Подарок на память (The Keepsake)

— Рагнвиндр, присаживайся. Нефер сегодня особенно хороша: зеленый неон ее мини-платья сияет ярче елочных гирлянд на окне. Импланты на на ушах и голове сияют золотом. Обновила хром, подмечает Дилюк, неспешно располагаясь на стуле напротив начальницы. Сегодняшний день не лучше и не хуже других. Рутина. Дилюк сам запер себя в коробку из заданий и расследований и выбираться не желал. Разве что обычно Нефер не вызывает его к себе в кабинет, но сейчас он всё узнает. — Тебе передали посылку, — снимает та вопрос с языка подопечного. — Это разве повод вызывать меня в кабинет? — жмет плечом Дилюк, изучая лицо напротив. Почти фосфатирующие линзы Нефер не только хорошо подходят под ее образ, но и выполняют другую важную роль: что-либо разглядеть в неестественной глубине глаз невозможно. Ни одной эмоции, ни одной искры. Даже Дилюк, работавший с ней много лет, редко понимает, когда она в каком настроении. — Это посылка от Цифрового ковчега, — голос Нефер почти неотличен от обычного вкрадчивого мелодичного оттенка, но будто в нем меньше воздуха. Он сжат и спрессован не хуже древнего, еще механического авто на свалке. Осознание почему-то приходит не сразу: сначала Дилюк пытается вспомнить, были ли у них с Ковчегом контракты, затем — может ли им быть что-то нужно персонально от него и почему. И только потом внутри нарастает тяжесть в желудке и груди, начинающая пригибать его к столу. — Кто? — у него в голове пустота. Он живет без семьи не первый год, а среди его немногочисленных друзей… кто бы захотел передать ему после смерти что-то столь личное? Нефер молча ставит перед ним небольшую коробочку. Она неожиданно похожа на старинную, конца двадцатого века, шкатулку, которую когда-то его отец лелеял и берег, намереваясь передать детям. Она превратилась в пыль, как и сам отец, как и многое, что Дилюк считал незыблемей встающего поутру солнца. Дилюк придвигает эту вещь к себе. На крышке — металлическая пластина с оттиском быстрых, красиво наклоненных букв, будто написанных в спешке. Дурнота заливает его череп. К. Альберих. Кэйа, его проклятье, его выжженное поле нежности, его пробуждение посреди ночи с криком гнева и боли — мертв. *** Уже дома — ха, можно подумать, что квартира, снятая в том же небоскребе, что вмещал в себя офис Куратория тайн, может так называться — Дилюк наконец решается вновь дотронуться до послания. Пока — лишь вытащить его из гланц-тубы и выставить на стол, отвернувшись после, как от огня. Нефер предусмотрительно вызвала его к себе в кабинет в конце рабочего дня, но даже это не помогло. Дилюк дважды ошибается при отправке отчета финала дня, упорно прикладывает к дверям транспортную карту вместо пропуска. Сидящая на ресепшене Лиза смотрит слишком пристально, и Дилюк понимает, что если не окажется один прямо сейчас — спалит все свои микросхемы дотла. Модуль пиромета в руке будто навязчиво чешется, и это имплант, который своей воли не имеет. Привычная рутина — зайти в кафе поужинать, сделать круг на прогулочной площадке девяностого этажа — рушится. Голодный, раздавленный противоречиями и виной, Дилюк сидит в тесной клетке гостиной и гипнотизирует посылку. Как в такой маленькой коробочке может таиться столько боли? Итак, Кэйа мертв. Неожиданно ли это? Нет. С момента их разрыва Альберих ушел в адреналиновую петлю, и раньше манящую его. Он влетел в топ двадцать соло всего Найт сити — а многие поговаривали, что некоторые живые легенды признавали его почти своим. Несколько лет — и его гонорар превышал бы двести тысяч эдди за дело. Ну, этого никогда больше не произойдёт. Еще до подключения к щепке Ковчега Дилюк знал, как погиб Кэйа. Нашумевшая операция, где столкнулись интересы Милитеха и Арасаки. Он был вынужден по роду деятельности знать всё — ведь Кураторий торговал информацией — и знал, что Арасаки применили в противоборстве принципиально новый взлом. Знал, что в результате Милитех лишился почти всего топового подразделения. Знал, что Милитех нанимал и свободных наемников. Знал, что нанимал Кэйю. Почему-то подумать не мог, что тот может погибнуть. Неожиданно ли это? …и все-таки да. Не на уровне информации. На уровне чувств. На уровне детской иррациональной веры