансоля как зверь, защищающий добычу? И самое страшное, почему Феликс смотрит на него с такой мольбой, а он, Сынмин, не может даже пальцем пошевелить, чтобы помочь? — Феликс... — позвал он хрипло. Но Чан снова зарычал — тихо, предупреждающе. Его рука на талии Феликса сжалась сильнее, нос снова коснулся шеи, вдыхая запах. И Феликс... Феликс закрыл глаза. Не от страха. Что-то дрогнуло в его лице — может быть, остаточный ужас, а может быть, что-то другое, чему Сынмин пока не мог найти названия. Сынмин перевел взгляд с Феликса, застывшего в руках Чана, на остальных. Минхо и Чанбин сидели на полу в коридоре, держась за ушибленные места, Минхо прижимал руку к ребрам, Чанбин растирал плечо, куда пришелся основной удар, когда их отбросило в стороны. Рядом с каждым из них сидели еще двое парней, Сынмин узнал Хёнджина, а второй, с опухшими от слез глазами и дрожащими губами, видимо, был Хан. Оба выглядели так, будто сами еле держались на ногах от пережитого ужаса. А из глубины коридора, из-за плеча Хёнджина, выглядывал совсем молодой парень, на вид подросток как и сам Сынмин, с огромными испуганными глазами. Чонин, кажется? Сынмин не мог вспомнить точно, но видел его мельком в коридорах компании. Никто из них не мог помочь. Минхо и Чанбин были ранены, вымотаны, выжаты до предела. Хёнджин и Хан сами еле держались на ногах. Чонин был слишком молод и напуган. А Хансоль замер у порога, боясь сделать лишний шаг и спровоцировать Чана на новую вспышку. Помощи не будет. Осознание этого ударило холодной волной, но вместе с ней пришло что-то другое. Спокойствие. То самое холодное, расчетливое спокойствие, которое Сынмин всегда умел включать в критические моменты. Оно не отменяло страха, страх никуда не делся, он по-прежнему пульсировал где-то в животе ледяным комом, но позволяло думать. Сынмин медленно, очень медленно, чтобы не делать резких движений, опустился на корточки. Пол под ногами был холодным, но Сынмин не чувствовал этого. Все его внимание было приковано к Чана и Феликсу. — Чан — позвал он тихо. Голос прозвучал ровнее, чем Сынмин ожидал. Чан медленно повернул голову. Это движение было странным, плавным, текучим, совсем нечеловеческим. Как у зверя, который оценивает нового хищника, не выпуская добычи. Его рука на талии Феликса оставалась мертвой хваткой, нос всё ещё касался шеи австралийца, вдыхая его запах. Взгляд Чана упал на Сынмина. Сначала в этом взгляде была только злоба. Та самая слепая, животная ярость, которая минуту назад заставила Сынмина замереть от ужаса. Губы Чана приоткрылись, обнажая клыки, из груди снова начал подниматься низкий, предупреждающий рык. Но потом... Что-то дрогнуло в этих безумных глазах. Узнавание пришло не сразу — медленно, будто пробиваясь сквозь густой туман, застилавший сознание. Рык стих, оборвавшись на полуноте. Чан смотрел на Сынмина. И Сынмин увидел то, от чего у него сжалось сердце. Злоба уходила. А на её место приходило что-то другое — что-то такое жалобное, такое беспомощное, что у Сынмина перехватило дыхание. Глаза Чана, только что горевшие дикой яростью, теперь смотрели на него с выражением потерянного, раненого щенка. В них плескалась боль, такая огромная, такая всепоглощающая, что её можно было потрогать руками. — Чан-щи, — повторил он ещё тише. — Всё хорошо. Ты в безопасности. Феликс в безопасности. Никто не хочет причинить вам вред. Он не знал, понимает ли Чан слова. Не знал, доходит ли до него смысл. Но говорил — говорил тихо, ровно, успокаивающе. — Мы виделись вчера, помнишь? В студии. Я... — он запнулся, но заставил себя продолжить, — я пришёл поговорить. Просто поговорить. Чан сильнее прижался к Феликсу, будто искал защиты. Будто не он был опасным хищником минуту назад, а сам нуждался в спасении. Феликс всхлипнул — тихо, испуганно, но уже не так отчаянно. Его рука, до этого безвольно висевшая вдоль тела, дрогнула