Сахайя. "Ясная".

      На закате Кхабирун была, как и всегда, прекрасна. Каждая песчинка казалось живой, воздух наполнялся магией, свежестью и прохладой. Солнце окрашивало небо в оттенки от персикового до глубокого пурпурного, лучи пронизывали облака, и бесконечные пески, мягко и нежно, словно ласкали детей перед сном.       Пески Кхабирун, утром искрящиеся и желтые, теперь сверкали золотистыми и оранжевыми бликами, отражая последние лучи света. Их поверхность, изрезанная ветром, была будто морские волны, плавно перетекающие по зову ветра.       А вдалеке — бесконечные дюны, древние стражи этой безмолвной земли, величественные и загадочные.       Ночью Пустыня тиха, только ветер шепчет на ночь сказки, касается ласково горячих песков, убаюкивая и их. Время словно замирает. И ночь опускается всегда быстро, словно кто-то задувает свечу — раз, и все уже в непроглядной тьме.       Фарид с легкостью ориентировался и в кромешной тьме, но сейчас он видел вдалеке огни своего дома. На сердце было тяжело, злость сжимала горло, безмолвная, она проникала в каждую клеточку тела и отравляла ее. И некуда было от нее деться.       Он остановился, с высоты глядя вниз. В самом сердце замершей Кхабирун, среди золотистых дюн и бескрайних песчаных просторов, раскинулся его вагф — оазис клана Хайам, людей, что воздвигают шатры. Фарид тут родился и вырос. И только здесь надеялся найти покой.       На много миль вокруг не было жизни, только жар Пустыни, а здесь пышно разрослась зелень и цветы, свежая вода била из подземных источников, пульсировала жизнью и благодатью.       Горели огни.       Многочисленные шатры, сделанные из козьей шерсти и украшенные яркими узорами, были полны людей. Уже слишком поздно для прогулок, ночь в Пустыне никого не пощадит, только караульные были на своих постах.       Фарид остановился у входа в шатер своей семьи и коснулся дрожащими пальцами амулетов: перьев редких птиц, ракушек, камушков, сплетенных его мамой воедино. Они зазвенели в ночной тишине. Фарид надеялся, этот звук из его детства успокоит мятежный дух, но ничего не почувствовал.       — Сын мой? Это ты?       Он вздохнул и кивнул в темноте, словно мама могла видеть его сквозь плотную занавеску, но ведь как-то узнала она, что это именно он.       — Я, — вышло надорвано и хрипло, он злился теперь еще и сам на себя, что не сумел совладать с собственным голосом. Мама в последнее время болела, он не хотел ее расстраивать.       — Зайди.       Он подчинился. По взгляду Фарид сразу все понял: мама знала. Он не был разочарованным, скорее сочувствующим. Это еще сильнее резануло по сердцу.       Было хорошо, что мама тут была одна, никого он больше не хотел видеть. А она, как всегда, работала по дому до ночи. Младшие сестры уже спали, а старшие вместе с братьями и отцом остались на празднике, откуда он сбежал, как трус, как... Проигравший.       Фарид молча снял обувь, прошел в комнату и стал убирать чистую глиняную посуду с невысокого столика на свои места. Нужно было чем-то занять руки, чтобы не думать. Он бы с радостью сейчас оказался в горах и перебил с десяток йернцев*. Ярости бы ему на это хватило.       — О, мой милый мальчик, — Фарид с горечью улыбнулся, на мальчика он уже давно не был похож, мама едва доставала ему до груди, тем не менее она остановила его резкие, граничащие с нервными, движения, приподнялась на цыпочки и коснулась ласково его щеки своей теплой ладонью, стараясь забрать всю боль. Он прикрыл глаза. — Ты расстроен.       У него не было сил ей солгать, поэтому он промолчал.       Она была уже не молодая женщина, но все еще сохраняла свою красоту, волосы она прятала под платком, как было принято в ее возрасте, но глаза, подведенные сурьмой, горели жизнью, они сверкали в свете разведенного посреди центра шатра огня.       — То, что ты не стал вождем, не значит, что ты недостойный воин и человек, Фарид.       Конечно, мама скажет именно так. Она ведь любит его, а значит, не может быть не предвзята. Но вождем стал Малик, значит, он точно достойнее его. И Фарид рад бы не злиться на лучшего друга, но не получалось.       Ресницы его затрепетали, он заставил себя отрыть глаза и даже улыбнуться.       — Наверное.       — Не глупи, — она нахмурилась, и карие глаза ее блеснули недовольством. Может, ее сын и был взрослым, крепким отважным воином, может, он был среди избранных на пост вождя Хурунов, но непослушания Рания не потерпит. — Знаешь, по большому счету, вождем быть — дело неблагодарное. Сидеть в шатре и целыми днями слушать, кто не поделил барашка, кто женщину, у кого урожай не удался, а у кого и вся жизнь. А изредка ездить в горы, да рубить чужаков, это ты и так делаешь больше, чем надобно. Так что, — она пошлепала его по щеке, звонко, — прекрати стоять с таким печальным видом.       Фарид рассмеялся. Искренне.       — То-то же, — Рания удовлетворенно кивнула и принялась за свои обязанности, стала раскладывать одежду девочек. — Мой прапрадед был вождем. И от прабабушки я знаю, что никакого удовольствия он от этого не получал, она едва видела своего отца, а он тонул в проблемах племени. Незавидная участь для мужчины и воина.       Фарид любил удовольствия. И войну.       Он облизнул губы, собирая с них горечь поражения, и продолжил помогать матери по дому, выглядя при этом куда более бодрым. Получаться у него стало куда аккуратнее, посуда перестала греметь.       Конечно, пара невесть каких правдивых воспоминаний мамы о собственных предках его не успокоила, но в голове стал появляться настоящий план.       — Что-то больно ты довольный стал, мой Сакар.       Рания знала его лучше всех на свете, даже лучше, чем Малик, с которым они были неразлучны с самого детства. Она была женщиной мудрой, и ничего не могло укрыться от ее зорких глаз.       — Я не стал вождем, так женюсь на самой красивой девушке из вагфа Малика. Это принесет мне удовольствие и удовлетворение, — темно-карие глаза Фарида блестели.       Рания покачала головой. Он совсем не понимал, о чем говорил. Она не была против его женитьбы, наоборот, считала, что давно пора, но подход к браку у него отчего-то был неправильный.       Не тому они с отцом его учили.       Фарида разбаловало внимание, любовь и томные девичьи взгляды, его разбаловала его красота. Высокий, широкоплечий, черноволосый... К тому же смелый и дерзкий, хурунки ценили эти качества.       — Женщина может принести в жизнь мужчины невероятное счастье и удовольствие, это правда. Но также она несет за собой и большие страдания, если не относиться к ней должным образом. Подумай об этом, сынок.       Фарид только отмахнулся. Ни одна женщина не может принести ему страданий, женщины от него без ума.

