Мы разные, но мы связаны

Боль от прошлого для Майка Шмидта была не абстрактным понятием. Это был шрам на плече от укуса аниматроника, бессонные ночи и фамилия — Афтон. После большого конца кошмару и смерти Уильяма Афтона, Майк вычеркнул из жизни и Ванессу. Она была заражённой кровью, напоминанием о кошмаре, наследницей безумия. Он оборвал все контакты ради себя и ради Эбби. Майкл Афтон же не мог вычеркнуть. Для него прошлое было открытой раной, а предательство сестры — солью в ней. Ванесса, его последняя живая родственная связь, отвергла наследие их отца. И отвергла его, Майкла. Ради какого-то Майка Шмидта. Жалкой жертвы, которая вдруг стала героем. Это бесило. Это не укладывалось в голове. Изначально сталкинг был местью. Он хотел понять, что за человек отнял у него сестру. Он следил за Майком через затемнённые стёкла автомобиля, рылся в его мусоре, просматривал кадры с камер в его новом районе. Майкл видел его рутину: работа в автосервисе, походы в магазин, редкие встречи с сестрой-подростком, Эбби. Видел его усталую сгорбленность, настороженные взгляды через плечо. Но затем что-то сместилось. Майкл стал замечать детали. Как Майк замирал, когда мимо проходила пьяная компания, и в его глазах вспыхивал не только страх, но и… азарт? Как он смотрел старые боевики, сосредоточившись на сценах жестокости. Как однажды, случайно получив локтем в толпе, он не рассердился, а закусил губу и отвернулся, но его уши горели. Иррациональная, ядовитая мысль начала зреть в сознании Майкла: а что, если Ванесса увидела в нём не слабость? А что, если она почуяла в нём того, кто жаждет не спасения, а продолжения падения? Кого-то… родственного. Это уже не была месть. Это стало одержимостью. Он должен был это доказать. Доказать себе, что сестра ошиблась. Что Майк Шмидт — не невинная жертва, а гнилая изнутри. И что он, Майкл, понимает его лучше. Контролирует его уже сейчас, просто наблюдая. Однажды он увидел, как Майк грубо отчитал Эбби за то, что она поздно вернулась. В его голосе была неподдельная забота, переходящая в тиранию, в желание всё контролировать. Майкл улыбнулся в темноте своей машины. Вот она, трещина. План созрел сам собой. --- Звонок застал Майка врасплох поздним вечером. Незнакомый номер. Он взял трубку, ожидая спама. «Майк Шмидт. Это голос, которого ты боишься, даже не зная его. Майкл Афтон.» Лёд пробежал по спине. Майк инстинктивно сжал телефон. «Выбрось из головы мысль повесить трубку. Я знаю, где твоя сестра Эбби проводит время после школы. Тот самый заброшенный скейт-парк за промзоной. Очень уединённое место. Очень плохое освещение. Много… острых углов.» — Тронешь её — убью тебя, — прошипел Майк, но его голос дрожал. «Я не собираюсь её трогать. Пока ты со мной сотрудничаешь. Мне нужны ответы. О Ванессе. Моей сестре, которую ты сначала принял, а потом вышвырнул, как мусор. Приезжай. Старый мясокомбинат на окраине. Рядом с фундаментом первой пиццерии. Знаешь, то самое проклятое место. Будет символично. Приезжай один. И если предупредишь копов… ну, Эбби любит кататься по вечерам, не так ли?» Связь прервалась. Майк стоял посреди кухни, и мир качнулся. Он хотел мчаться к Эбби, но звонок её другу подтвердил — она дома, всё спокойно. Угроза была висящей, но реальной. Он схватил старую монтировку и выбежал из дома. --- Склад мясокомбината был огромным, тёмным и пах разложением, ржавчиной и… сладковатым запахом старой пиццы. В центре, под одинокой лампочкой, на облупленном стуле сидел он. Майкл Афтон. На фотографиях из полицейских архивов он выглядел сумасшедшим. Вживую он выглядел как катастрофа: шрамы, холодные