и... чуть коснулась запястья Чана? Случайно? Осознанно? Сынмин не мог понять. Но Чан отреагировал мгновенно. Он перехватил это прикосновение, прижал руку Феликса к своей груди, будто это было самое ценное, что у него есть. И посмотрел на Сынмина снова. В этом взгляде теперь смешалось всё: боль, страх, мольба, и — что-то новое. Искра надежды. Будто Чан вдруг поверил, что этот человек на корточках, которого он сам вчера напугал, может быть ответом. Сынмин медленно, очень медленно протянул руку вперёд. Ладонью вверх, не делая резких движений. — Я здесь, — сказал он тихо. — Я никуда не уйду. Обещаю. Чан смотрел на протянутую руку Сынмина так, будто это была самая непостижимая вещь в мире. Его зрачки пульсировали, расширяясь и сужаясь, — борьба между животным недоверием и человеческой потребностью в контакте продолжалась прямо на глазах. И в этот момент Феликс открыл глаза. Сынмин перехватил этот взгляд — круглые, всё ещё полные ужаса глаза австралийца смотрели на него поверх плеча Чана. Но сквозь страх в них начало проступать что-то другое. Удивление? Недоверие? Феликс смотрел на Сынмина, на его протянутую руку, на его спокойное лицо и, кажется, пытался понять, что происходит. Сынмин встретился с ним взглядом на долю секунды и чуть заметно кивнул. Потом он снова сосредоточился на Чане. — Я обещаю, что никуда не уйду, — повторил он, и голос его звучал твёрже, чем он сам ожидал. Слова приходили откуда-то изнутри — Я вчера совершил большую ошибку, отказавшись от тебя. Чан вздрогнул. Слово «отказ» прошло сквозь него, как электрический разряд. Его хватка на Феликсе на секунду стала почти болезненной, и австралиец тихо охнул, но не попытался вырваться. — Я не понимал, — продолжал Сынмин, глядя прямо в эти мечущиеся, полные боли глаза. — Я не понимал, что значат эти слова. Не понимал, что такое стая. Не понимал, что мой отказ может... сделать так. Феликс вздрогнул. Это было едва заметно — лёгкое напряжение мышц, расширившиеся зрачки, приоткрывшиеся губы. Но Сынмин увидел. Он смотрел прямо на друга, когда произносил слово «стая», и не мог пропустить эту реакцию. В глазах Феликса мелькнуло что-то... осознание? Понимание? Словно кусочки пазла, разбросанные по комнате, вдруг начали складываться в единую картину. «Стая». Не просто группа. Не просто команда. Не просто коллеги по работе. Феликс смотрел на Чана, который прижимался к его шее, вдыхал его запах, сжимал в объятиях так, будто от этого зависела его жизнь. Смотрел на Минхо и Чанбина на полу, которые даже сквозь боль не сводили глаз с своего лидера. Смотрел на Хёджина и Хана, чьи заплаканные лица были обращены к ним с такой надеждой, с такой отчаянной мольбой. Смотрел на Чонина, застывшего в дверном проёме с круглыми от ужаса глазами. Феликс понял. Сынмин видел это по тому, как изменилось выражение его лица — страх не ушёл, нет, но к нему примешалось что-то другое. Что-то, от чего у Сынмина самого сжалось сердце. Он перевёл взгляд на Чана. — Но теперь я хочу извиниться. — Сынмин сделал глубокий вдох. Воздух дрожал в лёгких, но голос не сорвался. — Чан, прости меня, пожалуйста. Тишина повисла в коридоре густая, почти осязаемая. Чан смотрел на него. В его глазах металась буря — недоверие, надежда, боль, снова недоверие. Рука, прижимающая к груди ладонь Феликса, дрожала. — Ты... — голос Чана сорвался, превратившись в хрип. Он облизнул пересохшие губы, попытался снова. — Ты уйдёшь. Это был не вопрос. Это было утверждение, полное такой горькой уверенности, что у Сынмина защемило сердце. — Все уходят. Феликс замер в его руках, не смея пошевелиться. Но его глаза — они снова встретились с глазами Сынмина, и в них плескалось что-то похожее на понимание. Сынмин медленно покачал головой. — Нет, — сказал он тихо, но твёрдо. — Не все. Я не уйду Чан всё ещё смотрел на него с этим мучительным сочетанием недоверия и