***

      Война интересовала Фарида куда больше, чем любовь, всю его жизнь он только и делал, что тренировался, а потом воевал. В перерывах он, правда, наслаждался свободной жизнью хуруна, он уезжал покорять Кхабирун, следуя туда, куда глаза глядят, куда вело его сердце, в надежде найти свое предназначение, в иное время он развлекался на праздниках, а еще он помогал своей семье и соседям.       Несмотря на свой, пожалуй, заносчивый характер, он был неплохим человеком.       Излишне импульсивным? Возможно. Гордецом? Да. Но не мерзавцем.       Однако масштабы праздника, устроенного в честь нового вождя, его лучшего друга Малика, который обошел его в получении этого поста, Фарида не радовали. Что-то мерзкое на вкус, больше, чем просто горькое и большее, чем Фарид мог вынести, оседало в его груди и тлело, тлело, тлело.       Сердце Малика, молодого и смелого нового вождя, было наполнено мечтами о процветании, мире и единстве. Фарид не мог позволить себе мысли, что его друг станет плохим лидером. В глубине души он даже понимал, что тот будет лучшим вождем, чем стал бы он, но это разъедало его мысли, словно яд.       По традиции праздник устраивался в оазисе нового вождя, который на время его правления становился центром хурунского общества. Дом клана Джабаль, «гора» в переводе с древнего языка хурунов, чье название он получил в честь своего основателя, древнего воина, могучего словно гора, к которому принадлежал Малик, был словно драгоценный камень посреди безмолвия песчаных дюн.       Шепот воды и свежести, кристально чистое озеро, поверхность которого отражала небо, далекое и ярко-голубое. Высокие пальмы с толстыми кронами, зеленый мох, яркие цветы, птицы, насекомые, животные.       Все тянулись туда, стараясь избежать зноя Кхабирун. Животным везет больше, их ведут инстинкты, человек потеряется между аулами, если не знает, куда идти, потеряется и умрет мучительной смертью, от обезвоживания и страшных видений.       Деревья создавали тень, там расположились девушки, они плели украшения для нового вождя, заговаривая их старыми заклинаниями. На праздник прибудут жрицы из храма и все племя хурунов, поэтому клан Малика возвел более трех сотен шатров для гостей. Сами же жители клана Джабаль, отличаясь укладом от остальных девяти кланов, жили в домах из камня и дерева.       Музыка играла весь день, пахло вкусной едой, сладостью цветов и фруктов, приятным волнением в ожидании чего-то нового, новой эры. В Малике мало кто сомневался, он был не по годам мудр, отважен и силен, только тайные завистники не хотели видеть его у власти.       Как же Фарид не хотел себя к ним причислять.       Зайдя в его шатер, возведенный специально для подготовки к ритуалу, Фарид присвистнул. Внутри было так много народа, что дышать было трудно, и все, в основном, женщины.       Он весело похлопал друга по спине, тот волновался, сердце стучало на весь шатер, и Фарид заметил дрожь Малика, тревогу в его глазах.       Да, идти на смерть в горах было куда проще, чем брать ответственность за девять разбросанных по Пустыне оазисов и всех их жителей.       До начала праздника было еще очень долго, солнце едва начало спускаться от центра неба, а гости продолжали раскладываться, хоть приезжать они начали за пару дней до события.       Все начнется, когда опустится ночь, зажгутся звезды, когда станет прохладнее и тише. Но Малика уже начали готовить к обряду, все его тело было в черных рисунках, а лицо — в красных. Значит, он уже принял особую ванну, пах он, по крайней мере, только травами и нервозностью.       — Страшно, дружище?       — Фарид... — у Малика не было сил на это. Он сидел смирно, стараясь не шевелиться, пока на его теле выводили последние древние заклинания, кисточка щекотала его кожу, она зудела, но если он дергался, его или пристукивали или бросали на него испепеляющие взгляды. Все же, он еще не вождь. — Умоляю, давай ты будешь издеваться надо мной завтра.       Между ними было столько всего, одно детство на двоих, общие бои, приключения, праздники, во время которых они не всегда вели себя достойно... Фарид все знал о Малике, новый вождь надеялся, что друг встанет рядом с ним и вместе они поведут хурунов в светлое будущее.       Малику даже в голову не пришло, что Фарид может быть расстроен своим не избранием в роли вождя.       Потому что решал анджуман, совет старейшин. Потому что оба они не вызывались быть лидерами, их выбрали их кланы.       Малику, как вождю, еще придется научиться не мерить всех по себе.       — Завтра будет уже не так приятно.       Малик не сдержал усмешки.       — Что за вождь не может посидеть смирно пять минут? — закричала немолодая хурунка и едва не зарычала от негодования. — Малик!       — Простите.       Фарид закатил глаза, да так выразительно, что его друг едва сдержался, чтобы снова не рассмеяться. Женщина обернулась на него и брызнула краской с кисточки в его сторону, тот ловко увернулся.       — Неисправим, — прошептал новый вождь.       — Приструни своего друга, Малик.       — Это невозможно даже для вождя, Фадиля амма, — бархатно проговорил Фарид, обращаясь со всей вежливостью к тетушке.       — Уйди с глаз долой!        Солнце начало садиться за горизонт, окрашивая небо в огненные оттенки. Когда последние лучи коснулись земли, племя хурунов собрало свои ряды вокруг большого костра, который весело трещал и искрил. На его фоне выделялась фигура молодого вождя — высокий, с гордой осанкой и глазами, полными решимости. Его голова была украшена венком из перьев и цветочных лепестков, символизируя его связь с духами предков.       Старейшины племени поднялись, чтобы произнести благословения. Их голоса звучали как древние заклинания, обращенные к небесам. Они просили о благополучии и удаче для нового вождя, чтобы его решения были мудрыми, а его сердце — открытым для людей. Затем старцы уступили место вождю, который вышел вперед, чтобы обратиться к своему народу.       Речь Малика Фарид, кажется, проспал, песни старейшин его в край утомили, но он очнулся, когда толпа ответила дружным криком одобрения, и в воздухе раздались звуки флейт и барабанов. Праздник начался! Музыканты стали ходить вокруг огромного костра и бить в барабаны, их движения были плавными и грациозными, они отражали дух Пустыни — свободу и красоту, мудрость и опасность.       Женщины в ярких одеждах вышли чуть позже, словно цветы на ветру, они кружились вокруг своей оси, а после них хурунские мужчины с гордостью демонстрировали свои навыки в танцах с мечами.       Фарид танцевал тоже. Он был в этом большой удалец.       Ему даже не слишком требовалось следить за оружием в руках, он все делал привычно и легко, смог повторить танец и во сне, а потому Фарид высматривал первую красавицу, которую в итоге выберет себе в жены.       Красивых женщин было много. И все они были не те.       Но время не пришло, праздник продлится до рассвета, он успеет.       Небо сияло миллионами звезд. Хуруны танцевали, пробовали самые вкусные яства, поздравляли вождя, дарили ему подарки, делились своими мыслями о том, как лучше вести племя вперед.       Малик сегодня был истинным сердцем Пустыни. А все люди — ее кровью.       Ночь становилась все темнее и глубже, в огонь подкидывали поленья, он должен был погаснуть только к утру, иное считалось дурным предзнаменованием.       Фарид ненадолго даже забыл о своей главной цели на эту ночь, выпивая, он встречал друзей и знакомых воинов, им было что обсудить, и было что вспомнить. Но вдруг что-то силой притянуло его взгляд к костру, и он забыл, как дышать.       Это была не судьба, не Мактуб, просто Фарид — хороший охотник, он знал, что искал и нашел это в конце концов.       Это было, впрочем, не трудно. Она сияла, как самая яркая звезда, выделяясь на фоне толпы.       Длинные кудрявые волосы, черные как смоль, развевались в танце. Она была одета в традиционный костюм, который был ей точно по фигуре и подчеркивал каждую линию, от тонкой талии до грациозной шеи.       Золотые нити переплетались в узорах на ее юбке бордового цвета, а блузка из легкой ткани обрамляла ее плечи, открывая их. Золотые украшения сияли на руках и шее.       Фарид знал ее имя.       Сахайя.       Он давно не видел ее и представлял ее себе девчонкой, угловатой и совсем маленькой, Фарид забыл, как мала была разница между ними, теперь Сахайя стала красивой девушкой.       Нет. Самой красивой девушкой, что он видел.       Танец был сложный, но она смеялась в окружении подружек, кажется, их было штук двадцать, не меньше. Каждый ее шаг был наполнен грацией и уверенностью. Она двигалась легко, летала, как бабочка, плавно и свободно. Ее жгучие карие глаза сверкали от страсти, отражая огни костра и сияние звезд.       Когда она кружилась, юбка развевалась и приподнималась, демонстрируя изящные лодыжки. Фарид любил красиво танцующих женщин, истинно красиво двигающихся было мало.       