Два шага от молчания

      Чон Юнхо никогда не везло в любви. Абсолютно любая девушка бросала его на следующий день. В чём причина? Непонятно. Он же всего-то один из самых влиятельных людей Южной Кореи.       Чон Юнхо никогда не жаловался на одиночество. Смысл? Жаловаться — пустая трата времени и ресурсов. Да и он не очень одинок: стопка свежих газет, отчёты по работе, различные программы — идеальная компания на вечер, полный работы.       Чон Юнхо сейчас в баре. Была ли эта идея хорошей? Не факт. Но, по крайней мере, он ещё ни о чём не пожалел. И ни в ком не разочаровался…

***

      Громкая музыка и пульсирующий ритм клуба были для Чон Юнхо не развлечением, а белым шумом. Каким-то набором звуков, в котором можно раствориться, сидя за столиком в самом тёмном углу, прямо у барной стойки. Дым сигареты закручивался в медленном танце под красными лампами, а он наблюдал. Как всегда.       Люди вокруг были мимолётными силуэтами, яркими, шумными, но пустыми…       Особенно женщины. Их взгляды, полные любопытства к его холодной, властной внешности и дорогому костюму, уже начинали надоедать. Он знал этот сценарий наизусть: мимолётная искра, секс, а утром — истерика и крики.       «У тебя столько денег, и жалко дать немного мне?»       «Ну и вали к своим проституткам из клубов!»       «Ты до безумия холодный! С тобой только дура переспит!»       И тогда Юнхо, развалившись в кресле, молча закурив, просто смотрел и слушал это всё. Если это любовь, то он был к ней неспособен. Врождённый дефект? Походу.       А теперь, сидя уже за барной стойкой, снова закурив сигарету, он хотел только одного: чтобы этот вечер закончился, как и все предыдущие. Но судьба, вечно злая и насмешливая шутница, приготовила ему сюрприз…       Его стол накренился от неловкого толчка. Юнхо даже не вздрогнул, лишь медленно поднял взгляд. Перед ним стоял не мужчина — вихрь. Парень лет двадцати, в чёрной водолазке, с растрёпанными огненно-рыжими волосами и глазами, сияющими мокрым, пьяным блеском. Он улыбался так широко и беззаботно, что это было почти оскорбительно для циничного мира Юнхо.       «Что за?..» — пронеслось в мыслях.       — Эй, чувак! — Голос парня перекрывал бит. — Ты выглядишь… очень одиноко. И очень серьёзно. Это клуб! Тут танцуют, кайфуют… понимаешь?       Юнхо молча затянулся, выпуская дым в сторону навязчивого незнакомца. Обычно такого взгляда хватало, чтобы отвадить любого. Но не этого. Парень, не дожидаясь приглашения, плюхнулся на стул рядом. Юнхо лишь смог получше разглядеть придурка, который уже подписал себе смертный приговор.       — Меня Минги зовут. Сон Минги. Парень тихий, классный, харизматичный. Мне двадцать два, а тебе? Нет, погоди, не говори. Давай угадаю… — Он задумчиво взглянул на Юнхо. — Двадцать… семь? Восемь?       — Двадцать пять, — против воли бросил Юнхо. Голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — И ты мне мешаешь.       — Отлично! — Минги проигнорировал последнюю фразу, будто не услышав. — Я тоже хотел отдохнуть один, но это скучно. Я сегодня… э-э-э… получил гонорар. За танец. Видишь? — Он беспорядочно потряс пачкой купюр перед лицом Юнхо, заливаясь смехом. — И теперь я всем рассказываю. Всем подряд! Бармену, той девушке с синими волосами, охраннику… А ты кто? Мафиози? Ты выглядишь как гангстер из кино. Очень круто.       Юнхо почувствовал, как в уголке его рта дрогнул мускул. Не улыбка — скорее спазм удивления. Этот пьяный придурок был абсолютно бесстрашен и… искренен. Нагло, глупо, опасно искренен. Он вываливал свою жизнь на стол, как мелочь из карманов, без всякой просьбы. И спрашивал. По-настоящему спрашивал, а не кокетливо выспрашивал, как это делали другие.       — Почему ты один? Тебя девушка бросила? — продолжал Минги, опёршись подбородком на ладони и уставившись на Юнхо большими, чуть затуманенными глазами.       Вопрос, как нож, скользнул между рёбер. Обычный, банальный вопрос, но заданный так, без подвоха, с пьяным простодушием.       — Ну нет. Обычно они бросают на следующее утро, — с ледяной, почти клинической точностью ответил Юнхо. — Называют отвратительным. Плачут, кричат, бьют посуду.       Юнхо заметил, как Минги задумался на секунду, его брови сдвинулись. В чём дело? Юнхо сам не понял до того момента, пока он не начал говорить.       — Значит, они просто не те, — решительно объявил он. — Они ищут принца на белом коне, а ты… ты как чёрный рыцарь. Или ворон. Да, ворон! Ты же не отвратительный. Ты… сложный для них. И им, наверное, страшно, что они ничего не могут в тебе понять. Поэтому и злятся. Забей вообще!       Эта пьяная, наивная логика ошеломила Юнхо. Не оправдание, не жалость, а констатация. Простое уравнение, которое вдруг сложилось. Он смотрел, как Минги жестикулирует, рассказывая теперь о своей танцевальной студии, о глупом конфликте с преподавателем. Он сыпал словами, как конфетти, смеялся, хмурился, его лицо было живой, пульсирующей маской эмоций — всего того, что в душе Юнхо давно превратилось в холодный пепел.       И это зацепило. Не просто заинтересовало. Разожгло внутри какой-то давно забытый, тлеющий уголёк. Нежность? Нет, слишком мягкое слово. Любопытство? Слишком слабое. Это было жгучее, почти хищное любопытство, смешанное с раздражением и… азартом. Ему вдруг отчаянно захотелось увидеть это лицо на следующее утро. Не искажённым ненавистью и разочарованием, а таким же — живым, говорливым, может, слегка смущённым. Захотелось не прогнать, а прислушаться. Не молча курить, пока на него орут, а… ответить.       — Знаешь, я безумно люблю доберманов! У меня в детстве был один. Такой здоровый, сильный… — Минги мечтательно посмотрел в сторону, вздохнув. — Что там эти мелкие собаки? А вот доберманы!..       И он так увлечённо рассказывал о собаке, что Юнхо еле заметно улыбнулся. Впервые за вечер. Когда Минги, наконец, запнулся, чтобы перевести дух, Юнхо медленно потушил сигарету. Движение было точным, окончательным.       — Тебе пора перестать пить, — сказал он, и его голос звучал уже иначе, не отстранённо, а низко, властно. — И тебе нужен кофе. Или что-то поесть.       — А… а что, ты купишь? — Минги моргнул, ошарашенный внезапной сменой ролей.       Юнхо встал, поправил манжеты. В его движениях была та самая опасная, кошачья грация, о которой болтал Минги. Он наклонился чуть ближе, и красный свет лампы упал на половину его лица, оставляя вторую в тени.       — Не переживай… Я, сам Чон Юнхо, позабочусь об этом. — Его слова были тихими, но перерезали шум музыки. — Ты сегодня наговорил мне столько, что я чувствую ответственность.       В его голове, холодной и расчётливой, пронеслась мысль, от которой сердце ударило с непривычной силой. Мысль о том, что утренний сценарий наконец может быть другим. И что, возможно, ему никогда не везло не с девушками, а просто не с теми людьми.       И, глядя в смущённо-заинтересованные глаза пьяного Сон Минги, Чон Юнхо впервые за долгое время почувствовал не желание забыться, а желание помнить. Помнить это утро. И все следующие…