надежды. Его пальцы судорожно сжимали руку Феликса, прижатую к груди. Он ждал. Ждал продолжения. Ждал ответа. Ждал хоть какой-то зацепки, за которую можно ухватиться в этом кошмаре. Сынмин встретил его взгляд и не отвёл. — Я не уйду, — повторил он, и теперь его голос звучал не просто твёрдо — в нём появилась та самая глубина, которую он сам в себе не знал. — Я не оставлю тебя. И не оставлю стаю. Чан всхлипнул. Коротко, сдавленно, будто эти слова пробили брешь в стене, которую он воздвиг вокруг себя. — Я здесь, — продолжал Сынмин. — Я пришёл, чтобы сказать это. Чтобы извиниться. Чтобы... — он запнулся, подбирая слова, но потом просто сказал то, что чувствовал, — чтобы быть здесь. С вами. Если вы позволите. Он посмотрел на Минхо, на Чанбина, на Хёджина, на Хана, на Чонина. На каждого по очереди. — Я не знаю, как это работает, — признался он честно. — Я не знаю, что значит быть частью стаи. Мой дедушка сегодня рассказал мне многое, чего я не понимал раньше. Но я хочу научиться. Я хочу понять. И я хочу... попытаться исправить то, что сделал. Феликс, всё ещё зажатый в руках Чана, смотрел на Сынмина с выражением, которого тот никогда раньше у него не видел. В этих глазах смешались изумление, недоверие, надежда и что-то очень похожее на гордость. Чан медленно, очень медленно, будто каждое движение причиняло боль, протянул свободную руку вперёд. Его пальцы дрожали, тянулись к раскрытой ладони Сынмина — и остановились в миллиметре, не решаясь коснуться. — Не уйдёшь? — прошептал он, и в этом шёпоте слышалась такая детская, такая ранимая мольба, что у Сынмина защипало в глазах. — Не уйду, — ответил он так же тихо. — Обещаю. И сам сделал последний шаг — накрыл дрожащие пальцы Чана своей ладонью. Чан дёрнулся, будто через его тело пропустили разряд тока. А потом сильные руки схватили Сынмина за запястье и рванули вперёд. Он врезался в Чана, прижавшись к нему с другой стороны, и оказался зажат в кольце рук вместе с Феликсом. Объятия были слишком крепкими, почти болезненными — Чан сжимал их обоих так, будто боялся, что они исчезнут, растворятся в воздухе, если он ослабит хватку хоть на секунду. Сынмин чувствовал, как быстро колотится сердце Чана. Чувствовал жар его тела, дрожь, пробегающую по мышцам. Чувствовал, как нос Чана снова зарывается в чью-то шею — кажется, теперь уже в его собственную, — жадно вдыхая запах. Феликс с другой стороны застыл на мгновение, а потом вдруг шумно выдохнул будто всё это время не дышал. — Ну ничего себе, — прошептал он по-английски, и в его голосе слышалось такое облегчение, смешанное с изумлением, что Сынмин не сдержал короткого, нервного смешка. Феликс повернул голову, насколько позволяла хватка Чана, и посмотрел на Сынмина поверх его плеча. В его глазах всё ещё плескался страх, но теперь там было и кое-что другое — то самое понимание, которое мелькнуло минуту назад, теперь расцвело в полную силу. — Кажется, — сказал Феликс медленно, всё ещё на английском, будто переходил на родной язык в поисках опоры, — я теперь понимаю. Я тоже теперь... в стае? Он произнёс это как вопрос, неуверенно, словно пробовал новое слово на вкус. «В стае». На корейском это прозвучало бы иначе, но на английском, в устах австралийца, это слово обрело какой-то особый смысл. Чан в ответ издал низкий, урчащий звук. Это был не рык — скорее довольное, собственническое мурлыканье, какое издают сытые хищники. Он сильнее прижал к себе обоих, и в этом урчании слышалось полное, безоговорочное одобрение. «Моё», — говорило это урчание без слов. — «Моё. Оба мои. Часть меня. Часть стаи». И где-то на периферии сознания Сынмин вдруг понял, что Чан подтверждает слова Феликса на самом глубинном, инстинктивном уровне. На том уровне, где слова не нужны. А потом тишину в коридоре разорвал звук, которого Сынмин никак не ожидал. Смех. Минхо, сидящий на полу и держащийся за