А Сахайя создавала историю своим телом.       Позабыв, с кем и о чем он говорил, Фарид, словно завороженный двинулся вперед. Сахайя, как и ее танец, была силой и нежностью. Это притягивало Фарида, как мотылька к огню. Она была легкой как ветер и мощной как буря.       То, что он двинулся к ней своей хищной уверенной походкой, многие заметили сразу же. Фарид не решился нарушить танец, он остановился вблизи, чтобы им до конца насладиться.       Стая девчонок с жадностью пожирала его орлиный профиль, острые, как его клинки, скулы, выделяющийся нос, темные густые брови, чувственные, даже слишком чувственные для мужчины губы, которые он то и дело облизывал, глядя на Сахайю. Его черные, как воронье крыло волосы, блестели в свете огня. Он был очень красив и знал это. Было больно смотреть, что он так смотрел на другую.       Сахайя, как и все девушки, опустилась на колени перед костром, она согнулась в пояснице назад и легла на теплый песок, кудри ее рассыпались по песку. Она протянула руки к небу, вырисовывая круги и восьмерки запястьями. Затем все они резко поднялись на ноги и хором запели старинные песни на древнем языке.       Она ничего кроме огня и зова своей души не слышала и не видела.       Огонь отражался в их глазах, и их тела больше им не принадлежали, как и их дух.       У Фарида перехватило дыхание.       Он не мог различить именно ее голос в хоре других, к сожалению. И именно поэтому, едва песни кончились, и на свет вновь вышли старейшины, Фарид пошел к ней уже напрямую.       Она почти затерялась в толпе, что устремилась теперь ближе к старейшинам и огню, но Фарид ее нагнал.       — Сахайя! Здравствуй, — он улыбнулся ей своей обворожительной улыбкой, тронув ее осторожно за обнаженное плечо. Кожа у нее была горячая, на ней остались песчинки.       Она обернулась сначала с улыбкой, но по мере того, как взгляд ее поднимался выше по его широкой крепкой груди, затянутой в черный традиционный наряд, по его загорелому лицу, Сахайя становилась все более холодной и даже рассерженной.       — О нет, — она всплеснула руками. — Только не ты.       Не сказав больше ни слова, она рванула вперед, в темноту. Фарид стоял на месте, как растяпа, он несколько секунд просто не мог прийти в себя, совсем не такого приема он ожидал.       Только потом что-то щелкнуло в его голове. Сахайя действительно от него сбежала!       Благо, копну ее черных волос можно легко найти в толпе. Благо, Фарид был очень высоким.       — Что это значит? — он нагнал ее у одного из самых дальних столов, она наливала себе сладкой воды, чтобы смочить горло после песен и танцев. Сладость ощущалось на ее языке горькой. — Ты ведешь себя невежливо, а я, вообще-то твой старый друг.       Девушка обернулась к нему, теперь уже куда более спокойно, она вернула себе самообладание. В первый раз он ее не на шутку напугал.       — Ты мне не друг, Фарид.       — А кто же?       — Соплеменник.       — Это одно и то же, — фыркнул он.       Она покачала головой.       — Тебе бы поработать над своими знаниями, — она постучала пальцем по виску и едко ему улыбнулась и отвернулась к столу, выбирая с подносов несколько сочных плодов. Самых сладких из всех. — А то только и можешь, что клинком махать.       Сахайя страсть как любила полакомиться сладким.       Теперь Фарид мог вдоволь наслушаться ее голосом, и в нем было много яда. Красивый, певучий, он только отравлял его.       Браслеты на руках у нее звенели, как и монетки на юбке. Такая красивая и такая злая...       — А тебе бы поучиться быть поприветливее с гостями.       Она остановилась, не успев положить в рот сладкий сочный фрукт и вдруг молниеносно на него обернулась, волосы у нее подпрыгнули вверх и затем рассыпались по плечам, груди и спине.       От резкого движения она подняла волну воздуха, и до него донесся ее запах. Сахайя пахла персиком и жасмином, ванилью и грубостью.       Фариду нравились все составляющие.       — Я слышала, ты хочешь жениться на самой красивой девушке в вагфе Джабаль. То, что ты ни к кому не подходил весь вечер, а ко мне подошел, говорит о том, что ты или выбрал меня, или хочешь, чтобы я помогла тебе подобраться к той самой. В любом случае — нет.       Она дернула бровями и закинула в рот фрукт. Чтобы быть такой легкой и красивой в танце, Сахайя весь день ничего не ела, теперь ей хотелось сладкого, а потом баранины, а потом снова сладкого, и может, немного риса...       Фарида ей совсем не хотелось.       — Кто распустил эти слухи? — он был будто до глубины души оскорблен.       — Сплетников везде полно, — на него она больше не смотрела, зато с интересом разглядывала стол, затем выцепила кусок мяса побольше и, едва проглотив фрукт, насладившись его сладким соком во рту, вцепилась в пряное мясо острыми зубками. — Как вкусно...       Фарид с интересом и даже радостью за ней наблюдал. Женщина, которая любит вкусно поесть — хорошая женщина, так всегда говорил его отец.       — Если тебе интересно, я действительно считаю тебя самой красивой здесь.       Она долго жевала, не отвечая ему, Фарид даже решил, что она не собирается больше с ним вообще разговаривать.       — Правильно. Я действительно здесь самая красивая. А еще я отлично сражаюсь, танцую, готовлю, пою, считаю, ориентируюсь в Кхабирун, даже ночью, — легко перечисляла она, и глаза ее горели весельем. — А ты... — она пожала плечами, — не вождь. Думаешь, ты меня достоин?       Фарид расхохотался, когда она задела его за живое. Рана вновь стала кровоточить, только он, конечно, этого не показал.       Он рассмеялся так громко, что Сахайя не удержала лица и широко распахнула свои большие глаза. Что смешного она сказала?       Девушка выбросила косточку и сложила руки на груди, обороняясь.       — Глупая. Малик не женится на тебе, он ждет... — Фарид закатил глаза и так и не смог сформулировать, чего же ждет его лучший друг. — В общем, тебе надеяться не на что.       Теперь пришло время Сахайе закатывать глаза.       — Я не хочу замуж за Малика, глупец. Я хочу сбить с тебя спесь, — и пусть некоторые девушки, узнав о намерении Фарида, жениха более чем завидного, жениться, действительно были готовы побороться за него, как и за звание самой красивой, Сахайя не была из их числа. Она понимала, нет смысла объяснять ему, что женщина — это далеко не только красота. Все равно этот глупый грубиян ничего не поймет.       — Ты можешь заняться этим во время нашего долгого и счастливого брака, моя красавица.       Только очень хорошее воспитание удержало ее от того, чтобы не ударить его по лицу. Она очень хотела стереть с него это довольное выражение, эту гаденькую улыбочку.       — Лучше уж выйти за пустынного осла, — выплюнула она.       Так не увенчалось успехом первое сватовство Фарида к Сахайе.

***

      Второе сватовство произошло и вовсе без участия Сахайи, Фарид, как полагалось, приехал напрямую к ее родителям с дорогими подарками и серьезными намерениями. Те были шокированы, но польщены.       Фарид был славным воином, к тому же, другом и соратником нового вождя. Это делало его ценным женихом к дочери на выданье. Сахайя в своей семье была старшей девочкой, в семье полной девочек, если быть точной, и до нее младшие замуж выйти не могли.       Отправить один голодный рот в другой вагф, да к такому хорошему жениху было бы просто прекрасно.       — Послушай, Фарид, — доверительно начал отец Сахайи, Алмаз, когда его жена их предупредительно оставила. — Я бы рад отдать тебе свою дочь, и даю тебе свое согласие, — грудь молодого человека расправилась, горделиво, — но есть одна сложность.       — Какая? Я могу решить любую, — с готовностью, пылко заявил жених.       Алмаз понимающе улыбнулся.       Молодость... Огонь. Как хорошо это время, все пески Кхабирун кажутся по колено, песочница всего лишь, а не великая сила.       — Моя дочь не пойдет за тебя, покуда сама не захочет. Я ее не заставлю. Даже если захочу, уж больно своенравна моя девочка, — Сахайя была к тому же упряма и горда, но ее отец об этом предусмотрительно умолчал. — Так что, дорогой друг, имея мое благословение, теперь тебе нужно завоевать ее неприступное сердце.       И хотя ответ Алмаза его не слишком порадовал, (он бы с радостью оплатил торжество, помог с любыми хозяйственными неурядицами, избавился, в конце концов, от любых других женихов), но Фарид был готов выполнить наставления отца Сахайи.       Фарид, как известно, был хорошим воином, и если с йернцами в горах справлялся, то и с женским сердцем совладает.       Стоял жаркий полдень, Фарид был в карауле, он прочесывал границы своих земель, немного скучал, зевал, хотелось вздремнуть. Самое пекло для него — сонное время.       Он чуть подпинывал пески носком обуви, напевая под нос старую детскую песенку, когда услышал крик. Мгновенно тело его стало собранным и гибким, взгляд сфокусированным, сна как не бывало.       