в то, что Кэйа всегда выкручивается из любых пиздецов и катастроф. Разве мы не ранили друг друга слишком сильно? Разве мог ты заключить сделку с Цифровым ковчегом, указав меня? Дилюк сдвигает тугую магнитную крышку. Короткая нейрограмма, всплывшая над столом, гласит: вы получили щепку-нейросвиток. На ней — все воспоминания носителя при жизни. Отредактированные от мусора, чистые, идеальная ностальгическая симуляция. Попрощайтесь с близким. Не хотите сами создать завещание в Ковчеге? И сразу тарифы, условия, число нулей в эдди. Не хочу. Да и прощаться не готов. Тем не менее Дилюк берет щепку, слишком сильно сжимая в металлических пальцах, и вставляет в разъём под ухом. *** Ощущения слишком яркие — вокруг свет гидропонных ламп, ровные ряды сладко, так живо пахнущего ни с чем не сравнимого винограда. Дилюк в этом воспоминании еще так мал - оранжерея кажется бесконечной, он бегает по узким проемам, притворяясь, что именно за ним гоняются грозные страшные роботы-садовники. Это во взрослом возрасте Дилюк перестанет обращать внимание на светящиеся коробы ему по пояс, со сканерами, кучей брызгалок и умелыми мехо-руками. Сейчас они огромные, страшные и жутко интересные, и Дилюку хочется знать, вырастет ли он быстрей, если его тоже польют минеральной смесью. За игрой он не замечает, как одна из боковых пневмодверей отъезжает в сторону с тихим стуком. — Дилюк! Ты здесь? — голос отца заставляет мальчика шкодливо затаиться за ближайшими лозами. В спину что-то врезается, и его сносит с ног. Даже в падении он зажимает рот, как настоящий хитрый наемник, не производящий шума, но Крепус, привлеченный звуком столкновения робомеханики и юной озорной биомеханики, сразу находит его. — Ты опять собьешь ему программу, — ворчит он, помогая сыну подняться и осматривая тяжесть повреждения коленок. - Не забудь подойти к медмоделю Аделинды и обработать ссадины. Сынок, — его тон меняется, он присаживается рядом на корточки. Дилюк отвлекается от жжения кожи, боли в спине и от мыслей о мести электронному гаду — в голосе отца звучит что-то странное. — Да, пап? — он тут же доверительно забирается Крепусу на колено, садясь верхом и болтая ногами. — Ты не против, если у нас немного поживет твой ровесник? Против?! Дилюк чуть не падает снова от восторга. Ему так хочется товарища по играм! Сколько можно играть с нерасторопными и устаревшими загадками Аделинды и ходить кругами по всем помещениям? — Конечно, нет! А где он? Сколько ему лет? Я… хочу познакомиться! Крепус смеется: — Только давай потише. Мальчику… пришлось нелегко. Пойдем. Скачок — и Дилюк будто видит картину сразу с двух, даже трех сторон. Взгляд сверху: носитель воспоминания рукой придерживает хрупкое плечо маленького мальчика с огненной гривой, пока тот рвется вперед. Другой мальчик сидит на полу, обхватив ноги, и робко смотрит на пришельца. Настороженно, но с надеждой. Переживание и ответственность бьются внутри. Взгляд второй: снизу, сквозь пелену восторга и с ярым желанием осмотреть и обнять пришельца. У него робоглаз! Ничего себе! Так круто! Они точно должны подружиться! И взгляд третий, заставляющий содрогнуться в симуляции. Взгляд со стороны маленького Кэйи. У него болит всё тело и кружится голова — о боги, как же он был изможден, попав в дом Рагнвиндров… — но искренняя искра радостной надежды согревает грудь. Он удивлен столь восторженной реакции незнакомого широко улыбающегося мальчика. Ему было страшно, что он вызовет у того испуг, или презрение, или жалость, а это чувство… Дилюка в симуляции заливает чужой робкой надеждой так сильно, что не остается сомнений — Кэйа не просто передал ему запись воспоминаний. Он собрал те, что были ему дороги. Специально для Дилюка. Синхронизация с щепкой падает, но Дилюк упрямо переключается на следующий эпизод. *** Когда Дилюк наконец отключается от Ковчега по указанию перешедшей в его наследство модели-хранительницы быта Аделинды, он некоторое время сидит, смотря в стену и даже не пытаясь утереть дорожки слез. Почему? Почему Кэйа был так добр к нему после случившегося? Дилюк заподозрил было, что Кэйа просто составил завещание еще до того, как они разошлись каждый в свою сторону, по своему импульсу правды. Или не стал