ушибленные рёбра, издал какой-то странный, булькающий звук, который превратился в хриплый, измученный смех. Чанбин рядом с ним покачнулся и затрясся — то ли от смеха, то ли от рыданий, а может, и от того и другого сразу. — Боже, — выдохнул Хёнджин откуда-то сбоку, и в его голосе слышались слёзы и смех одновременно. — Боже, я не верю. Я просто не верю, что это происходит. Хан всхлипнул и вдруг тоже засмеялся — нервно, истерически, но искренне. — Стая, — повторил он по-корейски, вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони. — Он сказал «в стае». Феликс в стае. И... и Сынмин? Он посмотрел на них — на Чана, сжимающего в объятиях двоих, и в его глазах загорелась такая надежда, что у Сынмина снова защипало в глазах. Чонин выглянул из-за косяка полностью, его молодое лицо раскраснелось, а губы дрожали в попытке сдержать улыбку. — Хён, — позвал он тихо, обращаясь к Чану. — Хён, ты слышишь? Они остаются. Чан не ответил. Он только урчал, прижимая к себе Сынмина и Феликса, и это урчание было громче любых слов. Феликс поймал взгляд Сынмина и слабо улыбнулся — впервые с того момента, как они вошли в эту квартиру. — Ну и денёк, — прошептал он одними губами. Сынмин хотел ответить, но вместо этого вдруг почувствовал, как по щеке скатывается что-то мокрое. Он не плакал. Он не плакал с детства. Но сейчас его глаза просто... предали. Чан, почувствовав движение, отодвинулся ровно настолько, чтобы заглянуть Сынмину в лицо. Его взгляд всё ещё был мутным, усталым, но в нём больше не было безумия. Только изнеможение и что-то очень похожее на благоговение. Он поднял дрожащую руку и осторожно, будто Сынмин мог разбиться, коснулся его щеки, стирая слезу. — Спасибо, — прошептал Чан. Голос сел окончательно, превратившись в хрип. — Спасибо, что пришёл. Спасибо, что... не ушёл. Сынмин кивнул в ответ на слова Чана, всё ещё чувствуя на щеке тепло его пальцев. В горле стоял ком, мешающий говорить, но это было даже хорошо, он всё равно не знал, какие слова тут нужны. Тишина в коридоре стала мягче, уютнее. Напряжение, висевшее в воздухе всё это время, начало понемногу рассеиваться, уступая место чему-то новому — хрупкому, ещё не окрепшему, но уже живому. Хан, всё ещё сидящий на полу рядом с Минхо, шмыгнул носом и вытер глаза рукавом своей огромной толстовки. — Ну что, — сказал он, и голос его прерывался от пережитых эмоций, — теперь осталось найти ещё одного. Того, который в Австралии, да? Сынмин не понял, о ком речь, но почувствовал, как Феликс рядом с ним напрягся. Чан, всё ещё обнимающий их обоих, вдруг дёрнулся и поднял голову. Его лицо, измождённое и бледное, осветилось чем-то похожим на изумление. Он посмотрел на Хана, потом перевёл взгляд на Феликса. И вдруг его губы дрогнули в слабой, неуверенной улыбке. — Мы уже нашли, — сказал он хрипло. Хан нахмурился, не понимая. — В смысле? Где? Чан медленно, очень осторожно, будто боялся спугнуть, повернул голову к Феликсу. Его глаза расширились, вбирая в себя каждую черту австралийца — веснушки на щеках, светлые волосы, испуганно-растерянное выражение. — Тот самый, — выдохнул Чан. — Из Австралии. Милый паренёк с веснушками. Это он. Феликс замер. Его лицо вытянулось от изумления. — Что? — выдохнул он по-английски, потом быстро перевёл на корейский: — Что? Я? Но я... я из Сиднея, да, но я не... Он замолчал, не зная, что сказать. Его взгляд метался между Чаном и остальными, ища подтверждения или опровержения. В коридоре повисла новая тишина — на этот раз полная изумления. Минхо, всё ещё сидящий на полу, присвистнул сквозь зубы. — Твою ж... — начал он, но не закончил. Чанбин уставился на Феликса так, будто видел его впервые. — Ты... ты тот самый? Из Австралии? — переспросил он недоверчиво. — Но как? Хёнджин вдруг истерически хихикнул. — Мы думали, это какой-то парень в Австралии, а он всё это время был здесь, в компании? Стажёром? — Он