Верхом на резвом сером скакуне к нему приближалась Сахайя. Даже на таком расстоянии он видел, что глаза ее горят злобным неукротимым пламенем. Видимо, виной всему его вчерашний визит к ее родителям.       — Ты! — закричала она издалека. — Подлец!       — Замени меня, — сухо сказал Фарид своему соплеменнику. — Ничего не говори.       — Я молчал.       Все вокруг думали очень громко.       Фарид уверенно двинулся вперед, навстречу своей... Судьбе.       Сахайя спрыгнула с лошади едва ли не на ходу, между ними оставалось несколько шагов, и она пробежала по горячему песку к нему навстречу, снимая с себя большую наплечную сумку, наполненную чем-то.       — Забирай свои подачки — грозно прокричала она, в грудь ему врезался золотой кувшин, горлышко которого торчало из этой самой сумки.       — Это не подачки! — он попытался всунуть ей все назад, но девушка ловко отпрыгнула в сторону, и сумка упала на песок между ними. Все внутри загремело. — Это подарки для твоей семьи.       Сахайя очень часто дышала от злости и долгой быстрой дороги. Она устала.       — Ты, — она указала пальцем и ткнула бы ему в грудь, если бы он за него не схватился. Рука его скользнула вперед и сомкнулась вокруг ее тонкого запястья, Фарид чувствовал кожей рисунок ее вен. — Отпусти! Я буду кричать!       — Ты кричишь на всю Кхабирун, нас сейчас Йерн отыщет! — тон его голоса ей совсем не уступал, Фарид тоже умел быть грозным.       Однако он все же ее отпустил.       Сахайя обернулась, все караульные, находившиеся неподалеку, смотрели на них, вытаращив глаза.       — Охраняйте! — крикнула она им. — А ты! — она вновь вернулась к Фариду. — Бесчестен. Решил подкупить мою семью? Так знай, нам ничего от тебя не надо!       — Я приехал свататься к твоему отцу, подарки — обязательны.       Огромных усилий ей стоило не закричать, обращаясь к небу и всем известным и неизвестным богам, еще больших усилий ей стоило не затопать ногами, как маленькая. Фарид напрочь отказывался внимать ее словам и поступкам.       — Что ты не понял на празднике? — голос ее стал тише.       — Я все понял. Ты не хочешь за меня замуж, — ответил он спокойнее, чем она ожидала.       Сахайя развела руки в стороны, в глазах читался немой вопрос. Горячий ветер трепал ее волосы, ему хотелось их коснуться, но он не посмел.       Вместо ответа Фарид присел на корточки и заглянул в сумку.       — Прямо все возвращаешь?       Она закатила глаза.       — Нет. Сладости девочки съели.       Фарид улыбнулся, и ему показалось, в ее глазах тоже заплясали смешинки. Наверное, это был хороший знак.       — Ты ничего себе не возьмешь?       — У меня все есть, — она лукавила. Пара вещиц ее заворожили, другие просто были дорогими, и это ей льстило, третьи были полезны в хозяйстве. Но она не хотела оставлять ему ни единого шанса.       — Воды? — он отцепил от пояса мех и протянул ей.       Сахайя долго не думала, в Кхабирун от предложенной воды не отказывались по двум причинам: пустынный народ не глуп, каждая капля влаги в таком климате — на вес золота; также это было хуже любого оскорбления, Фарид не вызывал у нее желания быть такой грубой.       Сахайя сделала большой глоток, затем еще один и еще. Вода потекла у нее по подбородку и накапала на дорожный наряд, бежевый, с вышивкой. Фарид разглядывал девушку: ей было все очень к лицу, и праздничные наряды, и ярость, и жар после долгой дороги.       — Спасибо, — он бы пошутил, что это первое вежливое слово, которое удалось от нее услышать, и им бы надо это отметить, но Фарид выбрал быть серьезным.       — Не за что, Сахайя.       Между ними воцарилось короткое и неловкое молчание. Фарид нарушил его первым:       — Зря ты все это привезла, я доставлю все назад, ведь твой отец принял подарки и дал мне свое отцовское разрешение на тебе жениться. Также он сказал, что без твоего собственного желания это не удастся сделать. Так вот, знай, я намерен тебя завоевать. Так или иначе.       Она внимательно выслушала его, медленно протянула ему мех назад и облизнула влажные от воды губы.       Она поправила волосы, выпрямила плечи и пожала ими, легко и непринужденно, даже небрежно.       — Я тебе не достанусь, Фарид. Так или иначе.       Фарид не был навязчив, он был военным тактиком и знал, что не всегда битву получается выиграть быстро. Иногда врага надо брать измором.       Он появлялся редко, так, чтобы она не злилась и не обвиняла его в навязчивости, подкупе или, боги знали, в чем еще, но метко — в момент, когда более всего был нужен.       Ее сестры, набирая воду из колодца, уронили на дно игрушку — он спустился вниз и достал ее.       Отцу нужно было вспахать землю — он делал это за него.       У мамы кончались ткани, он ей их доставал.       Он все чаще появлялся у костра в их клане, под предлогом, что приехал к Малику. Фарид вел себя достойно, рассказывал добрые истории и все, все его обожали.       Предложений, да даже намеков он больше не делал. Шли месяцы, Сахайя начинала терять бдительность, она ловила себя на том, что подолгу рассматривает его красивый профиль или с упоением слушает новую историю, что он рассказывает у костра.       Ей хотелось, чтобы он посмотрел на нее, но он не смотрел.       Она была не глупа, она понимала, что он играет с ней, а если нет, то просто позабыл о своем намерении на ней жениться, и то и другое его не красило, и девушка старалась почаще себе об этом напоминать.       Злиться на него было особенно легко в те моменты, когда другие девушки на него вешались, а он им это позволял, он отвешивал комплименты, был милым и даже очаровательным. Когда вокруг Фарида буквально собиралась толпа невест, у Сахайи от злости тряслись руки, чаще всего в такие моменты она тихонечко уходила.       Фарид замечал каждый раз. Просто делал вид, что не замечает. Но ему хотелось догнать ее, обнять, сказать что-то ласковое, даже если получит в ответ плевок в лицо. Он сдерживался. Время еще не пришло.       Фарид узнавал ее, то, какой доброй и ласковой она может быть с младшими сестрами, то, какой она талантливый учитель, именно Сахайя обучала маленьких девочек искусству боя в оазисе Джабаль. Фарид теперь знал, какой звонкий у нее смех, знал, что у нее нос в веснушках, что глаза у нее мамины, а характер в неугомонную тетю, старшую мамину сестру. Она любила золото и темно-красный цвет, фрукты больше чем овощи и очень-очень любила животных. Не была бы Сахайя воительницей, пасла бы стада, это у нее тоже получалось отлично.       Она перестала быть просто самой красивой девушкой, которую он хотел, как трофей. Сахайя стала желанной, потому что была прекрасна.       Стояло знойное утро, небо было голубое-голубое, ни облачка, солнце палило и даже привыкшую ко всему кожу хурунов оно обжигало. Наступила середина лета, опасное время в Кхабирун, но работа не должна была прекращаться из-за жары, иначе племя погибнет.       Сахайя, укрывшись в тени деревьев, растущих у озера, промывала золотые кусочки, добытые умельцами в горах. Руда побывала в специальном растворе, он слегка жег ее кожу на руках, ледяная вода чуть успокаивала, но пальцы мерзли и приходилось часто прерываться.       Она старалась делать все аккуратно, но промывочный лоток был сделан из грубого металла, и кожа то и дело цеплялась за необработанные места. Не раз и не два она царапала себе руки до крови. Раствор щипал ранки.       Девушка напевала что-то себе под нос, чтобы было не скучно и не больно.       Промывка золота требовала терпения и выносливости, нужно было отделить золото от всех ненужных примесей и сделать его пригодным для работы.       Озеро было большое, в нем отражались небо и солнце, Сахайя засматривалась, солнце будто бы тонуло в воде. Это завораживало. Вода поблескивала золотом в ярких лучах. Красиво.       Один маленький кусочек золота проскользнул сквозь дырочку в лотке и стал тонуть, Сахайя сгруппировалась и попыталась поймать его — получилось, пальцы ловко ухватили пропажу в толще воды, но когда девушка вынула руку, немеющую по локоть от холода, с ее утончившегося запястья соскользнул ее любимый браслет.       — Нет-нет-нет, — холодная вода озера стала поглощать его, легкое течение, образовавшееся от ветра и неровного прогрева воды, подхватило браслет и понесло его прочь.       Сахайя отбросила золото в лоток, стоявший на берегу, и вновь попыталась достать браслет, но рука цеплялась только за ледяную толщу воды.       От усталости, страха и боли в руках, из ее карих глаз брызнули слезы.       — Ну, пожалуйста...       Фарид появился словно из воздуха, как волшебный джин из сказки, на самом же деле он давно наблюдал за ней, а Сахайя не замечала, так была занята работой, а затем спасением украшений.       — Что там? — он сбросил с себя обувь.       — Браслет, — всхлипнула она.       Фарид даже не задумался, он зашел в воду, сначала она была ему по колено, затем резко — уже по пояс. Он погрузился в ледяную чистейшую воду всем телом и, наверное, открыл глаза, чтобы отыскать ее браслет.       