заморачиваться с переписыванием уже после. Но отмотка на самый конец показала Кэйю буквально несколько недель назад. То, как он на задании вдруг видит Дилюка со спины, и вместо доверенного ему взрыва здания лишь сжигает всю нейросеть внутри и уходит. Теряет почти весь заработок, но потом сидит в баре Шельм с девушкой с бордовыми волосами и ехидно рассказывает, как повеселился, пытаясь выбить из заказчика хоть немного эдди. Шкатулка с потайным дном. Внезапный луч солнца холодного рассвета. Кэйа. Дилюк, придерживая рукой голову, раскалываемую болью, доходит до санузла, сует затылок под струю ледяной воды. Дождавшись наконец дрожи в губах и ломоты в висках, медленно поднимает взгляд. Электронные часы на зеркале показывают заполночь. Давно надо было отключиться, но он все скакал и скакал хаотично по воспоминаниям, будто пытаясь наесться редкими ягодами в глухом лесу. Что-то кажется неправильным, нескладным, но думать Дилюк не в состоянии. Он мажет пару раз рукой мимо полотенца, промакивает густые алые пряди и идет спать. *** Каждый вечер в следующие дни проходит одинаково. Дилюк сразу после работы поднимается к себе, несколько часов горько-сладкого забвения — и мертвый, глухой сон, истощающий больше, чем насыщающий. Он быстро понимает, что его смутило в первый раз. В ковчеге должны были быть только воспоминания Кэйи. При контакте с щепкой Дилюк мог взглянуть на них — но и на свои тоже. Технология цифрового слепка позволяла это. Но откуда там были воспоминания Крепуса? Кэйа похитил их? Крепус тайно завещал их только младшему приемному сыну? Или, быть может, оставил какие-то особые указания самому цифровому ковчегу? Наверное, Дилюк мог бы это узнать. Совершить звонок и спросить. Почему-то от мысли об этом страшно тошнило и саднило в висках. Воспоминаний было много. И в них было много, много Дилюка. Жизнь Кэйи до и после будто почти и не отпечаталась в калейдоскопе ярких безмятежных моментов. Много ли безмятежного у выросшего на улицах? А у соло наемника? Вместо размышлений об этом Дилюк бездумно пожирал свой дар, раз за разом оказываясь в теплых днях без одиночества, боли и предательств. То, что он почти забыл, воскресало, вставало из пепла, отирая голубое стекло ясного неба рукавом. Грустно думать о том, что ныне людские воспоминания — лишь электрические вспышки. Достаточно не заснять имплантом, дроном видео — и пустота на том месте, где были живые эмоции и била ключом энергия. Твою память выжирают процессоры, импланты, стирают бесконечные волны единиц и нулей инфополя. И вот ты здесь, в пустой гостиной, галлюцинируешь от щепки, которая когда-то была твоей жизнью — и жизнью кого-то невосполнимого. Отражение от отражения, симулякр. Дилюк боится заглядывать в воспоминания того месяца, когда умер отец. Проскакивает этот момент на шкале. Страшно увидеть, что нашлось что-то хорошее? Что этим хорошим для Кэйи была смерть приемного отца? Или что там нет ни одного луча света? Он всегда заканчивает сеанс на одном и том же воспоминании: их с Кэйей знакомстве. Он не хочет винить мертвеца за его многочисленные грехи при жизни. А винить этого малыша сложней всего. И с ним больнее всего прощаться, но Дилюк хочет этой боли. *** Сегодня он находит полузабытое воспоминание. Перед глазами Кэйи лет, кажется, двенадцати — Драконий хребет. Дилюк чувствует на губах грустную улыбку. Он помнит: они тогда впервые поднялись одни, без взрослых, в зону снега. Прошли по тропе, дрожа от холода и изумляясь, как же тут тихо и загадочно, когда вас только двое. Откололи кусок агата на память. И куда тот подевался? А Кэйа при возвращении провалился по колено в горный ручей, и Дилюк грел его глазом бога. Картинка перед глазами проводит его снова по снежным склонам, мимо алых кристаллов, руинных свечей и дроидов, добывающих металлы для кибернетики. Странно, Дилюк не видит себя, только слышит, что Кэйа переговаривается с кем-то позади. Слов почти не разобрать, свистит ветер, говорливо кряхтят гнущиеся березы, мерно скрипит снег. В руках Кэйи — агат, он бережно убирает его под куртку. Мощно ощутить и его радость, и физическое тепло. Он живо рассказывает что-то сквозь ветер, но где же он сам, Дилюк? Кэйа оборачивается, позади — теплая