Неделя чудес

Доходило восемь. Кузя, по совету Гермеса Аркадьевича отправившийся домой мириться с родителями, все не объявлялся, хотя обещал написать, как идут дела, ещё в семь тридцать. Может, что-то случилось по дороге до дома? Или родители его не послушали, забрали телефон и не разрешили выходить из дома? Как все сложилось в итоге? Что-то здесь было не так. Тревога охватила Гермеса Аркадьевича. Встав со стула, он подошёл к окну. Перед ним открылся вид на парк, казавшийся разноцветным из-за зелёной, оранжевой и золотистой листвы деревьев. Сумерки опустились на город, теплым светом загорелись фонари. Кабинет находился на втором этаже, поэтому он мог видеть очертания немногочисленных прохожих. Вдруг глаз зацепился за парня, сидевшего на скамейке спиной к зданию музыкальной школы. Было видно только рыжую макушку, но Аверин не сомневался, что это Кузя.

***

«Закончив играть, Гермес Аркадьевич обернулся ко мне и прошептал, указывая на инструмент: — Хочешь? Мы поменялись местами. Выбор произведения не занял много времени. Я решил исполнить «Старинную французскую песенку» того же Чайковского — плавную и несколько печальную мелодию. Читатель, который не горит игрой на фортепиано, к сожалению не сможет полностью понять восторга, что я испытал. Несмотря на боль, страхи и сомнения, от музыки мне стало лучше, на минуту я почувствовал настоящую радость. Закончив, я понял, что по щеке потекла слеза, за ней ещё одна и ещё. Я вытер глаза и взглянул на стоящего справа от меня Гермеса Аркадьевича. Он, натянуто улыбнувшись, сказал: — Ты самый талантливый ученик, который у меня был. Эти слова разлились во мне теплом. Я был уверен, что говорит он это не просто потому, что хочет поддержать, а потому, что это правда. Помолчав с минуту, он осторожно добавил: — Думаю, тебе все же нужно вернуться домой».

***

Надев пальто, Гермес Аркадьевич, непривычно быстро спустившись по лестнице, выбежал на улицу. Парк находился не со стороны главного входа, поэтому ему пришлось обойти здание.

***

«Я удивлённо посмотрел на него, и он объяснил: — Вечереет, родители волнуются за тебя. Тем более у тебя нет конкретного плана действий. Самое здравое решение, которое можно принять сейчас — вернуться домой. Я хотел было возразить, но понял, что Гермес Аркадьевич искренне желает, чтобы у меня все было хорошо и так же искренне думает, будто разговоры с родителями что-то изменят. Я не стал его в этом переубеждать. Я благодарно улыбнулся, чтобы его не расстроить. — Вы правы. Тогда, наверное, пойду, — я встал с банкетки и, захватив рюкзак, направился к выходу. Замерев у двери, я обернулся, еле сдерживая слезы, которые он расценил по-своему, — через час напишу вам, как дела. Прощайте, Гермес Аркадьевич. — Что уж сразу «прощайте»? До свидания, — он добродушно усмехнулся и обнял меня во второй раз в жизни. И опять нежность заполнила меня всего, и опять мне не хотелось от него уходить. Шепотом я добавил короткое «спасибо», которое не могло передать всех чувств, что я испытывал в тот момент».

***

Подойдя к скамейке, Гермес Аркадьевич увидел юношу спящим и выдохнул — он в целости и сохранности. Однако все это было странно. Опустив взгляд на саму скамейку, он заметил тонкую тетрадку, ручку и пустую упаковку снотворного. — К...Кузя?

***

«Выйдя из музыкальной школы, я уже имел четкий план действий. С собой у меня была запечатанная упаковка снотворного, которую я в спешке вместе с остальными вещами закинул в рюкзак. У моей матери бессонница, она попросила меня купить новую упаковку. Я положил ее на стол и планировал сегодня отдать, но по удачному стечению обстоятельств забыл это сделать. В ларьке с канцелярией в пяти минутах ходьбы от музыкалки я купил чистую тетрадку и ручку — их у меня с собой не оказалось. Я вернулся к музыкальной школе, но не зашёл туда, а обошел здание — с обратной стороны был парк, особенно чудесный в это время года. Сел на скамейку и вооружился купленными причиндалами. До сих пор пишу это письмо. Кажется, оно вышло слишком длинным. Надеюсь, мой почерк разборчив. На секунду отвлекся — пришло гневное сообщение от родителей. Страх не отступал, но на эти слова мне было уже все равно. Все принятые мной решения действительно глупы, по-детски глупы. Но я ведь и есть ребенок. Возможно будущее, которого я сейчас себя лишаю, было бы неплохим, но зачем мне надеяться на эфемерное счастье, если в данный период времени мне мягко говоря не хорошо? Гермес Аркадьевич, я надеюсь, вы это читаете. Я надеюсь, что вы, несмотря на этот случай, будете счастливы. Я надеюсь, вы меня не забудете. Прощайте».