Мы разные, но мы связаны

Ты кричишь «Нет!», закрывая лицо руками, Но твой взгляд говорит: «Ещё»… Тишина после захлопнувшейся двери была взрывной. Она ударила по ушам, вытеснив воздух из лёгких, оставив после себя вакуум, наполненный звоном. Майк лежал на бетоне, лицом вниз, и его тело сотрясали не рыдания, а тихие, сухие спазмы, похожие на предсмертную агонию насекомого. Он не видел больше гаража. Он видел глаза Эбби. Широкие, тёмные, полные того ужасающего узнавания, которое раскалывает душу пополам. Он был увиден. Настоящий. И тем, кто увидел, оказалась его сестра. Майкл стоял, всё ещё привязанный к колонне. Кровь медленно стекала по его виску из рассечённой брови. Он не дёргал верёвками. Он анализировал. Его взгляд был устремлён в пространство перед собой, но он видел не стену. Он видел алгоритм развития событий, ветвящийся, как схема. — Она побежала, — произнёс он наконец, и его голос был спокоен, как голос диктора, объявляющего погоду. — Шаги частые, неуверенные. Паника. У неё есть телефон. Вероятность вызова экстренных служб в первые пять минут — 85%. Вероятность того, что она споткнётся, упадёт и потеряет время — 40%. Вероятность, что она попытается звонить тебе — 95%. Каждое слово было ледяной иглой, вонзавшейся в оголённый нерв Майка. Он сжался в комок. — Встань, — скомандовал Майкл. — Ты больше не имеешь права на панику. Твой аффект поставил под угрозу систему. Теперь ты будешь его исправлять. Майк не двигался. Стыд и ужас приковали его к полу тяжелее любого груза. — Δ-7. Встань. — В голосе Майкла зазвенела сталь. Та самая, что резала плоть. Майк зашевелился. Поднялся на колени. Его взгляд был пуст, губы дрожали. Он посмотрел на Майкла, и в его глазах читалась немая мольба о прощении, о команде, о спасении от самого себя. — Освободи меня. Быстро. Майк пополз. Его пальцы, неуклюжие и влажные, развязывали узлы на тросе. Когда последняя петля упала, Майкл резко высвободил руки. На запястьях остались глубокие, багровые борозды. Он не обратил на них внимания. Он схватил Майка за подбородок, заставив того вскрикнуть. — Она — угроза. Живая, дышащая, эмоционально заряженная угроза. Она несёт в себе вирус прошлого. Вирус «Майка Шмидта». И этот вирус, — он тряхнул его головой, — сидит в тебе. Я чувствую его по дрожи. По этой… жалкой слабости в твоих глазах. Он отпустил его, и Майк снова рухнул. — Я дам тебе выбор. Последний. — Майкл отошёл к столу, взял два предмета: хирургический скальпель №22 с длинным тонким лезвием и компактный электрошокер, модифицированный, с оголёнными контактами. Он положил их на пол перед Майком. — Ты либо идешь за ней, приводишь её сюда, и мы… интегрируем свидетельницу в нашу реальность. Либо ты остаёшься здесь, ждёшь, когда полиция вломится в дверь, и наблюдаешь, как наш мир разбирают по камешкам чужими, грязными руками. Он присел на корточки, его лицо оказалось на одном уровне с лицом Майка. — Первый вариант — активный. Он требует действия, жестокости, окончательного выбора в нашу пользу. Второй — пассивный. Он ведёт к разлуке. Меня — в тюрьму или психушку. Тебя — обратно в то ничтожество, из которого я тебя вытащил. Выбирай. Но выбирай сейчас. Майк смотрел на инструменты. Скальпель блестел холодным, неумолимым светом. Шокер гудел тихим, зловещим напряжением. Он смотрел на руки Майкла, на свежие раны, которые он сам нанёс. Он вспоминал её глаза. Её ужас. А потом он вспоминал пустоту тех дней до гаража. Тишину, которая не успокаивала, а сводила с ума. Голос Майкла, говорящий «хороший мальчик». Боль, которая была понятнее любых слов. Он протянул дрожащую руку. И взял скальпель. Легкий, как перо, и острый, как сама необходимость. Майкл медленно кивнул. Ни одобрения, ни радости. Констатация. — Правильный выбор. Но одного инструмента мало. — Он протянул ему шокер. — И это. На всякий случай. Чтобы успокоить. Чтобы не тряслась. Майк взял и его. Оба предмета в его руках казались непосильной тяжестью. — Она не могла уйти далеко. Идти будешь по вентиляционным туннелям. Выход в полукилометре отсюда, рядом с её вероятным маршрутом. У тебя есть десять минут, чтобы её найти и вернуть. Если не успеешь — возвращайся один. Мы будем готовиться к осаде. Майк