дубленка с капюшоном, а лица не разглядеть. И вместо Кэйинного спокойствия реальный Дилюк испытывает смутную тревогу. Истощающиеся снега, коварный хруст льда под ногами, картинка сбивается набок - Кэйа падает. Его вытягивает сильная надежная рука, вмиг успокаивая одним своим присутствием рядом. И все, воспоминание обрывается. Дилюк выходит из трипа, выдергивая щепку и изучая ту на ладони, будто она даст ответ. Может, ошибка записи, и не отразилось то, как Дилюк отогревал чужие тощие ноги. Может, Кэйа запомнил именно сам провал под лед. Но странное чувство свербит под ребрами: а точно ли именно я был с ним рядом? *** — Аделинда? Следующим вечером Дилюк не садится за воспоминания сразу, окликает нейромодуль. — Да, мастер Дилюк? - теплый электронный голос, с детства и до сих пор напоминающий ему вовремя лечь спать, не забыть принять витамины и запустить сезонную уборку, мягко отражается от стен в черных панелях. — Среди моих вещей есть агат с Драконьего хребта? - Дилюк запинается, ощущая себя неловко, будто что-то украл. - Тот, который… Кэйа подарил мне. — Нет, мастер Дилюк, у вас никогда не было такой вещи, - мягко и безжалостно сообщает голос. - Рассказать вам о минералах и камнях в вашем владении? — Но Кэйа точно дарил его мне, - упрямствует Дилюк, чувствуя, как потеют ладони. - Нам было по 12. Могла эта вещь просто не сохраниться? — В картотеке мастера Крепуса, вашей и мастера Кэйи нет следов пребывания дома этого предмета, - отрицает голос Аделинды. - Вывести вам список вещей, полученных за тот год? — Нет. Спасибо… Он сидит на своем кожаном диване, глупо разглядывая панель на стене, имитирующую окно. Но он же помнит его… этот холодный камень в своих руках. И ледяные лодыжки Кэйи под пальцами. Но когда и как Кэйа подарил камень? Момент не идет на ум. Лодыжки на фоне белого… Мог ли Кэйа ходить на хребет с кем-то еще? Рассказать так живо, пока Дилюк спасал этого дурака от простуды, грея ноги в объятиях белого одеяла с помощью пироимпланта… Создать такую яркую картинку, что Дилюк поверил, что сам был там? Ощущение, будто его лишили чего-то важного, так горько, что Рагнвиндр просто раз за разом просматривает уже виденные воспоминания, не желая искать новые, весь вечер. И еще несколько часов, отведенных на сон. *** — Аделинда, расскажи мне о воспоминаниях. С научной точки зрения. Дилюк сидит на диване вновь, и пока краем уха слушает излагаемые теплым женским голосом факты, пытается вспомнить, какое они сейчас дело ведут с Нефер. Он помнит детали: сегодня он пробивал показания охранных дронов в порту за прошлый февраль, обрабатывал с помощью эмоционального редактора записи воспоминаний очевидцев и сверял спектр статей на предмет фактов. Но что именно они расследуют? Цельная картина рассыпается в руках и с дребезжанием валится Дилюку под ноги. Я слишком много думаю о его смерти. Хочется проанализировать, вытащить каждую ниточку такого знакомого и незнакомого сознания. Разобраться, кто был прав. И чего Дилюк не знал. И что узнал слишком поздно. — Таким образом, воспоминания человеческого мозга без имплантов весьма субъективны и неточны. Многое будет забыто, многое — искажено последующими событиями, часть воспоминаний может быть ложной частично или полностью, — завершает Аделинда свою речь, мягко кашлянув, совсем как человек. — Рассказать вам, как улучшить память? Доступ к комплексу упражнений всего за три тысячи эдди. Дешевле импланта в десять-пятнадцать раз и неоценимо естественнее. — Нет. Спасибо, Аделинда. Сегодня он в море воспоминаний сидит с Кэйей на лугу одуванчиков на крыше эко небоскреба. Кэйа почему-то часто оборачивается и будто пересказывает шутки светлой фигуре в тени рекламного билборда. А Дилюк снова плачет уже в реальности, долго, даже тогда, когда щека уже касается подушки, только от злости и ревности — он был уверен, что тогда они были только вдвоем. *** Стекла. Окна. Кэйа любил окна. Окна и высоту, забирался на рекламные щиты, заброшки, будто всегда завороженный небом. Дилюку — шестнадцать, он совмещает университет со стажировкой. Кэйа — заканчивает школу. Дилюк не помнит, что это за место. Просто очередная ночная крыша, по-кошачьи гнущая спину меж моря огней. Они только что