Сама Сахайя к своему стыду плавать не умела, вода была слишком холодной, не то, что рикосское теплое, как парное молоко, море.       Она стояла на берегу, прижав руки к груди, сердце отбивало чечетку. Что ей делать, если у него сведет мышцу? Она ведь его не спасет. Но не попытаться не сможет, значит, они умрут вместе?       Умереть с Фаридом... В страшном сне такое не увидишь.       Сначала из воды показалась его рука, и Сахайя увидела блеснувший в лучах солнца золотой браслет. Камень упал с ее души, и еще одна слезинка скатилась вниз по щеке от облегчения.       Затем он вынырнул сам, вода крупными каплями стекала по его телу, Фарид шел к ней широкими шагами, похожий на какое-то морское божество.       Одежда прилипла к его крепкому телу, познавшему не один бой. В свете солнца была видна каждая его мышца, крепкий пресс и рельеф подтянутых рук. Вода стекала у него по груди, рукам, по волосам и губам, чуть дрожащим от холода.       — Твое? — он протянул ей браслет.       У Сахайи перехватило дыхание, горло сжало дрожью, она не смогла ответить и только кивнула. Фарид протянул браслет, и их пальцы соприкоснулись, у обоих холодные и далекие от нежности.       — Спасибо, — она умоляла себя не отводить взгляд от его глаз.       Он кивнул.       — Не плачь больше, — Фарид смахнул слезинку с ее щеки подушечкой большого пальца, размывая соль пресной водой. И хоть он был все это время очень серьезен, иначе со стихией не совладать, уголок его губ теперь изогнулся в усмешке. — Тебе идет улыбка.       Сахайя этого не произнесла, но сама думала, что ему в свою очередь очень шла вот эта ухмылочка.       Улыбку своему спасителю она, однако, все же подарила.       День рождения Сахайи подходил к концу, небольшой пир теперь остался горой немытой глиняной посуды, которую сестры обещали убрать сами, в углу комнаты стояли подарки. Написанные от руки сказки от папы, новое платье из тонкого мягкого голубого шелка от мамы, рисунки от сестер.        Она ходила вперед-назад по своей небольшой комнате, в которой жила одна, потому что была самой старшей, и не могла успокоить себя, сесть или лечь.       На сердце была странная тихая тоска. Кажется, она была даже приятной, ощущалась, как теплое одеяло холодной ночью, но все равно тяготила грудную клетку, как то самое тяжелое шерстяное одеяло придавливало к ложу в ночи.       В конце концов, ей показалось, она почувствует себя лучше, если облачится в новое платье.       Оно ощущалось, как вторая кожа, было невесомым и легким, и очень ей шло. Платье было открытое, пригодное только для вечеров, — руки, грудь, всего этого касался прохладный ночной воздух, он гнал приятные мурашки по коже.       Сахайя вышла прогуляться. Было темно и тихо. Караульные стояли на постах, остальные, кажется, спали.       Тревога все равно не унималась, и вскоре стало ясно, почему. Она услышала шаги по песку, скрипучие, едва различимые, хищные, прямо за своей спиной. Сахайя знала, как звучал ночью родной оазис и только потому смогла расслышать крадущегося.       Когда она обернулась, острие ее кинжала упиралось в шею... Фарида.       — Доброй... Ночи, — прохрипел он, Сахайя тут же отшатнулась назад. Не задела, даже царапины не осталось на его коже. Слава богам. Кинжал выпал у нее из рук.       — Ты меня напугал! — зашептала она. — Фарид! Я чуть тебя не прикончила! Нельзя же так подкрадываться.       Молодой человек был удивлен, что она вообще его услышала.       — С днем рождения...       Она тяжело дышала, сердце билось у нее в горле. Сахайя смотрела на него дикими кошачьими глазами, а он... Такой красивый, высокий, забавный даже, потому что взъершенный после дороги.       Девушка покачала головой.       — Спасибо, — она не улыбнулась, уголки ее губ наоборот опустились вниз.       Фарид поднял тяжелый кинжал с песка и протянул его ей, рукоятью вперед. Сахайя его взяла и спрятала в ножны, он заметил, что пальцы у нее дрожат. Испугалась.       — Что грустная такая? Жалеешь, что не прирезала меня?       Она ему не ответила, только злобно зыркнула и пошла прочь, подальше от каменных домов ее соплеменников.       Фарид — следом за ней, едва ли не в припрыжку.       — Ты поздно меня заметила.       У нее не было настроения препираться, но Фарид этого не замечал или не хотел замечать.       От него пахло перцем и кожей. Вкусно.       Сахайя сделала глубокий вдох, такой же выдох.       — Я... Не думала, что кто-то нападет на меня в день рождения.       Он ответом остался удовлетворен. Удивительно было, однако, что она не напала на него с обвинениями.       — Красивое платье.       Она дернулась всем телом, словно ее стрелой пронзили.       Платье. Не она.       — Мама подарила, — звучала девушка равнодушно.       — Она у тебя мастерица. Красивые наряды шьет.       — Насколько я знаю, ты многие у нее купил?       — Нам нужны красиво одетые женщины.       — Фарид... — она закатила глаза.       — И тут я не прав?! — воскликнул он. — Я купил у твоей мамы красивые наряды, чтобы подарить их своей маме, сестре и соседям, и оказался не прав? Ты меня ненавидишь. Это несправедливо.       Наконец, он смог вызвать у нее улыбку. Ему от нее стало на душе теплее и светлее.       — Я тебя не ненавижу.       Это что-то новенькое.       Они уходили все дальше, во тьму Кхабирун, в ее полную власть.       — Постой, пожалуйста, — предупредительно вежливо попросил он и достал из кармана что-то, что Сахайя не смогла разглядеть. — Сейчас совсем ничего не будет видно, а я хочу отдать тебе подарок.       Она посмотрела на него с недоверием, но не с презрением. Вновь что-то новенькое.       — Тебе, — и он протянул ей что-то.       В свете яркой полной луны, воцарившейся над песками, в его раскрытой большой ладони заблестел камень.       Сахайя взяла его в руки. После рук Фарида камень был теплый.       — Тяжелый, — сказала она. — И красивый.       Никогда прежде она не видела такого насыщенного цвета, девушка взялась за крепкую цепочку, и камень закачался, как маятник.       — Это красный алмаз, добытый в наших горах. Я подумал, без огранки он тебе больше подойдет.       — Почему? — Сахайя водила подушечкой большого пальца по камню, чувствуя каждый уголок, каждый скол, и это ощущалось очень приятно.       — Порой камень не нужно менять, чтобы он сиял, — с этими словами он взял украшением из ее рук и встал позади. Девушка замерла, не в силах пошевелиться. Все маленькие волоски на ее теле встали дыбом, когда Фарид перекинул ее волосы на одно плечо.       По телу пошли мурашки, внизу живота что-то приятно кольнуло.       Она чувствовала его дыхание в своих волосах, Фарид, почти не стесняясь, вдыхал ее сладкий запах, едва не мурлыча от удовольствия.       Молодой человек аккуратно, филигранно, почти не касаясь ее кожи, застегнул крючок. Сахайя коснулась камня ладонью, он лег на ее грудь и теперь напоминал девушке сердце.       Ее волосы были на ощупь еще приятнее, чем он себе представлял, словно шелковая лента.       Губы пересохли, он бы хотел что-то сказать, да не мог.       Фарид бережно взял копну ее пружинистых кудряшек, расправил их, и они вновь рассыпались по ее плечам и спине. Сахайя дрогнула всем телом, когда его ладонь, горячая и сухая, коснулась ее плеча.       Он все еще стоял позади нее, девушка слышала стук его сердца, торопливый и гулкий, оно вторило трепету в ее собственной груди.       Все тело горело, даже голова, даже мозг внутри плавился. Сахайя плохо чувствовала песок под ногами.       Что-то было не так. Не только с ее телом, с ее душой. Она прежде такого не испытывала, все внутри пело, трепетало, дрожало, но это ее не пугало. Это ощущалось прекрасно.       Сахайя обернулась к нему лицом и подняла свои большие кошачьи темно-карие глаза на него.       Фарид тяжело сглотнул. Он коротко взглянул на свой подарок на ее груди, а затем снова посмотрел ей в глаза.       Молчание было тягучим и сладким, как карамель.       У него был змеиный взгляд, только зрачки большие, а не вытянутые, они съедали карий цвет его глаз и делали их полностью черными.       — Красиво. Тебе идет.       — Спасибо, Фарид, за подарок.       Тело действовало без ее контроля: она поднялась на цыпочки и оставила невесомый поцелуй на его щеке.       Фарид был так искренне ошарашен, что не сумел сдержать лицо, глаза его округлились, а на щеках, кажется, даже порозовел румянец. Впрочем, Сахайя была не уверена, было темно.       Он неконтролируемо потянулся ладонью к месту поцелуя, чтобы проверить, действительно ли он был?       Сахайя рассмеялась, запрокинув голову назад.       — Это... Не смешно, — он заикался. — Не за что, — Фарид попытался вернуть себе контроль, но все было тщетно, он совсем растерялся.       — Спокойной ночи, Фарид! — улыбаясь, сказала она и легко растворилась в тишине ночи, уходя на свет огней к домам.       Вот теперь все встало на свои места. Тревога отпустила. Сахайе было спокойно.