поднялся. Его ноги едва держали. Он сделал шаг к потайному люку в полу, который Майкл показал ему неделю назад, «на случай крайней необходимости». — И, Майк, — голос Майкла остановил его у самого люка. — Помни. Она видела тебя. Настоящего. Только я имею на это право. Ты вернёшь это право мне. Любой ценой. Люк захлопнулся за ним. Майк пополз по узкому, сырому туннелю, зажав в потных ладонях орудия своей окончательной измены. В ушах у него стоял её голос: «Майк? Что он с тобой сделал?» И поверх него — голос Майкла: «Любой ценой». --- Он нашёл её в пятистах метрах от гаража, за углом заброшенного цеха. Она сидела на корточках, прислонившись к стене, и тряслась, уставившись в экран телефона. На нём горел номер 112, но палец так и не нажимал кнопку вызова. Она была в ступоре, замороженная ужасом, слишком большим для её шестнадцати лет. Он вышел из тени вентиляционной решётки бесшумно, как призрак. Она его не сразу заметила. А когда заметила — вскрикнула и отпрянула, ударившись спиной о стену. — Не подходи! — её голос сорвался на визг. — Останься там! Что… что с тобой? Что он с тобой сделал? Майк остановился. Он смотрел на неё. На свою сестру. И видел чужого. Свидетеля. Угрозу. Вирус. — Тебе нужно… тебе нужно идти со мной, — его собственный голос звучал чужим, механическим. — Нет! Ты сумасшедший! Я звоню в полицию! — её палец потянулся к экрану. Он двинулся вперёд. Быстро. Она вскрикнула и бросилась бежать. Он нагнал её за три шага, схватил за куртку. Она забилась, закричала, ударила его. Удар пришёлся по свежему синяку на щеке. Боль была яркой, знакомой. Его боль. Та, что принадлежала им с Майклом. А её сопротивление было вторжением. Он действовал не думая. Тело помнило алгоритм. Он прижал её к стене, вырвал телефон и швырнул его в темноту. Она кричала, плакала, царапала ему лицо. А он достал шокер и приложил к её шее. Разряд был не смертельный. Рассчитанный. Её тело выгнулось в немой судороге, глаза закатились, и она обмякла, сползая по стене. Он поймал её, почувствовав под пальцами хрупкость её костей, тепло её кожи — тепло чужой, нормальной жизни. Он взвалил её на плечо и понёс назад к решётке. Она была легкой. Как пустая оболочка от того брата, которым он был когда-то. --- Когда он вполз обратно в гараж, волоча за собой бесчувственное тело Эбби, Майкл уже ждал. Стол был очищен. На нём лежали новые, чистые верёвки, намного тоньше прежних, и шприцы с прозрачной жидкостью. — Положи её сюда, — указал Майкл. Его голос был деловит. — Свяжи. Крепко. Не так, как меня. Профессионально. Майк молча опустил сестру на холодный металл стола. Его пальцы, ещё минуту назад дрожавшие, теперь работали быстро и точно. Он связывал её лодыжки, запястья за спиной. Каждый узел был предательством. Каждая петля — могилой для Майка Шмидта. Когда он закончил, Майкл подошёл с шприцем. — Это легкий транквилизатор и миорелаксант. Чтобы, когда очнётся, не дёргалась. Не портила эксперимент. Он ввёл препарат ей в вену на сгибе локтя. Майк смотрел, как игла входит в её кожу, и чувствовал… ничего. Пустоту. Только холодную тяжесть долга. Майкл отложил шприц и повернулся к нему. Он взял его лицо в свои окровавленные, грубые ладони. — Ты прошёл точку невозврата. Ты выбрал нас. — Он провёл большим пальцем по его щеке, смазывая кровь от её царапин. — Теперь мы — не просто система. Мы — закон. А она… — он кивнул на бесчувственную Эбби, — …наш первый подопытный из внешнего мира. Мы посмотрим, насколько глубоко можно стереть память. Насколько можно переписать личность. Мы сделаем из неё то, что нужно нам. Он отпустил его и подошёл к инструментам. — А теперь, мой хороший мальчик, мой верный Δ-7… принеси мне электроэнцефалограф. Начинается новый этап работы. Наша семья… расширяется. Майк послушно повернулся к шкафу. За его спиной на столе лежала его сестра, связанная, обездвиженная, отданная на милость монстра, в которого он сам и превратился. А впереди была работа. Четкая, ясная, страшная. Работа, которая навсегда свяжет его с Майклом Афтоном не просто узами боли, а соучастием в самом страшном грехе. И в глубине своей опустошённой души он понимал, что другого пути у него нет. И что он, возможно, даже не хочет другого.