ругались. Из-за разных целей в жизни. Дилюк слишком поздно осознал, насколько узко воспринимал шахматные ходы на клетках их жизней. Странно, что это воспоминание здесь… — Ты ведь на секунду подумал — что если бы я упал с крыши? — вдруг говорит Кэйа, поднимая лицо и пронзая своим льдистым взглядом. Он кутается в куртку, как воробушек, пряди волос мило пристали к щеке, и Дилюк чувствует такой сильный диссонанс от этой фразы, что содрогается. — Что? — Ты подумал об этом сейчас. Что вот упади я сейчас с крыши — и всё, финальный росчерк. Жизнь без смысла, — Кэйа объясняет методично, спокойно, будто чертит круги влажными чернилами. — И мой выбор не доучиваться — такой же, верно? — Ты этого не говорил, — безмолвно шепчет Дилюк. — Ты не мог этого знать. Кэйино лицо искажается в тусклой улыбке, будто спрашивая — думаешь? — Ты не говорил этого, — Дилюк вообще не понимает, почему сейчас может говорить от себя-настоящего в воспоминании. — Мы… мы помирились. — Но ты хотел бы? — Да о чем ты, Кэйа?! — Дилюк со страхом глядит, как Альберих вдруг спиной делат несколько шагов назад, к краю крыши, расслабленно раскидывая руки. — Чтобы я подчинился тебе и передумал. Как и всегда. Ты хотел бы меня контролировать? Быть надо мной во власти? — голос звучит ненормально нежно, вырывая их сердца целые лоскуты. — Нет! Конечно, нет! Дилюк порывисто тянет руку, касаясь чужой куртки лишь кончиками пальцев. На ней — влажные капли от недавнего дождя. Где-то далеко за мокрым городом до сих пор мерцают зарницы. — Не надумывай, — строго командует он, стараясь сделать так, чтобы голос не дрожал. — Дай мне руку. — Ты хотел бы… — Кэйа прикрывает глаз и будто обмякает, — чтобы я поплатился за ошибки? А можешь ли… захотеть? Его покачивает, и Дилюк в животном ужасе бездумно бросается вперед, сгребая на себя… Звон разбитого стекла, и боль в ладонях, и Дилюк лежит щекой на ковролине, плотно зажмурив глаза. Сердце раненным чижом колотится, роняя шестеренки. Тук-тук. Тук-тук. Торопливые шаги рядом, судя по скрипу — прямо по осколкам. — Архонты, Дилюк! — наружу из видения вытаскивает холодное осознание, что это голос из реальности. Голос его коллеги Флинса. — Будь добр, дай мне руку. Расскажи, что случилось? Дилюк не находится, что ответить. Он всё ещё на крыше с Кэйей. В неправильном воспоминании. Ковчег лежит дома, так что подобная яркость его… галлюцинации?... неясна, даже если он задремал. Ощущая себя поверженным, измолотым, он неловко поднимается на ноги, послушно идет за Флинсом, который, о радость, сам отвечает на все вопросы сбежавшимся на звук коллегам, задает инструкции прибывшему ремонтному боту и затаскивает Рагнвиндра в свой кабинет. — Могу предложить тебе чай? Кедровую настойку? Чай с кедровой настойкой? — Флинс спрашивает так непререкаемо, будто других вариантов и быть не может. Игнорируя расплывшегося в кресле Дилюка, он шерудит по шкафчикам, извлекает оттуда пузырек с чем-то изумрудно-зеленым и кажется, собирается сам его лечить, хотя у них есть штатный рипер. Честное слово, Дилюк понятия не имеет, откуда Кирилл Чудомирович Флинс родом изначально, но в Советском союзе он явно прожил в свое время слишком долго. — Не говори Нефер, — вяло отвечает Дилюк невпопад, очень неохотно даваясь в руки. Флинс довольно умело проверяет все царапины, бережно вытаскивает два окровавленных стеклышка, презрительно швыряя их в урну, и заливает полосы на коже этой своей странной жижей. Жжет. В горле тоже жжет, и душит от желания прокричаться. Эта мысль, про наказание, про подчинение… Дилюк правда так думал в свое время? Он мог. Он был самоуверен. Думал, что все знает лучше, раз талантлив, сметлив и хорошо учится. Неужели еще тогда он впервые неосознанно пожелал Кэйе смерти? Еще… до… инцидента… Внутри становится так холодно, что Дилюк без сомнения залпом опустошает половину кружки чая Флинса, отчаявшись даже пытаться проверять, на сколько процентов она настойка. — Дилюк, мне очень неловко, и я не люблю лезть в душу, — Флинс хмурится и усаживается на стол напротив. Его длинные ноги почти не свешиваются. — Ты вправе сейчас послать меня в грубой форме или не удостоить ответом. Но мне кажется, тебе стоит меня… выслушать. Я не позволил бы себе без