покачал головой, и в его глазах блестели новые слёзы, но на этот раз — от смеха. — Это просто... это невозможно. Хан открыл рот, закрыл, снова открыл. — Подождите, — сказал он медленно. — То есть мы искали австралийца, а он сам к нам пришёл? С Сынмином?.. Чонин выглянул из-за косяка полностью, его глаза стали размером с блюдца. — Это же... это судьба, — прошептал он благоговейно. Феликс переводил взгляд с одного на другого, явно пытаясь осознать происходящее. Его щёки медленно заливались румянцем — то ли от смущения, то ли от осознания, то ли от того, что Чан всё ещё прижимал его к себе и, кажется, не собирался отпускать. — Меня, кстати, Феликс зовут, — сказал он вдруг по-корейски, и в его голосе послышались смешливые нотки. — А то вы всё «милый паренёк» да «австралиец», а имени так и не спросили. Чан моргнул. Посмотрел на него с таким выражением, будто только сейчас осознал, что держит в объятиях не абстрактного «члена стаи из Австралии», а живого человека с именем. — Феликс, — повторил он медленно, смакуя каждый слог. И вдруг улыбнулся — впервые за сегодня по-настоящему, светло и тепло. — Красивое имя. Подходит тебе. Феликс покраснел ещё сильнее. А Сынмин, зажатый с другой стороны, почувствовал, как внутри разливается странное тепло. Он не понимал до конца, что только что произошло. Не понимал, как работает эта «стая» и что теперь будет. Но одно он знал точно. Он пришёл извиниться. А остался в объятиях альфы, рядом с другом, в центре чего-то большого и важного, чему пока даже названия не знал. Чан глубоко вздохнул, впервые за последние сутки по-настоящему глубоко, полной грудью. Воздух больше не обжигал лёгкие, не застревал в горле колючим комком. Он тёк свободно, разнося по телу живительное тепло. — Так спокойно, — прошептал он, и его голос, всё ещё хриплый и слабый, звучал сейчас как самая прекрасная музыка для тех, кто его слышал. Он прикрыл глаза на секунду, прислушиваясь к себе. К тому, что творилось внутри. Его альфа, который ещё полчаса назад выл и метался в клетке из боли и страха, вдруг затих. Он затих удовлетворённо, довольно, как сытый зверь, наконец нашедший своё логово. Внутри больше не было пустоты. Чан открыл глаза и медленно, очень медленно, повёл взглядом по коридору. Минхо сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на него с таким выражением, будто заново учился дышать. Его рука всё ещё прижималась к ушибленным рёбрам, но в глазах больше не было паники — только усталое, измученное облегчение. Рядом с ним Чанбин, каменная стена, его опора, растирал плечо и смотрел на Чана с той самой твёрдой уверенностью, которая всегда говорила: «Я здесь. Я никуда не денусь». Хёнджин сидел на корточках чуть поодаль, его глаза всё ещё были красными от слёз, но на губах дрожала улыбка. Та самая улыбка, которую Чан так любил. Хан прижимался к Минхо, вытирая щёки тыльной стороной ладони и шмыгая носом. Его волосы растрепались, лицо опухло от слёз, но в глазах горел тот самый свет, который Чан видел в них каждый день — свет доверия, свет надежды. Чонин стоял в дверном проёме, уже не прячась. Молодой, испуганный, но с таким упрямством во взгляде, которое говорило: «Я тоже часть этого. Я тоже останусь. Я тоже буду бороться». А в его собственных руках... Чан перевёл взгляд на тех, кого прижимал к себе. Справа — Феликс. Милый австралиец с веснушками, о котором Чан даже не знал, но которого его альфа признал мгновенно, на глубинном, инстинктивном уровне. Феликс, который пришёл поддержать друга и оказался в центре бури. Который сейчас смотрел на него с таким выражением, будто сам до конца не верил в происходящее, но уже не пытался вырваться. Слева — Сынмин. Тот, кто вчера разбил его одним словом. И тот, кто сегодня собрал осколки обратно, просто придя и сказав: «Прости. Я останусь». Сынмин, чей запах уже начал вплетаться в общую ткань