***

      Вечерело, Сахайя вместе со своей самой младшей сестрой Амирой сидели на полу в большой комнате своего дома. Перед ними на низком столике лежали инструменты и множество разноцветных бусин. Амира хотела подарить каждой из сестер и маме, конечно, браслеты на праздник семьи.       Девочка, несмотря на свой юный возраст, ей было всего шесть, ловко нанизывала бусинки на леску, хорошо подбирала цвета и делала все аккуратно. Наверное, ей это умение досталось от мамы, она была настоящей рукодельницей.       Сахайя помогала совсем чуть-чуть, Фарид, ставший вхож в их дом, сидел рядом и рассказывал одну смешную историю за другой.       Амира была от него в восторге, и хотя Сахайя запретила ей хвалить Фарида при нем самом, когда сестры оставались наедине, девочка снова и снова задавала один и тот же вопрос:       — Когда ты выйдешь за него замуж?       — Никогда, — отвечала Сахайя, всегда одинаково.       Однажды Амира вдруг выдала в ответ:       — Но вы же любите друг друга.       Возмущение такой силы захлестнуло Сахайю, что она едва не потеряла равновесие под его сносящей с ног волной. Конечно, она устояла на ногах, но колени у нее ощутимо дрожали, а у солнечного сплетения, ровно там, где покоился подаренный им красный алмаз, все горело, как ей тогда казалось, возмущением.       — С чего ты это взяла?       Амира улыбнулась, и в этой улыбке была вся мудрость мира. Очень много для шестилетней девочки, но она несла ее в себе с легкостью.       — Вы смотрите друг на друга, как мама с папой. Только они — друг другу в глаза, а вы, когда другой не видит.       Об этих словах сейчас и думала Сахайя, стараясь, во-первых, не смотреть на Фарида, а во-вторых, попытаться все же поймать его взгляд на себе, но никак не получалось.       Вдруг затрубил рог. Громко и отчаянно, он всегда звучал именно так, этот звук был предвестником крови и смерти. Амира испуганно выронила из рук бусины, они раскатились по столу с оглушительным, как всем показалось, звоном.       Фарид и Сахайя, наконец, встретились взглядами. В его глазах была решимость, в ее — испуг.       — Йерн, — он ловко подскочил на ноги.       Бусины покатились по полу.       — Я тоже пойду, — решительно заявила она, только волосы ее подпрыгнули вверх пружинисто, и вот в руках девушки уже было копье. — Амира, запри всех домашних животных, каких найдешь, а затем спрячься, поняла?       Девочка часто закивала и тут же, быстро и собранно, поднялась на ноги, а затем вышла на улицу, в сгущающуюся тьму.       — Сахайя, — когда она обернулась, оказалась в его руках. Впервые Фарид обнимал ее, и никогда прежде девушка не чувствовала такой силы и уверенности в чужих объятиях. — Ты должна остаться, и ты это знаешь.       Как могла она сказать, что не может допустить, чтобы он пошел один, сражаться в кромешной тьме?       Йернцы. Подлые трусы. Нападают в ночи, подобно лисам. Злоба разливалась по ее венам.       Сахайя мятежно подняла подбородок, в ее карих глазах горел пожар, Фарид, хоть и обжегся, улыбнулся, неожиданно мягко, приводя ее в смятение.       — Ты пойдешь защищать мою землю, а я нет? — желания сделать просто наперекор ему у нее поубавилось, но вопрос она, однако, все же задала.       — Я пойду защищать твою землю и твоих людей с гордостью. А ты должна позаботиться и защитить их здесь, ты же и без меня это знаешь.       Сахайя знала.       Воительницы зачастую оставались в вагфах, чтобы в случае чего дать бой врагу, никогда Йерн не прорывался так далеко, но редких шпионов порой ловили и убивали, конечно.       Она кивнула. Нехотя, но согласилась.       — Будь осторожен, — попросила она, глядя прямо в его глаза с тоской и заботой. У Фарида защемило в груди. Об этих словах он будет думать всю ночь и, возможно, именно поэтому получит небольшое ранение в бою. Любовь отвлекает, он и не знал этого раньше, ведомый одной только войной и жаждой победы, а порой и славы.       — Обязательно, — он наклонился к ней и оставил сухой горячий поцелуй у нее на лбу, а затем исчез.       Что-то захлестнуло Сахайю, такое обжигающее, но при том нежное, она тонула в этом чувстве, но ей нравилось ощущение того, как вся грудная клетка наполнялась им, как при этом тяжелело и в то же время становилось легким ее тело.       Это и была любовь.       Бой закончился только под утро. Вся Пустыня не спала той ночью, все застыло в ожидании, в тревоге, в предчувствии смерти. Все огни в оазисе Джабаль были погашены, все жители спрятались, вооруженные тем, чем могли обороняться. Было это стечением обстоятельств? Или враги прознали, что нынешний вождь Хурунов родом из самого южного вагфа и потому стремились туда, словно полчища черных муравьев? Ибо солдаты из Йерна на этот раз зашли на землю хурунов глубже, чем когда либо.       Сахайя провела эту ночь на границе оазиса. Воительницы не произнесли ни слова и смотрели в темноту, как кошки, видя, казалось, каждое дуновение ветра. Они слышали шепот песка, движение барханов, даже то, как зажигались и гасли на тебе звезды.       С рассветом бойцы стали возвращаться в оазис. Новости были хорошие: отбились. Однако и были и раненные, и убитые.       Горечь победы. Каждый раз одно и то же.       Произошла смена караула, но Сахайя не пошла назад домой, она попросила передать вести своей семье и двинулась за северную границу своего оазиса, туда, где далеко-далеко лежали великие горы, разделяющие земли Кхабирун и Йерна, держа свое копье в уставших за ночь руках.       Сердце тревожно сжималось, если бы она не заключила с самой собой договор быть сильной и смелой, слезы бы уже застелили ей глаза.       Ценой договора было признание.       Если Фарид жив, она все ему скажет. И неважно, каков будет ответ, неважно, что станется с ее гордостью. Только бы он был жив, только бы был жив.              Они с Маликом шли пешком, под уздцы ведя коней, Сахайя, несмотря на ночь, проведенную в бесконечном разглядывании мрака, издалека заметила, что одежда у Фарида на плече порвана и окровавлена.       Она ринулась вперед по песку, так резво и быстро, как песчаная пума.       — Живы! — она остановилась прямо перед ними, запыхаясь. — Слава богам вы живы! — и хотя говорила она во множественном числе, на Малика Сахайя не взглянула.       Тот понимающе улыбнулся и, похлопав друга по здоровому плечу, оставил их наедине, уведя за собой обеих лошадей.       — Ранен? — она с силой развернула его к себе боком, вглядываясь в глубокую царапину на плече. Она еще слегка кровила. Похоже, по касательной задело стрелой. — Нужно срочно промыть, вдруг там яд, эти гады...       — Сахайя, — он взял ее за подбородок здоровой рукой, заставив замолчать. — Яда нет. Просто царапина.       Она глубоко выдохнула и, хоть и испытала дрожащее облегчение, почувствовала жар в своих глазах. Это было как-то слишком.       Его близость, эта рана, хуруны, возвращающиеся с боя, что хитро поглядывали на них. И ее собственное обещание, казавшееся теперь неисполнимым. Да, все это было слишком.       Она шмыгнула носом, качнула головой, вырываясь из его некрепкой хватки, и бросилась прочь.       Фарид — следом за ней. Он молчал, просто шел позади, не давя, скорее, провожая.       Сахайя отчаянно боролась со слезами, хотя с каждым шагом это давалось все труднее. Она слышала и знала, Фарид идет за ней, но не оборачивалась. Утро ласково целовало ее кожу, ветер ласкал волосы, рассвет был нежный и сладкий. С привкусом победы.       Она чувствовала его взгляд ровно между своих лопаток, не будь она так расстроена и счастлива одновременно, кинула бы в него копье, чтобы не смотрел так обжигающе. Все силы у нее теперь уходили на движение и на то, чтобы не разрыдаться.       Она так за него испугалась...       Пара уходила все дальше в пустыню, оставляя вагф Джабаль далеко позади. Впереди были заросли колючек, когда-то здесь был оазис, а значит, и поселение хурунов, но все высохло, исчезло. Не осталось никакого свидетельства жизни, ни оставленных вещей, ни шатров. Здесь царила только смерть — в этих сухих, равнодушных колючих растениях, которые поселились здесь после бурно цветущих зеленых деревьев и цветов.       Может, Сахайе только казалось, но тишина в этом месте стояла какая-то могильная, гнетущая.       Она перекинула ногу через заросли, не желая их обходить.       — Ай! — выдохнула она.       Девушка выгнулась и перешагнула, все же, сухие заросли и остановилась. Она приподняла свою удобную для боя юбку с разрезом, согнулась и всхлипнула.       По внутренней стороне бедра текла кровь. Укололась.       Фарид догнал ее, обошел спереди и сел перед ней на колени, прямо на песок.       Из глаз у Сахайи капали слезы. Она не могла ему запретить и не могла с собой совладать.       Он посмотрел в ее заплаканное, полное страдания лицо. Копье лежало у ее ног, она сжимала упругую кожу, стараясь выдавить колючку из ранки, если она там осталась, и плакала.       Кровь была алая и тонкой струйкой выбегала из раны. Порез был длинный, но не глубокий.       Фарид достал из кармана чистую ткань, мама всегда давала ему ее с собой, идеально белоснежную, на удачу. Он осторожно коснулся ее обнаженной кожи рукой, Сахайя замерла, не в силах ни остановить его, ни даже что-либо сказать.       Он стал бережно, неожиданно нежно стирать кровь с загорелой кожи. Слезы высыхали на ее щеках от этого проявления заботы, а по коже бежали мурашки, они стягивали низ живота тугим жгутом и кипятили ее изнутри до головокружения.       Фарид вдруг остановился, как завороженный. Он подобрался непосредственно к самому порезу.       Молодой человек был весь в пыли после боя, мокрый от пота. От него пахло им самим и кровью. Волосы, достающие до плеч, растрепались.       А она предстала перед ним такая чистая, вдруг такая настоящая.       Внутри у Фарида все дрожало.       