твоего желания огласить случившееся Нефер. Но… — он и сам неуверенно хлебает из собственной кружки со скелетами, — насколько бы я не был старомоден в таких вопросах, тебе, как мне кажется, нужна помощь. Нетактично обсуждать это, но ты знаешь — мы все знаем про тебя и … Кэйю Альбериха. По долгу службы. И про его… то, что с ним случилось. И ты переживаешь это намного хуже, чем ты сам думаешь. Обратись к проверенному риперу по нейропсихотравмистике. Поверить не могу, что это говорю, но даже если тебя поддерживают… — Флинс, кажется, мысленно вычеркивает пункты «семья», «вторая половина» и «друзья», и не будь Дилюк так подавлен, он бы даже оскорбился, — твои близкие… Тебе нужно что-то еще, чтобы справиться. Прости за эту речь, серьезно. Просто… больно видеть тебя таким. Странно, но извечные вежливость и мягкость Флинса, обычно Рагнвиндра почти раздражающие своей чрезмерностью и вымеренностью, сейчас проникают куда надо. Может, из-за того, что Кирилл точно говорит искренне — давать советы и откровенничать действительно не в его вкусе. — Мы давно не были близки с ним, — Дилюк не решает вслух высказать имя. — Непохоже, чтобы от этого твоя скорбь было слабее, — мягко говорит Флинс, деликатно глядя куда-то вбок. — Я не скорблю. Дилюк выплевывает это так жестко, что тут же заливает свой жестокий ядовитый язык горьким от крепости — заварки ли? — чаем. Кресло кажется спокойным и уютным, и ему хочется прятаться тут, в чужом кабинете, целую вечность. Особенно если Флинс продолжит молчать, присев за экран и начав что-то печатать, то ли решив не реагировать, то ли обдумывая дальнейший ход разговора. Стеклянная перегородка. Да. Дилюк засмотрелся на неё. И провалился в воспоминания. Стекло-окно-высота-Кэйа. Всё чаще и чаще: всё что угодно — Кэйа. — Я не скорблю, — повторяет Дилюк, почти с болью поднимаясь из мягких кожаных объятий, — но ты прав. Спасибо за чай. *** Новые кожаные объятия смыкаются вокруг него уже подле кабинета рипера — тот выглянул буквально на секунду из-за двери своей светлой головой и попросил подождать. Проверенного рипера у Дилюка давно не было. Он сделал, должно быть, очередную глупость: записался в ту клинику, куда иногда наведывался Кэйа. У него не было плана действий. Да и надежды, что ему попадется тот же рипер, не было. В такого класса заведениях работники менялись как латексные перчатки, при малейшей слабине. С собой у него была только разрастающаяся бессонница, постоянные провалы вглубь себя и ответ от Ковчега. «Воспоминания, записанные на цифровой ковчег, невозможно подделать или исказить. Ментальный слепок, составляемый во время оформления завещания, не контролируется специалистами и не подвержен человеческим факторам. Взлом также невозможен, подробный пункт протокола вы можете найти…» Ерунда. Дилюк и так знает, что продукты Ковчега взломать невозможно. Иначе бы они не были монополистами, а карьера в их корпорации не была бы усеяна мрачным шлейфом разбитых в гонке за высокую должность. Но что же было не так. У него с собой суровая реальность — он полностью отключил связь, даже выключил Аделинду, и двое суток, не прерываясь на сон, изучал воспоминания в Ковчеге. Не вышел на работу. И ему всё равно. И не всё равно одновременно. Это не в первый раз, кого-то потерять, но Дилюк не помнит, почему. — Можете проходить. Кабинет, будто разделенный на две половины — яркий свет подле медицинского кресла и густая тень в зоне стола, где что-то писал рипер. Дилюку больше нравилась темная половина, здесь он и опустился на стул. — Вы пишете от руки, — невольно вырвалось у него вслух. Рипер крутанулся на стуле, встречаясь с Дилюком взглядом прозрачных голубовато-зеленых глаз. Совсем юный, либо накачался имплантами еще в подростковом возрасте. Светлые пряди, никаких косметических протезов. Правда, на шее между ключицами прячется золотистая голограмма в виде звезды. — Да, — отстраненно согласился он, скрещивая руки на груди и щелкая механизмом ручки. — Дилюк Рагнвиндр, верно? Что привело вас сюда? — Я не оставлял свое настоящее имя, — хмурится Дилюк. — Я вас знаю, — безэмоционально констатирует рипер. Боковым зрением можно выхватить его имя на документах. Альбедо. Вряд ли настоящее. — Пришли из-за