стаи, становясь родным, необходимым. Чан смотрел на них всех — и вдруг понял. Осознание пришло не как вспышка молнии, а как медленный, тёплый рассвет. Вся стая собрана. Все на своих местах. В груди разлилось такое тепло, такое огромное, всепоглощающее чувство правильности, что у Чана перехватило дыхание, но на этот раз не от боли, а от счастья. — Все, — выдохнул он одними губами. — Вы все здесь. Моя стая, — прошептал Чан, и в этом шёпоте было столько благоговения, столько любви, столько благодарности, что, казалось, сами стены задрожали. — Моя стая теперь полная. Минхо, сидящий на полу, закрыл глаза и откинул голову к стене. Чанбин протянул руку и сжал его ладонь. Хёнджин уткнулся лицом в плечо Чанбина, и они замерли так, прижавшись друг к другу. Чонин шагнул вперёд, оказавшись ближе к остальным. А Чан просто сидел, прижимая к себе двоих, и смотрел на свою стаю. Полную. Наконец-то полную. И его альфа внутри довольно урчал, свернувшись калачиком в тепле и безопасности. Идиллию нарушил кашель Хансоля. Все взгляды мгновенно обратились к нему. Менеджер стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на эту картину с выражением, в котором смешались усталость, облегчение и лёгкое изумление. — Я, конечно, извиняюсь, что прерываю такой трогательный момент, — сказал он, и в его голосе послышались усталые, но тёплые нотки. — Но у меня есть кое-что важное. Чан поднял на него глаза. Его лицо всё ещё было мокрым от слёз, но в них больше не было боли — только счастье и лёгкое смущение от того, что их застали в таком состоянии. Хансоль усмехнулся, покачал головой и сделал осторожно шаг вперёд, всё ещё помня недавнее шипение Чана. Но Чан даже не дёрнулся. Он только крепче прижал к себе Сынмина и Феликса, но это было скорее собственническое, чем защитное. — Поздравляю, парни, — сказал Хансоль, обводя взглядом всех присутствующих. Остановился на Чане и добавил уже тише, теплее: — Поздравляю тебя, Чан. Чан моргнул, не понимая. — С чем? — С тем, что вы теперь все вместе дебютируете, — Хансоль развёл руками, будто представляя их несуществующей публике. — Все восемь. Компания подтвердила. В коридоре повисла тишина. А потом взорвалась. — ЧТО? — заорал Хан, вскакивая с пола так резко, что чуть не снёс Минхо. — Восемь? — переспросил Чанбин, и его лицо вытянулось от изумления. — То есть... — То есть Сынмин и Феликс официально утверждены как участники группы, — кивнул Хансоль. — Я только что получил подтверждение от директора. Считайте, что с этого момента вы одна команда. Минхо присвистнул, забыв про ушибленные рёбра, и тут же поморщился от боли. — Чёрт, — выдохнул он, но в его голосе слышалось чистое, неподдельное счастье. — Чёрт, это реально? — Более чем, — подтвердил Хансоль. — Но это ещё не всё. Он выдержал паузу, наслаждаясь напряжённым вниманием восьми пар глаз. — Компания даёт вам неделю. Для отдыха, — Хансоль поднял палец, загибая первый пункт. — Для знакомства друг с другом, — загнул второй. — И для переезда. Он перевёл взгляд на Сынмина и Феликса, которые всё ещё сидели в объятиях Чана и, кажется, до конца не осознавали происходящего. — Вы двое, — сказал он. — Собирайте вещи. Через неделю вы официально заселяетесь сюда.  Феликс открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я... — выдавил он по-английски, потом мотнул головой и перешёл на корейский: — Я переезжаю? Сюда? С ними? — А ты думал, стая живёт порознь? — усмехнулся Хансоль. Сынмин молчал. Он просто смотрел на Хансоля, переваривая информацию. — Мне нужно... — начал он, но голос сорвался. Он прокашлялся и попробовал снова: — Мне нужно поговорить с дедушкой. И родителями. — И, кстати, компания уже связалась с твоим дедушкой. Он в курсе. И, судя по тому, что мне передали, он... одобряет. Сынмин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Дедушка одобряет. — А мои родители в