Он провел пальцем по ее коже, ниже ранки, размазывая кровь, как краску по холсту. Фарид поднял на нее взгляд, глаза у Сахайи были стеклянные, губы дрожали. Она смотрела на него, тяжело дыша, внутри все немело.       Он приблизился губами к ее бедру и поцеловал, ощущая кровь языком. Девушка ахнула от неожиданности и впилась в его плечи ладонями. Она не просила его ни продолжать, ни остановиться.       Просто замерла.       Все поплыло у нее перед глазами, место, которое он целовал, горело, внутри запульсировало от удовольствия.       Он целовал ее кожу, слизывая кровь языком, она ощущала жар его дыхания, тяжелого и хриплого, ощущала, как под пальцами перекатывались его мышцы.       Фарид прикоснулся к самой ране губами, чуть посасывая, чтобы вытянуть из нее все плохое.       — Боги, — прошептала она онемевшими губами.       Она погладила его по спутанным, чуть влажным волосам, голова у нее невольно запрокинулась, глаза закатились от удовольствия и ноги задрожали, но он удержал ее на месте.       Никогда прежде с ней такого не было. Желание почувствовать его губы везде, желание стать с ним одним целым, а затем вовсе в нем раствориться холодом и жаром заполняло ее тело.       Сахайя испугалась себя. И его.       Она отшатнулась назад.       — Хватит. Не надо, — ее голос сорвался на писк, она отвернулась от него и зажала рот рукой, чтобы не закричать, не заплакать, не завизжать.       Чувства звуками рвались у нее из груди.       Сахайя раскраснелась, щеки пылали и пульсировали, а колени у нее дрожали.       Она была как в лихорадке: сердце бешено колотилось в груди, голова раскалывалась. Внутри все было охвачено страстным пламенем, которое умоляло ее дать ему возможность продолжить.       — Сахайя, — все, что он мог сказать — ее имя.       Фарид все еще сидел перед ней на коленях и смотрел на нее снизу вверх, как на главное в своей жизни божество.       Она очень долго молчала, пытаясь совладать с собой. Сахайя никогда не была слабой, с ранней юности отличалась особой выносливостью, не зря она все же стала воительницей, но теперь ей понадобилось очень много времени, чтобы прийти в себя.       — Скажи же что-нибудь, — попросил он.       Она тяжело проглотила ком в горле. Пульсация внизу живота ослабевала, и сердце стало биться реже.       — Мы не женаты, Фарид. Так нельзя, — твердо произнесла девушка.       На его губах появилась усмешка. Разозлившись, в одно мгновение, она обернулась к нему, готовая ураганом обрушиться на молодого человека.       — И почему тебе смешно?!       Он продолжал улыбаться.       — Я уже год тебя жду, — ярость в миг исчезла. — Стань моей женой, Сахайя. Пожалуйста.       А потом была свадьба. Громкая, красивая, большая свадьба. Приданое было передано, калым уплачен золотом, и Сахайя была привезена в вагф Фарида.       Она выходила замуж без волнений, словно с самого начала судьба вела ее к этому мужчине, Сахайя чувствовала сердцем, что она там, где должна быть. Это был Мактуб. Она так сопротивлялась, по своей человеческой глупости испугалась любви, но теперь была счастлива.       Девушка светилась, смотря точно в глаза Фариду через сверкающую ткань красной вуали.       Произнося клятву, они улыбались и оба плакали.       — Куда ты пойдешь — пойду я. Что увидишь ты — увижу я. Одна судьба. Одна жизнь. Одно начало. Один конец.       Фарид танцевал с мечами. Она — с огнем.       Он осыпал ее золотом и поцелуями. Она отдала ему свое тело и свою душу. Любовь цвела, подпитываемая страстью, нежностью, пониманием, растущей со временем мудростью.       Как ни странно, два пламени, сойдясь в одно, горели стойко, ярко, давая тепло и жизнь, но не представляли опасности. И оба они понимали, что другие им и не подошли бы вовсе. Другие не смогли бы вынести этого огненного шторма, не обжегшись. Фарид мог. Сахайя — тоже.       Боги дали им два года счастливой жизни, правда, не дали пока детей, но они не отчаивались, пытаться завести ребенка, в конце концов, им было очень приятно.       Фарид оказался очень заботливым мужем, он был внимателен и нежен, Сахайя стала более хозяйственной, и ей нравилось вить их маленькое гнездышко, она делала это с особой любовью, которой и не ожидала найти в своем сердце.       Она танцевала ему одному, он это просто обожал, был готов стереть ладони в кровь, хлопая ей, он улыбался, облизывал губы, а потом целовал ее всю, сладко, до истомы, до дрожи. Он осыпал ее подарками, смотрел горящими глазами на нее одну, и ни одна другая женщина более не вызывала в нем ни малейшего интереса.       Они все были тенями. Сахайя — солнцем.       Она его ослепляла, она его вдохновляла, и она одна дарила ему жизнь, полную чистоты и любви, такой он прежде никогда не жил.       — Где ты была весь день? — он сегодня сам подавал ужин, один только Фарид мог так вкусно приготовить ребрышки на огне, хотя и тщательно скрывал это от соплеменников. Стряпня и хозяйство — удел женщин, не мужчин. Впрочем, Фариду было на это плевать. Особенно, когда он видел, как жена ценит его усилия.       Сахайя всегда облизывалась, помогая ему разложить все по тарелкам.       — В Чертоге, — спокойно ответила девушка, куда более занятая яркими спелыми фруктами, которые собиралась съесть все до единого после мяса, она выкладывала их на тарелку башенкой, для красоты.       Он хмыкнул.       Сахайя прищурилась и отвлеклась, башенка разрушилась. Она вздохнула и отряхнула руки, оставив фрукты горой лежать на тарелке.       — Я просила подарить нам ребенка, Фарид. Не надо проявлять неуважение.       — Хорошо. Не буду проявлять неуважение.       Его покладистость ее умиляла. Он положил ей в рот виноградинку, примирительно, а затем нежно поцеловал в лоб. Больше он этот разговор не заводил.       Они говорили за ужином о его семье, мама вновь приболела, Сахайя обещала провести с ней весь завтрашний день и вечер. С ней его мама смеялась. Это действовало на Ранию хорошо.       — Ты совсем в нее не веришь? В Кхабирун**? — спросила Сахайя, когда убрала со стола, это давно ее беспокоило, просто спросить она никак не решалась. Не то чтобы Фарид вел неправедный образ жизни, нет, но он относился к Жрицам, к Чертогу, ко всему, что было так для нее важно, холодно.       Фарид лежал на мягких подушках и курил из трубки сладкую курительную смесь, она расслабляла мышцы и дарила какую-то невероятную ясность ума. Жестом он подозвал жену к себе и она, радостно оставив домашние хлопоты, погрузилась в его объятия, сильные и теплые.       Фарид целовал ее волосы, его горячее дыхание приятно щекотало кожу, может, он даже пытался ее так отвлечь, но Сахайя не желала сдаваться.       — Ну же?       — Я не знаю, Шамс***. Не знаю, что тебе сказать, — он устало вздохнул. — Ты веришь, моя семья верит. Я с детства молился ей, но когда я молюсь, я не чувствую того же, что и ты.       — А что ты чувствуешь?       Сахайя, обращаясь к богине, ощущала гармонию и успокоение. Надежду.       — Ничего.       — О...       Это ее укололо, но ведь Фарид не сказал ничего плохого, только правду. Девушка проглотила горечь, и она опустилась в ее пищевод тяжелым камнем.       — Тогда во что ты веришь, Фарид? Если не в нее и не в Мактуб?****       Для Сахайи это было немыслимо, конечно. Кхабирун дала им всем жизнь, это было очевидно, как на земле жизнь может дать только женщина, божественная сила тоже была в руках женщины. Иного она не знала и не понимала.       — Дай подумать, — он сплел их пальцы. — В тебя. Особенно в вопросе, касающемся наших будущих детей, — он поцеловал ее руку, влажно и развязно, и хотя внутри у нее все задрожало, Сахайя не была намерена сдаваться.       Она выдернула свою руку из его, мягко и даже игриво, развернулась к нему лицом, сев, и сморщила свой аккуратный носик, глаза ее были прищурены.       — Еще?       Фарид тоже сдаваться не хотел. Он сел, отложил трубку, ласково провел по ее мягким пружинистым волосам, по щеке, нежной и мягкой, по любимым пухлым губам.       Он приблизился к своей жене и оставил на ее губах поцелуй. Осторожный. Нежный.       Сахайю обдало жаром.       — Еще в нашу любовь.       Она улыбнулась.       — Ты говоришь то, что я хочу услышать, — этот поцелуй ее не провел, она собой гордилась.       — Неправда. Ты хотела бы услышать, что ты в силах привести меня к вере, но я этого не говорю, потому что это неправда, а я тебе не лгу.       Она снова ощутила этот неприятный укол, словно тонкое лезвие прошло между ребер: не смертельно, но болезненно. Фарид заметил, как ей неприятно это слышать по одной тени, промелькнувшей в ее глазах.       — Шамс, давай не будем об этом, мои слова тебя расстраивают, мне это не нравится.       — Это ничего. Я хочу тебя понимать. Продолжай, пожалуйста.       Фарид молчал.       — Сакар.       — Хорошо, — выдохнул он, провел рукой по волосам, нервно, и продолжил. — Я верю в то, что могу увидеть, потрогать и понять, понимаешь? В себя. В своих друзей. В оружие. В Хурунов. Мы подчинили себе Пустыню. Не боги нам ее дали.       У Сахайи было ровно противоположное мнение на этот счет. Кхабирун дала им жизнь и эту землю, а также знания, чтобы выжить здесь, в этой колыбели песков.       Было и еще одно верование, но Фарид не мог ей этого рассказать, это бы привело Сахайю в ужас, это считалось среди хурунов инакомыслием и грехом. Но другая история создания мира был ему куда ближе, чем прородительница-мать.       Фарид не солгал своей жене. Он просто промолчал.       — Красавица моя, не надо грустить. Ты есть у меня, и я благодарен за это, хочешь, поблагодарю Кхабирун?       Она задумалась на несколько секунд, а после отрицательно качнула головой.       — Не хочу.       — Почему?       — Потому что люблю тебя и не буду тебя заставлять ни во что верить, — сказала она и щелкнула его по носу. — Глупый мужчина.       Фарид расхохотался.       Да. Всего лишь глупый мужчина.

