Сон мертвеца

Всë похоже на сон. Странный, страшный, нелепый сон. До чертиков знакомый ему сон. Всë обрывками проносилось мимо него - такими яркими, словно вспышками, как мелодия заевшей исцарапанной грамофонной пластинки, как приставучее воспоминание, которое не удалось забыть в самом дальнем уголке своего сознания. Поле. Широкое поле, уходящее куда-то далеко-далеко за самый горизонт, поросшее серым бурьяном, кривые торчащие в разные стороны головы которого напоминали давно вымерший гадюшник - необхватное поле то было видно, прям как на ладони, то через мгновение оно уже врезалось во взгляд своими возросшими прямо на глазах травинками. Холодные потоки воздуха резали бледное лицо, пока он вздымал выше самых верхушек деревьев близ распластавшегося леса; по ногам проносились тысячи подорванных звезд, когда он падал на них с высоты на землю перед новым решительным рывком - рывком, словно в никуда: скрежет металического троса, извивавшегося точно преследующая свою добычу меткая змея, впившаяся острыми клыками в масляную толстую кожу великана - такого отвратительного, внушающего ужас, но такого беспомощного перед ним; его же бешеные ненасытные глаза, мгновенный дикий взор в его сторону, пухлая безобразная губа, с которой стекал тихий багрово-красный ручей, точно потекшая помада, выплюнатая, не пришедшая по вкусу рука - неотесанная, по-грубому женственная, в один день бы - ласковая материнская, раскрытая на него слюнявая пасть, и великан уже с страшным грохотом свалился на землю рядом с окровавленной вырезкой его жирного затылка. Закипевшая на пылающем огне гнева кровь только сильнее хлынула в пульсирующие виски: глядя на его мертвое самодовольное выражение лица, ему показалось, что он мало настрадался. Всë новые куски мяса разлетались по сторонам и через мгновения испарялись белым горячим паром, словно прожариваясь на раскаленной сковороде - и всë равно, по его мнению, этого было недостаточно. И снова: новый толчок, он проносился мимо них смертельным ураганом, неукротимым смерчем, вонзал стойкий клинок, словно острый змеиный язык моментальной молнии. Ненависть перехватила всë его дыхание: он только рубил, рубил, рассекал, жаждал крови, извлеченной незнающим пощады лезвием мерзкой плоти, беспрестанно убивал, - остановился лишь на мгновение и только для того, чтобы взглянуть в ответ на смотрящие на него и одновременно в никуда распахнутые в глубоких страданиях карие глаза мирно спящей в высокой осоке оторванной головы. Ей больше никогда не придеться забивать себя разного рода думами, ее заполонят изголодавшиеся молочные черви, - как же больна и неизбежная эта мысль. Новый рев, и он выше всех этих нахлебных тел с отсеченными безмозглыми бошками. Страшный гул пронесся по бездушному полю, руки немели, пальцы из последних сил цеплялись за курок рукоятки, но он всë продолжал рубить, рубить, калечить, иссекать и резать, высекать из них муки - все новые силы брались словно из ниоткуда, и он жадно их черпал, чтобы нанести новый удар. Вылетали искры из громоздкого уродского тела, что недавно в своих липких руках, отдававших желтизной, точно выплывшим из них жиром, разорвал на части отчаянно шедшего в атаку солдата; к отвратным раскрасневшимся деснам приклеились репяхи чьих-то блондинистых волос; тот обнажил ему желтые, тошнотворные зубы с застрявшим между ними окровавлеными лохмотьями одежды, он же - обнажил ему заточенные на борьбу за справедливость клинки. Лезвия только успевали поблескивать в его каменных руках, пока плащ, паривший вместе с ним всë это время, точно потрепанное крыло, не оторвался и не взлетел ввысь с его грубых плеч, не поспев за его мелькающим силуэтом - точно быстрой тени, прокладывающей за собой дорогу смерти из горячей крови и искалеченных тел - только черви не успеют погрызть их трупы. Последний рывок, новый взмах, душераздирающий рев, крик из самой души, грязная кровь брызнула в глаз, не последний взмах, а за ним - еще, еще и еще, пока он не убедится, что зажравшиеся тела не сравнялись с землей. Наконец. Наконец он вынул лебедки УПМ из заплывшей шеи покачанувшего титана, который не успел насмотреться ему, меркнувшему точно молнией, в глаза с наглой ухмылкой, как тут же хлынул безудержный фотан из его затылка, и он, скрючив руки под себя, завалился на бок. Наконец. Наконец он приземлился на землю, на почву, что была пропитанна багровыми соками невинной плоти, осел посреди