***

      Сознание возвращалось волнами, каждая из которых приносила новый неприятный сюрприз. Сначала — тупая, пульсирующая боль в висках, заставляющая зажмуриться. Потом — ощущение незнакомой ткани под щекой, слишком дорогой на ощупь, пахнущей бергамотом и чем-то ещё… холодным.       Минги с трудом приподнял веки. Потолок был белым, с встроенными светильниками. Ни одной знакомой трещинки, ни пятна от протечки. Паника, тихая и липкая, начала подниматься из желудка.       — Это же не моя квартира. Где я? — Он удивлённо сел на кровать, осматривая комнату.       Простыни были из тёмно-серого шёлка. Он лежал на огромной кровати в почти пустой, просторной комнате, оформленной в мрачных, минималистичных тонах: графитовые стены, чёрная мебель, пол из тёмного дерева. Ни безделушек, ни фотографий, ни намёка на уют. Это была не квартира. Это была обстановка из журнала про роскошную, но бездушную жизнь.       Воспоминания всплывали обрывками, как мусор после шторма. Яркие огни клуба, звон бокалов, ощущение лёгкой эйфории от полученного гонорара. Потом… бар. Нет, он подошёл к чьему-то столику, к тёмному, одинокому столику в углу. Там сидел…       Мужчина. Строгий костюм, пронзительный взгляд, дым сигареты, закручивающийся в медленные кольца. Мафиози. Он сам так его назвал, пьяно и навязчиво. И потом… поток слов. Он вывалил на того незнакомца всё: про танец, про глупого преподавателя, про свою давно умершую собаку… Боже, он даже, кажется, спросил, почему его бросила девушка.       Жар стыда затмил даже головную боль. Минги сжался, уткнувшись лицом в прохладную шёлковую подушку. Он был тихим, добрым. На занятиях его хвалили за старательность и мягкий характер. Он краснел, когда к нему обращались незнакомцы, и предпочитал проводить вечера за просмотром аниме или отработкой хореографии в пустом зале. Алкоголь… алкоголь превращал его в какого-то развязного, болтливого монстра, который лез к первому встречному с дурацкими вопросами.       И что было дальше? Смутный образ. Тот мужчина, молча слушавший его бред, потом его низкий голос, перерезающий шум музыки: «Тебе пора перестать пить». И… темнота. Такси, поддержка крепкой руки под локоть, запах дорогого парфюма и табака.       Минги осторожно сполз с кровати, обнаружив, что он всё ещё в своей одежде. По крайней мере, в штанах. Водолазка валялась на полу. Он поднял её, ощущая себя незваным гостем, нарушившим священный порядок этого места. Быстро накинув её на себя, он вышел из комнаты, чтобы осмотреться.       Тишина в квартире была абсолютной, давящей. А в гостиной, на огромном диване, спиной к нему, сидел тот самый мужчина.       «Чон Юнхо, вроде бы?»       Он был уже одет в свежие тёмные брюки и простую чёрную кофту. В одной руке он держал чашку с дымящимся кофе, другой перелистывал страницы какого-то отчёта. Утренний свет из панорамного окна очерчивал его профиль, острый, невозмутимый, прекрасный и пугающий в своей отстранённости.       Юнхо, не оборачиваясь, произнёс голосом, лишённым каких-либо следов вчерашней ночи или эмоций:       — На кухне стоит стакан воды и таблетки от головы. И завтрак.       Минги замер на пороге, сжимая руки в кулаки. Его тихая, добросердечная натура кричала внутри, требуя извиниться, смущённо пробормотать «Спасибо» и немедленно исчезнуть. Но его тело не слушалось.       — Я… — Голос сорвался на хрип. Минги сглотнул. — Простите за вчерашнее. Я… я не всегда такой. Только когда выпью. И… спасибо, что не оставили меня в клубе.       Юнхо медленно повернул голову. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Минги, помятому, растерянному, с огромными виноватыми глазами. Взгляд, который обычно заставлял людей ёжиться. Но в нём не было ни отвращения, ни утренней злобы, которых так боялся Минги, вспоминая свои же пьяные слова о «брошенных девушках».       — Я знаю, — просто сказал Юнхо. — Ты говорил об этом. О том, какой ты на самом деле тихий. — Он слегка наклонил голову в сторону кухни. — Не переживай, ты всё это отработал.       