Австралии... — начал Феликс, но Хансоль перебил его взмахом руки. — Тоже решено. Компания свяжется с ними сегодня. Не волнуйся. Феликс выдохнул с таким облегчением, что, казалось, из него вышла половина воздуха. Чан всё это время молчал. Он просто смотрел на своих и чувствовал, как сердце переполняется чем-то огромным, невыразимым. — Спасибо, — сказал он наконец, глядя на Хансоля. — Спасибо вам. Менеджер отмахнулся, но в его глазах мелькнуло тепло. — Не за что. Это вы молодцы. — Он перевёл взгляд на Сынмина и Феликса. — Особенно вы двое. Прийти сюда сегодня, в этот ад... — он покачал головой. — Это надо было иметь смелость. Чан вдруг расслабил хватку ровно настолько, чтобы повернуться и заглянуть в глаза сначала Феликсу, потом Сынмину. — Слышали? — спросил он тихо, с той самой улыбкой, которая делала его лицо совершенно другим — мягким, тёплым, родным. — Вы теперь официально наши. Навсегда. Чан сидел в центре этого хаоса — Хан всё ещё носился по коридору, Хёнджин ловил его за капюшон и хохотал, Чанбин обнимал Минхо, который делал вид, что ему это неприятно, но сам прижимался в ответ, Чонин улыбался своей яркой улыбкой, размазывая остатки слёз по щекам. А Чан прижимал к себе Феликса и Сынмина, чувствуя, как внутри разливается огромное, тёплое, всепоглощающее счастье. Счастье, которого он не чувствовал много лет. С тех пор, как уехал из Австралии. С тех пор, как начал этот бесконечный путь к мечте, теряя по дороге кусочки себя. С тех пор, как его альфа впервые завыл от одиночества, не находя отклика. Теперь этот вой стих. Теперь внутри была тишина — но не пустая, а полная. Заполненная до краёв присутствием семи других душ, семьей, которую он так долго искал. Чан закрыл глаза и позволил себе просто быть счастливым. Но даже сквозь это счастье, сквозь тепло и эйфорию, где-то на задворках сознания мелькнула холодная, трезвая мысль. Это не значит, что дальше будет легче. Он знал это. Знал лучше, чем кто-либо. Впереди были тренировки до седьмого пота, бессонные ночи в студии, бесконечные правки, критика, недовольство продюсеров. Впереди были ссоры, недопонимание, моменты, когда они будут ненавидеть друг друга. Впереди были скандалы, хейтеры, давление общественности. Впереди была та самая реальность, от которой не спрятаться за объятиями и улыбками. Настоящая работа только начиналась. Чан открыл глаза и посмотрел на своих. На Минхо, который будет с ним спорить до хрипоты, потому что видит мир иначе. На Чанбина, на которого можно опереться, но который тоже иногда ломается. На Хёджина, который будет доводить до белого каления своим упрямством и талантом. На Хана, чья тревожность будет требовать постоянного внимания и заботы На Чонина, который только начинает свой путь и будет совершать ошибки. На Феликса, который только что вошёл в этот ураган и даже не представляет, во что ввязался. На Сынмина, чей расчётливый ум и холодная логика теперь будут работать на стаю — но сколько времени пройдёт, прежде чем он научится доверять инстинктам так же, как разуму. Чан вздохнул, чувствуя, как счастье и ответственность переплетаются в груди в тугой узел . — Я знаю, — прошептал он тихо, так, чтобы слышали только Феликс и Сынмин. — Я знаю, что дальше будет трудно. Очень трудно. Феликс поднял на него глаза — в них всё ещё плескалось изумление от всего произошедшего. Сынмин просто ждал, слушая. — Но теперь мы есть друг у друга, — продолжил Чан. — Теперь мы — стая. А стая справится с чем угодно. Он перевёл взгляд на остальных — на весь этот бедлам, на эту сумасшедшую, шумную, прекрасную семью, которая теперь была его. — Вместе, — повторил он громче, и это слово повисло в воздухе, как обещание. Хан на секунду замер, услышав его голос, и вдруг заорал: — Вместе! — и снова понёсся по коридору, теперь уже с воплями «НАС ВОСЕМЬ!». Чан улыбнулся. Трудно будет. Очень трудно. Но оно того стоило.