глаза, искажённые вечной гримасой не то боли, не то презрения. Он медленно поднялся. — Я не знаю где Ванесса! — сходу выпалил Майк, останавливаясь в десяти шагах. — Чего тебе от меня нужно? — Я хочу знать, где моя сестра, — парировал Майкл. Его голос был ровным, металлическим. — И почему ты, получив её доверие, её… выбор в свою пользу, оттолкнул её. Почему прервал все контакты после того, как она спасла тебя и твою сестрёнку. — Она Афтон! — крикнул Майк. Монтировка в его руке казалась игрушечной. — Ваш отец — маньяк! Ваша семья — проклятие! Я хочу забыть это! Я не хочу её видеть! — Она отказалась от него! Отказалась от семьи! Ради тебя! — голос Майкла сорвался на крик, оглушительный в пустом зале. В нём звенела неподдельная ярость и обида. — Она выбрала тебя вместо крови! А ты… ты сбежал. Ты оказался слабее. Меня это бесит. Я потратил месяцы, наблюдая за тобой, и до сих пор не понимаю, что она в тебе нашла. — Ты… следил за мной? — у Майка похолодело внутри. — Каждый день, — тихо сказал Майкл, и в его улыбке не было ничего человеческого. — Видел твою жалкую рутину. Твои страхи. И твои… маленькие, грязные секреты. Он сделал шаг вперёд. Майк инстинктивно отступил. — Ты боишься боли, но ищешь её, — продолжил Майкл, словно читая лекцию. — Ты вжимаешься в плечо в толпе и замираешь. Ты смотришь драки, и твоё дыхание сбивается не только от страха. Тебя возбуждает беспомощность, Майк. Тебя возбуждает мысль, что кто-то сильный может взять и сломать тебя. Это правда? — Заткнись! — Майк рванулся вперёд, замахнувшись монтировкой. Майкл парировал удар с пугающей лёгкостью, выбил железо из его рук и всадил кулак ему под рёбра. Майк согнулся, воздух со свистом вырвался из лёгких. Боль, острая и чистая, пронзила его. И в самый её пик, из глубины, поднялся тот самый, постыдный, тёплый толчок. Нет. Не сейчас. Не с ним. Ещё удар. По лицу. Искры в глазах, привкус крови. Он рухнул на колени. Майкл стоял над ним, дыша ровно. — Я не ошибся, — констатировал он. — Смотри на себя. Ненавидишь меня? Боишься? Но посмотри, что делает с тобой твоё тело. Майк не хотел смотреть. Он хотел исчезнуть. Но он чувствовал. Чувствовал предательство собственной плоти. — Ванесса хотела тебя спасти, — Майкл присел на корточки, его лицо оказалось в сантиметрах от Майка. — А я хочу доказать, что она была неправа. Что тебя не нужно спасать. Тебя нужно понимать. И использовать. Так, как ты того жаждешь в самой тёмной части своей души. Он вытащил из кармана небольшой шприц. — А теперь — правда. Вся. Без прикрас. О Ванессе. О том, что ты чувствуешь. О том, кто ты на самом деле. Игла вонзилась в шею. Холодный поток, быстрый и неумолимый, пополз по венам. Мир поплыл, краски смешались, страх отступил, уступая место тупой, отстранённой покорности. Майк слабо попытался вырваться, но Майкл легко подхватил его и оттащил к металлической опоре, быстро привязав верёвками запястья. — Почему ты бросил её? — спросил Майкл, его лицо расплывалось перед глазами. Голос Майка звучал чужим, вялым: «Она… видела меня. Настоящего. А я… испугался, что она права». — Что она для тебя значила? «Силу… Она хотела контролировать… а я… хотел отдаться этому контролю…» — Ты хотел, чтобы она причиняла тебе боль? «…Да…» Лицо Майкла исказилось. Это было не торжество. Это было что-то более сложное. Отвращение? Признание? Голод? — Значит, я был прав. Ты — не жертва. Ты — соучастник. Ты жаждал продолжения игры моего отца, просто в другой роли. Он приблизился. Его руки расстегнули ремень Майка, стянули джинсы. Майк протестовал мысленно, но его тело, расслабленное наркотиком и развязанное признанием, не