Минги замер в ступоре. Пазл в голове начал медленно складываться в картинку. Неужели он не просто спал этой ночью, а…       — В смысле «отработал»? Я что?.. — спросил он удивлённо.       — Чего ты так удивляешься? Уже забыл? Ты, надо сказать, очень активный. С хореографами у меня никогда ничего не было. — На лице Юнхо появилась ухмылка, но глаза оставались по-прежнему холодными и пустыми.       — Я… я с тобой… — Минги побледнел, голос стал тише. — На кухне? Серьёзно?       — Ага, серьёзно. Ты так громко стонал, что соседи снизу стучали по батарее. — Он снова усмехнулся, наслаждаясь эффектом. — Хотя, погоди… Или это была не кухня? Может, в ванной? Ты так усердно «отрабатывал», что детали стёрлись.       Минги сглотнул, ощущая, как пол уходит из-под ног. Это же бред. Этого не может быть. Но эта спокойная, мерзкая уверенность в голосе Юнхо…       — Да быть не может… — выдавил он, но в его голосе уже не было уверенности, только нарастающая паника. — Я бы помнил!       — О, — протянул Юнхо, сделав глоток кофе. — Значит, ты настолько опьянел? Или наслаждений было так много, что память отшибло?       Он подошёл ближе, и Минги инстинктивно отшатнулся к стене. Минги уже готовился ко всему: что он повторит то, что, якобы, было прошлой ночью, ударит его за что-то, но… Но Юнхо просто опустил голову, заливаясь тихим смехом.       — Чёрт, видел бы ты своё лицо, — сказал он тихо, прикрыв рот рукой. — Да успокойся ты, я бы и пальцем тебя не тронул… в твоём-то состоянии. Иди ешь, ты слишком много болтал вчера. Тебе нужно восполнить силы. — Юнхо отошёл и вернулся к своим отчётам с невозмутимым лицом.       И в этой странной, лишённой обычных социальных условностей заботе было что-то, что заставило ледок паники внутри Минги треснуть. Он облегчённо выдохнул, поправив волосы. Как бы он тогда смотрел в лицо Юнхо? Да не смотрел бы вовсе. Минги кивнул и побрёл на кухню, чувствуя себя не незваной обузой, а… странным гостем, чьё присутствие, кажется, было терпимо. И этот новый, непривычный расклад вещей пугал его даже больше, чем рассказы Юнхо о вчерашней вымышленной ночи.       Тишина на кухне была иной, не давящей, а почти мирной. На мраморной столешнице, будто на выставке, стояли графин с водой, две таблетки обезболивающего на маленькой салфетке и тарелка, но не с яичницей или тостами, как ожидал Минги, а с нарезанными свежими фруктами и творожной запеканкой, ещё тёплой. Простая, здоровая еда, такая, какая должна помочь при похмелье. Забота, продуманная до мелочей, но поданная без единой улыбки или лишнего слова.       Минги выпил таблетки, запивая большими глотками прохладной воды, и осторожно присел на высокий барный стул. Он ел медленно, чувствуя, как еда и вода понемногу прогоняют туман из головы. Его взгляд блуждал по строгой кухне, выхватывая детали: идеально чистые поверхности, встроенную технику, одинокое растение в горшке с жёсткими, острыми листьями. Ничего лишнего. Ничего тёплого. Как и сам хозяин.       Когда он вернулся в гостиную, чашка в руке Юнхо была уже пуста. Отчёт лежал отложенным на столике. Теперь Юнхо смотрел прямо на него. Смотрел так внимательно, будто пытался разглядеть того тихого парня из вчерашних пьяных откровений сквозь утреннюю неловкость.       — Тебе нужно домой? — спросил Юнхо. Его голос по-прежнему был ровным, без нажима. — Я вызову машину.       Минги потупил взгляд, теребя край своей водолазки. Обычно всё закончилось бы именно так: быстрая, деловая организация отъезда, чтобы поскорее забыть эту досадную ошибку. Но вчерашний вечер не был обычным. А этот мужчина… он молча выслушал весь его бессвязный бред. И не выгнал. Не выгнал!       — Я… — Минги снова запнулся, заставив себя поднять глаза. Стыд всё ещё горел на щеках, но под ним пробивалось другое чувство: острая, почти детская потребность исправить впечатление. — Я должен как-то отблагодарить вас за… за заботу. И за терпение. Я понимаю, что был ужасно навязчив.       Юнхо откинулся на спинку дивана. В его позе не было расслабленности, только привычная, хищная собранность. Однако уголки его губ дрогнули, но не в улыбку, а в некое подобие усмешки, лишённой злорадства.       — Ты был искренен, — поправил он. — Это редкость. Обычно люди врут. Ты же выложил всю свою жизнь на стол, как открытую книгу. Глупо. Опасно. Но… — Он сделал небольшую паузу, будто подбирая слова. — Довольно интересно.       Это слово, брошенное в тишину гостиной, прозвучало как приговор всем тем утрам, что были до этого. И как оправдание для этого, единственного странного.       — Поэтому машину вызывать не обязательно, — продолжил Юнхо, его взгляд стал тяжелее, пристальнее. — Если ты хочешь отблагодарить… выпей со мной кофе. Да, пусть я недавно его пил, но всё же… Будучи трезвым. И расскажи про эту свою собаку более связно.       Минги замер. Предложение повисло в воздухе, нарушая все правила их мимолётного, пьяного знакомства. Это был буквально мостик, перекинутый из хаотичной ночи в упорядоченное утро. Приглашение остаться не как нежеланному последствию вечера, а как… гостю.       Он кивнул слишком быстро и снова почувствовал, как жар разливается по лицу. Но на этот раз это был не только стыд.       — Хорошо, — тихо сказал он. — Кофе… да. И про добермана. Вообще, этого добермана звали Тайсон. Да, как боксёра. Хороший пёс был…       И пока Минги рассказывал о собаке, он краем глаза заметил, как Юнхо направился к кофемашине. Его движения были плавными и точными. Минги остался стоять посреди чужой, холодной гостиной, но давящее ощущение чужеродности начало медленно отступать, уступая место новому, щемящему и непонятному чувству. Оно было страшным, потому что не имело названия и сценария. И завораживающим по той же самой причине.       Минги продолжал говорить, не останавливаясь. Он рассказывал о Тайсоне с той же увлечённостью, что и вчера, но теперь без пьяной неразборчивости. Голос его был тихим, иногда срывающимся от смущения, но глаза горели. Он говорил о том, как щенок гонялся за собственным хвостом, как гордо нёс палку размером с себя, как однажды защитил его от соседской собаки, не укусив, а просто встав между ними с низким рыком.       Юнхо слушал, не просто присутствовал, а слушал. Его взгляд был прикован к Минги, но не к лицу, а к его рукам, которые мягко жестикулировали, рисуя в воздухе образы давно ушедшего пса. Он поставил перед Минги чашку чёрного кофе, не спрашивая о сахаре или молоке. Интуиция, редко его подводившая, подсказывала, что тот пьёт именно такой.       — …и потом мы его отдали, — заключил Минги, и его голос дрогнул. — Переезжали в маленькую квартиру, где с собаками было нельзя. Мама плакала. Я тоже.       Он потянулся к чашке, чтобы скрыть внезапную влагу в глазах, и сделал глоток. Крепкий, горький, почти как сам этот утренний разговор.       — Глупо, — тихо сказал Юнхо.       Минги вздрогнул, ожидая насмешки. Но Юнхо не смотрел на него с презрением. Он смотрел куда-то мимо, в своё прошлое.       — Оставлять того, кто предан. Глупость, — повторил он. — Сила в том, чтобы держать то, что твоё. Даже если для этого нужно… расширить пространство.       — Ты… держишь что-то своё? — осторожно спросил Минги, осмелев.       Юнхо медленно перевёл взгляд на него. Пауза затянулась.       — До вчерашнего вечера я думал, что нет. Только обязанности. Деньги. Власть. Они не преданные. Они нейтральны. Уйдут к другому, если я допущу слабину. — Он сделал паузу, его пальцы слегка постучали по фарфоровой ручке чашки. — А потом в мою тишину ворвался пьяный хореограф с пачкой денег и историей о добермане.       Минги почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это был не комплимент. Это было что-то большее. Констатация факта. Он тихо посмеялся, на щеках выступил румянец.       — Я не ворвался, я… споткнулся, — поправился он, и в голосе его прозвучала слабая, но настоящая улыбка.       Впервые за это утро Юнхо ответил тем же: уголок его рта дрогнул вверх, мимолётно, как вспышка на радаре.       — Эффект тот же. Так что разницы нет.       Они допили кофе в тишине, но теперь это не была неловкая тишина. Она была наполненной. Минги украдкой наблюдал, как Юнхо проверяет телефон, отвечая на сообщение одним словом; его лицо вновь становилось каменной маской делового человека. Исчезал тот, кто слушал про собаку, возвращался Чон Юнхо — грозный парень с убийственным взглядом и душой.       — Мне пора, — сказал Юнхо, вставая. Его взгляд снова стал оценивающим, но уже без утренней холодности. В нём читался интерес. — У меня совещание.       — А, да, конечно! — Минги вскочил, заспешив. — Я… я тоже пойду. Репетиция. И спасибо ещё раз. За всё.       Он потянулся за своей курткой, которая почему-то валялась на другом диване. Юнхо наблюдал за его движениями.       — Ты оставил свои деньги вчера на барной стойке, — вдруг произнёс он. — Я заплатил за твои напитки. Остальное здесь.       Юнхо достал из кармана брюк аккуратно сложенную пачку купюр, ту самую, что Минги так беспечно тряс перед его лицом. Он протянул их.       Минги покраснел от стыда и осознания:       «Боже, я даже деньги растерял!»       — Спасибо. Я… я могу вернуть тебе за напитки? — сказал он, взяв купюры.       — Не стоит, — отрезал Юнхо. Он подошёл к прихожей, где на вешалке висел его безупречный чёрный пиджак. — Считай это платой за спектакль. Он был занимательным.       Он надел пиджак, поправил манжеты: превращение было завершено. Перед Минги снова стоял тот самый недосягаемый, опасный человек из клуба. Но теперь Минги знал, что под этим пиджаком билось сердце, которое поняло его историю о брошенном добермане.       — Как мне… — запнулся Минги, натягивая кроссовки. — То есть… мы…       Юнхо повернул к нему лицо. Взгляд был непроницаемым.       — Ты болтлив. И наивен. И входишь в личное пространство без спроса, — перечислил он, потом сделал небольшую паузу. — Но твоя искренность… она не фальшивая. Она как твой Тайсон: немного глупая, но преданная самой себе.       Он достал из внутреннего кармана пиджака тонкий металлический визитник и вынул одну карточку. Она была простой, матово-чёрной, с выгравированным именем «Чон Юнхо» и номером телефона. Ни должности, ни компании.       — Если твоя искренность снова захочет поговорить… или если потеряешь деньги. Только, ради всего святого, трезвым. — Последнюю фразу он произнёс словно молитву, посмотрев куда-то вверх.       Юнхо протянул карточку. Минги взял её и ощутил холод металла под подушечками пальцев. Это было не приглашение на свидание, а пропуск. Ограниченный, условный, но пропуск.       — Окей, — выдохнул Минги, сжимая карточку. — Трезвым. Обещаю.       Юнхо кивнул и открыл входную дверь. В коридоре его уже ждал сурового вида мужчина в чёрном костюме — водитель или охранник. Юнхо вышел, не оглядываясь.       Минги стоял посреди огромной, пустой квартиры, пахнущей кофе и бергамотом. В одной руке он сжимал пачку помятых купюр, в другой — холодную чёрную визитку. На его лице медленно расползалась улыбка, не смущённая, не пьяная, а светлая и немного ошеломлённая.       