кошмара, творившегося на этом впредь безлюдном поле: искусанные конечности, полунабитые бусы из чьих-то животов путались под ногами, сапоги тонули в размоченной кровью грязи, когда он попятился назад от бездушной половины туши с расколотым черепом и безликим лицом, которая когда-то с расстерянной улыбкой доброжелательно звала его капитаном. Его взгляд метался, как огорелый, и, как вдруг, у него зазвенело в ушах, словно от ударевшего рядом с ним гигантского чугунного колокола, да так что не было больше слышно мертвой тишины кругом, его парализовало нестерпимой болью в голове, словно мозг дробил белесые кости черепа, намериваясь выползти наружу, - его вынудили заплатить за силу, которой он неосознанно воспользовал. Он выпустил из рук изломанные клинки, закрыл намазоленными, липкими от теплой крови лицо, не зная куда спрятаться от этой боли - от боли, что окружала его. Колени сделались ватными, УПМ потяжелело в десятки раз, дыхание запетляло так, что было непонятно, где у него вдох, а где выдох. Неизвестно, как он еще не упал, - возможно, он просто не хотел закончить также, как и все на этом впредь тихом, умиротворенном поле. Хотелось закричать во все горло, когда он случайно подглянул из-за мокрых пальцев на свой сапог, подошва которого стояла на чьем-то преспокойном лице, но он не знал, как перекричать эту мертвую тишину, как встрепетнуться, чтобы сделать шаг назад, как пересилить адский ком, что драл заживо горло, как выпустить скупую, но такую желанную слезу: он больше не чувствовал ни ненависти, ни горя, ни сожаления о том, что порубил всех великанов не настолько мелко, сколько они того заслуживали, не чувствовал, как разрывается на части сердце, как окоченели конечности, забились вымотанные мышцы - только раскалывающая на части головная боль напоминала ему о том, что он еще жив. И вот он снова остался один. Как в чертовом вещем сне, что сбылся уже не впервый раз. Трава неистово заколыхалась, ветер шептал ему что-то важное на ухо, но он ничего не слышал, не видел, не чувствовал от слова совсем - даже содрогающуюся под ослабшими ногами землю, к которой он прирос, желая забыться здесь навсегда, грохот от чьих-то гигантских шагов, подкрадывающихся к нему сзади, как потекла слюна из вонючей широкой улыбчивой пасти, как чьи-то грязные разжиревшие руки потянулись к его увековеченному силуэту - все же он был не один, но для него всë было уже кончено. Он уже явно мертвец и без пережеванных в чей-то глотке конечностей. Он обездвижено стоял и ждал, предвкушая, когда ему наконец удасться забыть обо всем этом ужасе, наконец позволят сдаться, - и не важно насколько адски больно будут рваться связки, дробиться кости меж великанских зубов; слушал, как бьются его виски, точно резвый устремленный топот лошадиных копыт, как коснулся его державшейся из последних сил спины кончик отросшего ногтя сального гигансткого пальца, - как почти наступил для него конец. - "Вот дерьмо...",- подумал он через боль, зная, что это могли бы быть его последними словами, ведь он уже почти мертв. Мертв. Мертв... Черт подери! Он мертв! Послышался свист клинков за спиной, заскрипели оторвавшиеся тросы, и он понял, что лошадиный топот был не у него в голове. Он с опаской приоткрыл один глаз, в тот момент, когда огромная рука, почти схватившая его, упала рядом с ним с сильнейшим грохотом. По ногам пробежала дрожь, что отадалась в мозг с новой силой, заставив его снова схватиться за голову. Нет. Нет-нет-нет. Он уже мертв. Это всë не взаправду. Это ему снится. Точно! Снится... Раздалось свирепое ржание, за которым он толком не расслышал, как его окликнули по имени таким знакомым, но до чертиков далеким голосом, - действительно, прям как во сне. Значит можно не бояться: он решился акуратно обернуться через плечо, в даль, откуда его и позвали, избегая взглядом того, что было у него под ногами. Огромная рука, как и все ее бездыхалое продолжение, тут же покрылась белым горячим дымом, и начала испаряться, покрываясь бурой дырявой корочкой, словно ее кто-то прожигал изнутри, - еще немного, и он испарится также вместе со всеми остальными. Вернее, он верил в это и поверил еще сильнее, когда из непроглядного тумана, пробираясь сквозь весь съедающий в себя дым, показался человеческий силуэт - безликий, надрывающийся и такой громкий, - ему хотелось, чтобы он хоть на секунду перестал повторять его имя, ведь уже не знал, а точно ли оно