слушалось. Холодный воздух ударил по коже. Майкл использовал то, что было под рукой — каплю масла с верстака. Его прикосновения были не ласками, а техническими манипуляциями: грубыми, точными, безжалостными. — Она думала, что контроль — это угрозы, — прошипел Майкл, прижимаясь всем весом. — Настоящий контроль — это знание. Знание твоих слабостей. Твоих изъянов. Вот так. Он вошёл в него одним резким, глубоким движением. Майк издал сдавленный хрип — в нём смешалась физическая боль, химическое опьянение и тот самый, грязный, предательский всплеск чего-то, что не было ни страхом, ни ненавистью. Наркотик притуплял остроту, превращая всё в далёкий горячий гул, но унижение было кристально ясным. Он был полностью обнажён, связан и использован тем, кого должен был ненавидеть больше всего. Майкл двигался с методичной, почти механической жестокостью. Каждый толчок вгонял тело Майка в холодный металл стойки. Он не искал взаимности — он утверждал факт. Он дышал ему в ухо, и его слова были острыми, как лезвия: — Видишь? Я понял тебя с первого взгляда. Она пыталась. Я — добиваю. Ты теперь мой. Моё доказательство. Моя… самая искренняя любовь, выросшая из ненависти. «закрой глаза, открой рот» «закрой глаза, открой рот» «закрой глаза, открой рот» Когда волна нарастающего напряжения достигла пика, Майкл резко вытащил его. Майк, в полубессознательном состоянии, не сразу понял, что происходит. Он почувствовал лишь тёплую, липкую волну, ударившую ему в лицо, на губы, на веки. Горьковато-солёный вкус. Последнее унижение. Финиш на лице — как печать, как клеймо собственности. «мы разные, но мы связаны» «разные, связаны» — Запомни этот вкус, — хрипло сказал Майкл, отстраняясь. — Это вкус правды о тебе. Сознание Майка гасло. Последнее, что он видел — силуэт Майкла, поправляющего одежду, и его ледяной, одержимый взгляд. --- Он очнулся от пронизывающей головной боли. Лёжа на чём-то жёстком и холодном. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Потолок. Пятна сырости, паутина. Он знал этот потолок. Это была его старая подсобка охранника в «Freddy Fazbear's Pizza». Дежавю сдавило виски тисками панического ужаса. Он сел, его тело пронзила ноющая, странная боль в бёдрах и рёбрах. Во рту стоял отвратительный привкус — химикатов, крови и чего-то ещё, солёного и чужого. Он ничего не помнил ясно. Только обрывки: голос, укол, насмешки, боль, всепоглощающее чувство власти, исходившее от Майкла… и своё собственное, немое, позорное принятие. Он хотел убедить себя, что это был бред, кошмар наяву. Пока его взгляд не упал на пол. Рядом с креслом охранника, там, где он когда-то просыпался после каждой кошмарной смены, лежал аккуратно положенный пластиковый бейдж на синем шнурке. Чистый, новый, будто только что выдан. МАЙКЛ АФТОН. СТАРШИЙ ТЕХНИК. Это не была случайность. Это была визитная карточка. И вызов. Майк дрожащей рукой поднял бейдж. Пластик был холодным, как лёд. Боль в теле пульсировала, настойчиво напоминая. Он смотрел на пустой, пыльный экран монитора, где когда-то мелькали кошмарные морды. Теперь его самым большим кошмаром был человек. Афтон, который не просто хотел его убить. Он хотел им обладать. Изучить. Разоблачить. И войти в самую тёмную часть его души, оставив там свой след. Не как убийца, а как одержимый коллекционер. Как обладатель «искренней любви». И самое ужасное было то, что, сжимая в ладони холодный пластик бейджа, Майк не чувствовал чистой, святой ненависти. Он чувствовал леденящий душу ужас. И, глубоко под ним, тлеющее, запретное, отвратительное любопытство. Что будет, когда эта «любовь» придёт за ним снова?