Он не просто пережил утро после ночи в клубе. Он прошёл через него. И вместо криков и хлопающей двери у него в руке остался номер телефона человека, который сравнил его с преданным доберманом.       На репетиции в тот день Минги танцевал с какой-то новой, невесомой энергией. Преподаватель даже похвалил его за «особую выразительность». А вечером, лёжа в своей маленькой, заваленной дисками и одеждой комнате, Минги взял телефон. Текст набирался и стирался десяток раз.       В конце концов, он отправил просто:       «Я не потерял деньги. И я трезв. Тайсон, кстати, любил кофе. Вернее, слизывал пенку с моего капучино. Спасибо за сегодня!»       Ответ пришёл не сразу: через два часа, когда Минги уже почти засыпал, телефон завибрировал. Минги быстро прочитал короткое сообщение:       «Глупая собака. И хозяин глупый. Спи, придурок. Мне завтра рано вставать».       Минги прижал телефон к груди и засмеялся в темноте. Это был не конец, это было самое интересное начало в его жизни. А где-то в городе, в пентхаусе с панорамными окнами, Чон Юнхо, сняв пиджак, смотрел на это же сообщение, и в уголке его рта, впервые за много-много лет, таилось нечто, очень отдалённо напоминавшее тепло.

***

      Спустя месяцы изменилось всё, но в то же время ничего. Внешне мир Чон Юнхо вращался по прежней орбите: сделки, встречи, холодное могущество. Но внутри гравитация сместилась. Сдвиг был почти неуловимым.       С переписки всё и началось.       Эти короткие всплески на экране его телефона, всегда неожиданные, всегда от Минги… Юнхо поймал себя на том, что теперь в разгар самых напряжённых переговоров он почти машинально проверяет уведомления. И что чаще — гораздо чаще — он смотрит на мир не с привычной ледяной оценкой, а с чем-то вроде… снисходительного веселья.       «Хён, мне сегодня надо было купить туфли новые, а я купил воздушные шарики. Хожу с ними по улице. Как думаешь, я гений или мне просто скучно?»       «Юнхо, я сегодня видел кота, который выглядел точь-в-точь как ты в 7 утра. Та же презрительная морда. Фото прилагается!»       «Боже, репетиция была адской. Мышцы кричат, что предают меня. А твои мышцы тебя предают когда-нибудь? Или у вас договор?»       Они были глупы. Совершенно лишены смысла. И в этом была их странная, раздражающая гениальность. Юнхо ловил себя на едва заметной улыбке: губы сами собой растягивались в ответ на эту абсурдную искренность. Он вздыхал, прокручивая в голове единственный логичный вопрос: «Он трезв сейчас или это новая, неизученная форма опьянения?» Однако отвечал всегда. Сухо, односложно, но отвечал.       «Гений скуки. Иди домой».       «Скажи «спасибо», что я не сравнил тебя с уличной собакой под моими окнами».       «Мои мышцы знают своё место. Или они его теряют».       Их странные встречи стали ритуалом. Всегда у него. Минги, прижимая к груди бумажный пакет с какой-нибудь домашней выпечкой («Я вчера смотрел кулинарный ютуб. Это эксперимент, ты не умрёшь… я надеюсь»), ступал на территорию Юнхо как на священную землю, полную запретов. А тот… позволял. Это было самым большим изменением из всех — позволять. Впускать этот шум, этот беспорядок в виде крошек на идеальном лакированном столе, этот запах ванили и яблок в воздухе.       И вот они снова. Кухня. Две чашки чая, пар от которых сплетается в один лёгкий туман. Минги, развалившись на стуле (и как он умудряется разваливаться с такой грацией?), заканчивал очередную историю. Его руки летали в воздухе, лицо было живой маской драматических эмоций.       — …и ты прикинь, он говорит таким вот задумчивым голосом, как будто открывает великую тайну: «Минги-я, это… довольно сложно». И смотрит на меня, будто я предложил станцевать на потолке! — Минги сделал паузу, его глаза блестели озорством. — А я, понимаешь, встаю в полный рост. Весь такой с гордым видом, будто Наполеон перед битвой. И заявляю, как он, не моргнув глазом: «В моём словаре нет слова «невозможно»!» И, бац! — Он хлопает ладонью по столу, заставляя чашки звенеть. — Ебанул сальтуху с тройным винтом! Препод просто обалдел. Молчал минуту. Потом сказал: «Ладно. Попробуем».       Минги откинулся на спинку, довольный, и потянулся к чашке, чтобы скрыть широкую, победоносную ухмылку.       Юнхо наблюдал за ним. Не просто слушал — наблюдал. За тем, как рыжие пряди падали ему на лоб, как искрились глаза, как губы растягивались в беззаботной улыбке. В этой кухне, в этом его холодном, выверенном пространстве, Минги существовал с такой пугающей, такой полной естественностью, будто всегда тут и был.       Юнхо медленно поднёс свою чашку к губам и сделал небольшой глоток. Голос его звучал низко, ровно, но в нём проскальзывал оттенок, которого раньше не было — лёгкая, почти неуловимая живая нота:       — Я начинаю сомневаться в выборе твоей профессии, — сказал он, поставив чашку на стол. — С таким талантом к перевоплощению и драматизации… Ты уверен, что не пропустил своё призвание в театральном? Ты только что сыграл и сомневающегося педагога, и Наполеона, и, собственно, себя — героя-акробата. Полноценный моноспектакль.       Он не улыбался, но его взгляд, задержавшийся на Минги, уже был не ледяной. В нём была та самая смесь раздражения, недоумения и того самого, нового, непонятного чувства — интереса, который давно перерос в привычку.       В воздухе между ними висело тихое признание. Признание в том, что Юнхо видел его. Не просто терпел его болтовню, а слушал, отмечал детали. Что для него, Чон Юнхо, чьё время исчислялось шестизначными суммами в час, этот «моноспектакль» был не пустой тратой минут.       И Минги это чувствовал. Его собственная улыбка стала чуть мягче, чуть менее показной, но от этого была только ярче. Он чувствовал себя настоящим. Не «тихим Минги» или «пьяным Минги», а просто собой, здесь и сейчас, под этим оценивающим, внимательным взглядом.       — Театральный? — переспросил он, притворно задумчиво потирая подбородок. — Хм… А платят там больше, чем хореографу, который ебанул сальтуху по первому требованию?       Юнхо немного улыбнулся, откинувшись на спинку стула. Он с интересом разглядывал Минги, осознав кое-что.       Это их игра. Их странный, едва намеченный танец, где один говорит слишком много, а другой — слишком мало и где каждый шаг, каждая реплика — это осторожное, неуверенное сокращение дистанции в мире, построенном Юнхо на непреодолимых расстояниях.       — Не знаю. Если что, могу доплатить. — Юнхо пожал плечами и встал со своего стула. — Знаешь ведь, мне не жалко. Главное, чтобы трата денег была рациональной.       Минги не успел осознать, как почувствовал на плечах немного холодные руки Юнхо. Этот жест заставил его вздрогнуть и напряжённо выдохнуть. Юнхо никогда не подходил к нему настолько близко, а сейчас… это заводило до безумия. Но позже эти руки опустились ниже, к груди.       — Будешь моим, Минги-я? — прошептал Юнхо. Его горячее дыхание опалило шею, а руки скользнули к груди, исследуя тело.       По телу Минги пробежала волна мурашек. Возбуждение туманило разум. Он посмотрел на Юнхо, прикусив нижнюю губу. Между их лицами оставалось несколько чёртовых миллиметров.       — Спрашиваешь ещё, — хрипло произнёс Минги и впился в губы Юнхо.