было его. Из него исходил точно такой же пар, плавной и белоснежной дорожкой уходящий ввысь. Сейчас он испарится вместе с ним - он верил в это. Его зрение помутнело. Резко, на долю секунды всë темнело, а затем - снова тот же силуэт приставал перед его глазами, но уже намного четче - он уже был намного ближе к нему. А вот он уже совсем рядом с ним: укатанный в зеленый плащ с расплывшимися каплями крови - теми самыми, что, словно всасываясь, вылетали теплым паром, смотрел ему в лицо прямоугольными глазами и постоянно что-то безмолвно срывал с беспокойных губ. Ему как-то стало ясно, что это был женский силуэт, - он как-то по другому представлял себе смерть с косой. Она схватила его в свои морозящие руки, но он не почувствовал холодка, что должен был пробежать у него по спине, он лишь сказал себе : "Вот и чертов покой...". В ушах зазвенело неистово, тяжелая голова разрывалась на части, и он сдался: ноги подкосились, точно провалились сквозь белое мнимое облако. И он уже ни о чем не думал, лишь белая беспросветная пелена перед глазами, - неужели это и есть тот свет в конце тунеля? Он дошел до него? Неужели он мертв? Наконец. Он мертв. Ему стало так спокойно, как никогда... Тишина и наяву и в голове. И как-то странно стало тепло. Тело, словно невесомо, а быть может это было уже не тело: он не чувствовал себя приземленно, а быть может - совсем уже ничего не чувствовал. Покой. Тихо, мирно и только что-то постоянно и́здали трезвонело в ухо и с каждым разом всë сильнее. Его стало раздражать, как что-то легкое монотонно билось по его щеке, - и причем очень холодное. Всë начало потихонько проясняться, и он приоткрыл глаза. Свет ударил ему в лицо, он снова почувствовал, как загудели намазоленные от сапогов ноги, как он утонул в грязи, как порывистый ветер неприятно игрался с его волосами, а вот он снова слышит свое имя, и опять этот кошмар кругом: зеленые оттенки смешались с красными, великанская рука почти ушла под землю, - зато ему было так тепло. Казалось, он мог бы побыть так еще немного, если бы только не чья-то рука, бодро и звонко шлепающая его по измазанной в спекшейся крови щеке в один такт с беспокойным невнятным голосом, произносящее его имя прямо ему на ухо. Он укротил раздражавшую тонкую кисть и сам не понял, как прорычал: - Ты может перестанешь или нет!? Он сам испугался своего голоса,- ведь мертвецы не разговаривают. Но почувствовав, что его больше ничего не беспокоит, он, прикрыв глаза, снова уперся щекой о что-то теплое. Как вдруг: - Прости, - он узнал этот глупый голос, что зазвучал сейчас роднее и беспокойнее обычного, - Ты просто потерял сознание и я не знала, как еще привести тебя в чувства... Это была не смерть. Это был голос того, кто только что спас ему жизнь. Как досадно... Его глаза распахнулись, и он понял, что всë это время лежал у того на груди. Он приподнял взгляд наверх, на ее лицо - напуганное и такое нелепое: она была похожа на шмеля в этих прямоугольных очках с толстой оправой и широкой резинкой, присобачившей ее репихи каштановых волос обратно к голове. Окончательно опознав ее, ее оживленные черты лица, он печально опустил взгляд: - Так я еще жив...? Он не узнал своего голоса: он прозвучал так тихо и обезжизненно, по-особенному отчаянно. Ему захотелось снова упереться щекой в нее, но она отодвинула его от себя за плечи и снова начала изводить его своим голосистым голосом: - Да, Леви! Мы еще живы! И ты представить себе не можешь, как я этому рада...! Она молниеносно заключила его в свои обьятья и тут же, словно обожглась об него, отпрянула, растопырив грязные пальцы и поджав плечи к себе. В ее руках он смотрелся, словно тряпичная кукла: - Ой! Прости, - встрепетнулась она, - Я забыла, что ты не любишь, когда тебя обнимают... Он, оставшись без опоры, пошатнулся, но всë же смог устоять на ногах. На его лице не было видно ни гнева, ни крупинки недовольства, о которых она могла говорить - только напряженные брови, борящиеся с пульсирующей болью во лбу. Он краем глаза взглянул на нее: на ее широкий из-за плаща силуэт, изодранную на бедре штанину, просачивающую всë свежие алые капли, не обратил внимание на ее извозившуюся в грязи одежду, на желтую рубашку, на которой остался след от его выпачканного в крови лица, на то, что когда- то делал вид, будто бы ее ненавидит, а неторопливыми крохотными шажками начал приближаться к ней, точно в тумане, точно больше не желая ничего иного: - Не сегодня, - ели как произнес он, - не сегодня... Он медленно прислонился к ее груди, словно к чему-то хрупкому и такому мягкому, нерешительно прижался всем ослабшим телом, оставив обессиленные руки болтаться где-то внизу, - ему стало так хорошо. Воспоминания иссякли, боль онемела, что-то разнеслось по телу, точно излечивающим бальзамом - теплым и приятным. Вот бы не открывать глаза больше никогда...