проблем с Ковчегом? — Я и этого не говорил, — на спине выступает липкий пот. — Позвольте мне подключиться. Дилюк в одном шаге от того, чтобы встать и уйти, его паранойя и так разыгралась до пределов в связи с последними событиями, но Альбедо решительно удерживает его в кресле и быстро подсоединяется к его разъему. Перед глазами неприятно мерцают вспышки, строки кода, побочное действие от синхронизации. Дилюк терпит, сомкнув губы и сжав кулаки. Ему нужно с этим разобраться. Он в тупике, и он так долго не выдержит. Альбедо, застывший напротив, беззвучно шевелит губами несколько раз, перевбивает команды на консоль, застывает вновь, вводит еще команды. Уходит в себя, глядя в пол, видимо, разыскивая или анализируя данные. И наконец выдергивает штекер, сразу отворачиваясь к столу и принимаясь вновь писать. Тишина затягивается. — Я принес и сам Ковчег, — нехотя размыкает губы Дилюк. — С ним все в порядке, по заявлению компании, но я решил проверить… Мне… плохо от воспоминаний на нем. Я сам мог подхватить вирус… — Это не вирус, — отрезает рипер, что-то размашисто зачеркивая и вновь оборачиваясь лицом. — Это называется горе. Еще один, сжимаются зубы Дилюка. Злость поднимается внутри волной. — Вы даже не проверили Ковчег. И… — Любой рипер знает, что Ковчег не поддается модерации, — сухо прерывает его Альбедо с усталым видом. — И ни одному не придет в голову лезть в его систему защиты. Дело не в Ковчеге, а значит, оно в вас, Дилюк. Нейросистема чиста, признаков вторжения нет, вирусов нет, повреждений механического плана нет. Остается биохимическое начало. — Ты его знал, — Дилюк по неизвестной причине понимает сказанное им только что безошибочно. Альбедо вопросительно склоняет голову. — Кэйю. Рот обжигает кислотой от имени. — Кэйа Альберих — известный наемник, его многие знали, — хмурится Альбедо, но его интонации теряют свою сухость и холодность. — Но ты — знал лично. Бирюзовые глаза чуть сужаются. Еле заметный кивок. — Зачем он оставил мне Ковчег? Альбедо молча покачивается на стуле. Минуту. Другую. — Я знаю лишь то, что он… многое тестировал на своей голове, — наконец говорит он, глядя куда-то сквозь Дилюка. — Что ты имеешь в виду? — его почти трясет внутри от чувства, что он где-то рядом, что-то нащупал, нашел ниточку в море песка. — Что в его мозгу были экспериментальные импланты. Разные. Часто. Много, — чеканит Альбедо будто через силу. — Исключая человеческие эмоции, можно предположить, что проблема была в его мозгу. При записи, имею в виду. Биохимическое начало, я говорил. Ковчег мог сформироваться неправильно. Разовый случай из-за уникального импланта. — Чьи импланты он тестировал незадолго до смерти? — внутри разгорается дикий сухой огонь, иссушающий в жажде бежать по следу. Он уже знает ответ до того, как рипер последний раз встречается с ним взглядом: — Милитех. *** Гостиная, стол и Ковчег на нём. — Аделинда… — Да, мастер? — Расскажи мне, что такое горе? Что человек обычно чувствует при потере? В воспоминаниях Дилюк всё чаще видит того, третьего, светлого. Кэйа говорит с ним, делит с ним еду, играет. Обсуждает сплетни и книги. Дилюк приходит рассказать, что его приняли в Кураторий — а Кэйа валяется на кровати с этим и грызет яблоки. Не слышит Дилюка. Совсем. Дилюк теряет дар речи и молча следит за этим, мечтая испариться в воздухе. — Чувства при потере близкого включают шок и онемение… Кэйа делит с ним боль от смерти друга. Дилюк помнит, что такое было, но не может вспомнить самого друга, и даже из воспоминаний Кэйи не видит его лица. Но оказывается, Кэйа не хотел доверять ему эту боль. Боялся, что Дилюк испытает облегчение. — Интенсивную печаль, одиночество… Отец мертв, и Кэйа признается, что с самого начала в нём стоял шпионский софт. Дилюк в бешенстве палит струей из пироимпланта, случайно попадает в Кэйю. Глазами Кэйи это море огня. Это сжигающая боль в единственном живом глазу, красное, падающее в беспросветное черное. Запах горящих кожи и пластика, треск микросхем. Это ужасно — видеть это от его лица в воспоминаниях. — Гнев и вину… Дилюк судорожно мотает воспоминание за воспоминанием, и больше ни одно не выглядит безопасным. Везде нити страха, вины, недоверия — пульсом на мониторах. И