чтобы случайно не лишиться этого тепла. Она, конечно, пришла в замешательство, оступилась чуть назад, когда он навалился не нее почти всем своим весом, но всë же позволила ему подойти к себе еще ближе. С ее лица тут же сошла вся боль, весь пережитый ужас, страх, что всë могло повторится снова, - на их место всплыла кроткая нежная улыбка. Она обвила его мокрую от пота голову, положила весомый подбородок на его смолистую мягкую макушку, он - повозил носом меж шершавых хлопковых тканей, вдыхал пропитанный отсыревшей землей запах, и - оба прикрыли глаза, позабыв о том, что находятся посреди самого пекла ада. Так странно... Его легкие дышат, кожа чувствует, губы могут говорить, глаза видят просачивающийся свет из-под тяжелых век, и при этом его окружал долгожданный покой... Хотя он еще не был мертв. Неизвестно сколько крикливых ворон прокружилось над их головами, сколько их осело рядом с ними, сколько уже полакомилось остывшей плотью, пока они стояли так, не сменив положения и в глубоком безмолвии. Ноги начали затекать, когда голове резко приспичило подумать: - А ты что здесь забыла?, - охрипшим, непрогретым голосом спросил он, не поднимая взгляда, - Где твой отряд? Она, неохотно приоткрыв глаза, ответила также тихо-претихо: - Вероятно, там же где и твой... И все же лучше бы они молчали. До тех пор, пока, если уж не затянутся, так перестанут напоминать о себе откуда-то изнутри открытые раны. Он хорошо расслышал, как она тяжело вздохнула, - словно неожиданно хлынул коротким водопадом мимо него резвый ручей, - как затем она уперлась об него закусанной щекой и как сильнее приобняла, - и как-то очень горько. Но так больше и не смогла сомкнуть глаз. Тихо, спокойно... И тепло. Он впервые был рад, что всë еще жив. Дышать стало тяжело, один и тот же поток обдувал и обдувал ее разогретую грудь, птицы резко переполошились с пронзительными криками, вспархнув, обнесли их прохладным ветром. С каждым глухим толчком, что становился всë громче и громче, сапоги уходили под размокшую под ногами землю всë сильнее и сильнее, так и она еще как-то странно засуетилась: - Ты тоже это слышишь? - тихонько спросила она, нарушив долгое молчание и приподняв свою голову с него. Что-то прилипало к ее груди и тут же отскакивало обратно - так спокойно и беспокойно было это слушать. - Слышу, - наивно ответил он, а она: - Нас сейчас съедят, - чрезмерно спокойно сказав, заставила его навострить уши. - А...Ты про это... - А ты о чем подумал? - Ни о чем... Он чувствовал, как она смотрит в голодные, изводящие ее глаза великана, отбивавшего широкой треснувшей стопой по дрожащей земле, и, конечно, как обычно, думает. - И что мы будем делать? - Ничего..., - почти не слышно ответил он, смиренно глядя в темноту, - и вот и снова он почти мертв. Наконец... Легкая ладонь приятно провела по его волосам - нет, пожалуй, он пока еще жив, - руки ослабили объятья, сползли на уставшие плечи. - Ладно...,- негромко сказала она, попытавшись потихонечку отлипить его от себя , - Я сама разберусь. Он до последнего скользил по ее теплой груди, наконец вдохнул свежий воздух, ели как не потерял равновесие, бросил мгновенный взор из-под спавших на лоб черных прядей на еë лицо: - Ты только сознание без меня не теряй, хорошо?, - теплая улыбка, почти незлорадная ухмылка через мгновение сошла на нет. Она выпустила его из своих рук, перевела зоркий сосредоточенный взгляд во вражескую сторону, и, разбежавшись, резким рывком вздмыла вверх. Он не стал провожать ее взглядом, смотрел себе под ноги так, словно в никуда, и через нехотя слушал: хлестающие металические тросты, свист кликов - вот бы этого больше никогда не слышать. Он вспомнил и про мучительную головную боль, и про вещий сон, что приснился ему наяву, - без нее стало так тошно... Почему он еще не мертв? Оглушительный рев, стук зубов, полуржавые крюки, с характерный звуком отцепленные от шеи великана, новый неистовый грохот разнесся по земле, и... О, черт... И вот и снова она заставила его жить.