чудовищный шар боли и обиды как венок в конце. Больше не получается понять, где им сколько лет, и почему так много этого светлого мальчика рядом с Кэйей… — Одиночество и дезориентацию… От Кэйи не остается ничего, и от Дилюка тоже. И всё, что остается, это принять последствия. — И наконец принятие со временем. Интенсивность и последовательность горя индивидуальны. Процесс нелинеен, — мягко заканчивает ламповый голос Аделинды. Поиски тоже нелинейны. Он прямо из дома заходит в рабочую сеть. Нарушает несколько протоколов и перебирает всё про Милитех. Свет. Свет. Свет. Он не гасит свет, когда уходит. *** Ему точно не стоило идти в Милитех самому. Он не взломщик, не наемник, не имеет команды. Ему фантастически везет, что вытащенный из секретного досье ход еще не закрыт. Информация — его стихия. Но замки всё равно слишком легко поддаются на взлом. И это всё ещё безумие, а Кэйа, кажется, оставил ему слишком много подсказок. Дилюк отключает последние датчики через перегрев и садится в аппаратную. Щепка Ковчега жжет ему руки, и он стремительно вставляет ее в гнездо. По экрану бегут полосы. Ничего не происходит. Дилюк ждет. На короткий миг экран заливает голубым светом — и посреди этого сияния звездочка-снежинка из пикселей. Как фирменный знак. Как присутствие. На экране начинает мелькать протокол взлома. Папки-папки-загрузки-файлы-уведомления, всё меняется мгновенно и исчезает, мигая покруче новогодней гирлянды. Мерцание прерывается на долгой загрузке. Проект Ангел. Дилюк пришел именно в этот ангар Милитеха ради него. Кэйа знал, что делать, но не смог узнать адрес физического носителя. Или не успел. «Непроверенные данные. Проект Ангел, протокол Подарок на память. Работа, связанная с недобросовестным… Отпечаток личности имитирует живое существо… Инсценировка отъезда, временного разрыва… Незаконное обогащение — давление на мнение… изменение завещания... Управляй своим наследием после смерти через детей. Синергетический метаанализ исследований техник переговоров, манипуляций, когнитивных ошибок и их использования… Статус: разработка. Риски: киберпсихоз, цифровой бред, паранойяльно-кибернетическое расстройство, риск суицида, риск необратимой порчи нейроимплантов…» Ангел. Светлый мальчик, которого Кэйа протолкнул в воспоминания. Много красных предупреждений на экране. Удаление. Удаление. Удаление. Что ты расследовал? Что хотел? Тебе было это важно? Дилюк дергается — сверху вспыхивает луч лазера прямо ему в глаза. Он даже не успевает до конца испугаться, осознав, что каким-то образом одна из защит уцелела и его испепелит. Голубой свет экрана — вспышка — треск — лазер обезглавлено гаснет. Кэйа. Непроверенные мозговые импланты. Дилюк выхватывает надпись на экране. «Проект Ангел у…». Удален? Или установлен? Монитор не дает ответ, начиная медленно гаснуть. Дилюк же делает очередное безумство. Подключает себя к Ковчегу, не вынимая тот из процессора Милитеха. *** В черноте и пустоте виден голубой свет. Он медленно складывается в слабый призрак, проекцию из лучей, набросок человеческой фигуры. Кэйа совсем взрослый. С двумя глазными имплантами, усеянными дополнительными камерами. Много линз, лабиринт, сетчатые глаза мухи. Кибернетическое тело, в котором мало чего живого. Родная улыбка. — Ты победил, — говорит Дилюк. — Твой план с Ангелом. — Спасибо. Я знал, что ты догадаешься, — голос Кэйи не похож на его настоящий, смыт электронным прибоем. — Тебя больше нет. — В каком-то смысле. — И меня тоже больше нет. Ты стер мои воспоминания. Переписал, а потом стер. — …да. — Достал воспоминания Крепуса. Соединил со своими. Посадил что-то безумное в голову перед последней миссией. Взломал Ковчег, не взламывая Ковчег. Процедура была обычной — это твои воспоминания стали ядом и маяком. Вел меня, как… как вирус бешенства ведет лисицу кусать людей. — …да. — Ты даже Аделинду взломал. Агат… я не помню. Агат… Мираж молча прижимает палец к губам. — Я останусь здесь, Кэйа, да? Мираж молчит, подходит ближе, протягивая руки, будто может потрогать. — Ты… что ты сделаешь? Ты… Запрешь меня?… Оставишь мучаться? Или сотрешь? Отомстишь, что я чуть не сжег тебя? Что не простил тебя. Что любил тебя… Треск. Треск и гул. — Что такое горе, Дилюк?