***

      Сахайя хмуро осматривала их с Фаридом покои, сладкую хурму, которую она так любила, девать уже было некуда. Он приносил ее каждый день, и даже у большой любительницы сладкого не было больше сил ее есть. На постели были разложены красочные платки с золотой и серебряной вышивкой, в шкатулке лежала пара новых украшений.       Не то чтобы Сахайя не доверяла своему мужу, да и он с самого начала их брака баловал ее подарками, но в последний месяц расщедрился уж очень сильно. Это наводило на некие подозрения.       Как мудрая женщина, она ничего не спрашивала, все-таки, муж дает — бери, не криви лицо, но мысленно она как-то все же готовилась к чему-то нехорошему. Интуиция и жизненный опыт ее не подвели.       — Красавица, нам надо поговорить.       Сахайя ощутила, как кольнуло ее сердце. Наверное, разговор все же пойдет о детях.       Наверное, он решил, что она бесплодна. Кровь приходила каждый месяц, ребенка все не было. Больше двух лет они были женаты и пытались с завидной частотой, но ничего не получалось.       — О чем?       — Присядешь?       Не будь Сахайя так напугана, она бы заметила, что Фарид сам ее боится. Но у нее в глазах чуть потемнело от волнения, она села напротив него, смотрела на него широко распахнутыми глазами, однако все же не вполне его видела.       Да, он решил с ней развестись. Имеет право, раз она не может иметь детей. Для хурунки это стыдно, нехорошо. У хурунов много детей, это благословение, которого нет у тех же рикосцев.       Ну почему боги к ней так несправедливы? За что они послали ей такое наказание, может быть, это плата за любовь?       В глубине души она знала, что любит Фарида больше высших сил, больше себя, больше всей своей семьи.       Да, наверное, за такую огромную любовь она и несет это наказание. Нельзя любить человека так сильно, на первом месте у хуруна должна быть Пустыня. Ведь Пустыня есть жизнь. Пустыня есть смерть.       — Шамс.       Вот сейчас он скажет это. «Нам нужно развестись». Сахайя вся сжалась, в ожидании.       Но он произнес:       — Я хочу взять вторую жену.       Вот, сказал. Руки у Фарида были ледяные, он ожидал, что Сахайя сейчас достанет из ножен свой нож и перережет ему глотку.       Она нахмурилась, прислушалась, словно он собирался это повторить, но Фарид молчал. Второй раз он этого точно не произнесет, она его точно убьет.       Девушка прищурилась.       Вторую жену...       Как он посмел использовать ее тайное имя, доверенное только членам семьи, чтобы сообщить, что женится во второй раз, как?!       Из ее рта вырвался тихий звук, выражающий и злость, и отчаяние, и непонимание, и грусть.       Глупая, глупая Сахайя, она совсем забыла, что в клане Фарида, в отличие от ее, мужчина мог жениться столько раз, сколько ему было угодно, при условии, что всех жен и детей он сможет обеспечить.       Фарид с легкостью потянет еще пять женщин, если не больше. Эта картинка так живо предстала перед глазами Сахайи: она, единственная без детей, и пять красоток, которые рожают каждый год, дом, полный детей и счастья, а она будет всегда, до самого последнего своего дня несчастна, одинока и не любима.       Нет, лучше бы он с ней развелся. Это менее унизительно.       — Ты разлюбил меня? — это единственный вопрос, на который у нее хватило сил. Только он ее сейчас волновал.       — Что? — Фарид не ожидал такого, глаза у Сахайи заслезились, раньше она не плакала при людях, но при нем не боялась этого делать, а теперь эта привычка сработала без ее желания, против воли.       Сахайя не хотела бы выглядеть жалкой, такой, каковой себя чувствовала.       — Это из-за того, что у нас нет детей, правда? Ты разлюбил меня, потому что я не могу подарить тебе ребенка, Фарид.       — Нет, Сахайя... Нет, это не так.       Он почувствовал себя таким виноватым, что и правда, лучше бы она проткнула его ножом. В отличие от своей жены, Фарид никогда не сомневался, что у них будут дети, мало того, только с ней он и представлял и мечтал о них.       — О, не надо меня жалеть, — она отбросила его протянутые к себе руки и легко вскочила на ноги, чтобы отдалиться от него. Ей хотелось на коленях умолять его ее не бросать, продолжать любить и заботиться, ведь он обещал, но чем дальше она от него находилась, тем проще ей было взять контроль над чувствами. — Я это переживу.                   Разлюбил и разлюбил, так бывает.       Фарид что-то ответил, она не услышала. Сахайя заходила по комнате, несколько секунд она просто металась туда-сюда, как дикий зверь, пойманный в клетку, не зная, что делать и за что браться, а затем она вообще начала собирать свои вещи.       — Ты заслужил быть счастливым и быть отцом, но я не буду здесь приживалкой, разведись со мной, я уеду к отцу.       — Сахайя! — он прикрикнул, да так громко, так грозно, что у нее из рук выпал расшитый золотом платок. Самое ценное она, как мудрая женщина, собирала в первую очередь. — Ты лишилась рассудка?       Она посмотрела на него так, словно видела впервые. Фарид поднялся, подошел к ней и прижал к себе, Сахайя только сейчас, в его горячих крепких объятиях ощутила, что вся дрожит, что у нее мокрое от слез лицо, но думать она могла только о платке, который упал на пол.       Она всхлипнула.       — Прости, что я не могу подарить тебе ребенка, Сакар, прости меня.       Губы у нее дрожали, они были мокрые и соленые от слез, и он целовал их, целовал ее мокрые щеки, чтобы собрать всю соль и всю горечь.       Сахайя поддалась этим ласкам, упала в его объятия, отдавая все свои чувства, хорошие и плохие, всю себя, настоящую — потерянную и любящую, и другую свою сторону — гордую и непримиримую.       — Мне неважно, есть ли у нас дети, я люблю тебя вне зависимости от этого. Если они будут — я буду любить их. Если не будет — я не стану меньше любить тебя. Как тебе это вообще в голову могло прийти, Шамс, как? — шептал он, сам едва не плача.       Она жалась к нему, как маленький напуганный зверек.       — Но я не понимаю, — прошептала она. — Зачем тебе тогда вторая жена?       Взгляд его карих глаз остекленел от этого вопроса.       Да, ему придется все объяснить и постараться сделать так, чтобы Сахайя сама с ним не развелась. А она могла.       Традиция многоженства для нее была непонятна, мало того, она была ей противна. И если Фарид любит ее, ни за что он не женится на другой.       Едва почувствовав свою силу, спрятанную в его любви и привязанности к ней, Сахайя выпрямилась.       — Объясни, Фарид, — твердо приказала попросила она.       — Я начну издалека, если ты не против.       — Ночь длинная, — она отсела подальше и сложила руки на груди.       Сахайя следила за каждым его шагом, вслушивалась в ритм его дыхания и в каждое слово. Он ощущал себя, как в йернской пыточной. Он в них никогда не был, но представлял ощущения там именно так.       — Ты знаешь, клан Хайам отличается от твоего не только брачными традициями. Многими вещами, что не столь важны, — он попытался сделать вид, что вторая жена — тоже не слишком важно. Сахайя припечатала его взглядом к стене шатра. — Куда более важно отношение к хурунскому обществу в целом.       — Ты о Рикосе?       — Да. Малик стал вождем, его клан, — теперь он уже причислял Сахайю к своему и был прав, став его женой, она поменяла не просто место жительства, она приняла их традиции и образ жизни, — всегда был благосклонен к сотрудничеству с ...нашими соседями. Но Малик теперь вождь, он отвечает за все наше племя, не только за клан Джабаль. И что он делал эти три года? Заключал все новые и новые договоры с Рикосом. Мы позволяем им добывать полезные ископаемые в наших горах, мы торгуем с ними, мы пускаем их на свою землю. Не ровен час, мы с ними породнимся. Не все согласны с его политикой, далеко не все, но он никого не слушает.       — Рикос торгует с нами редкостями, которые выменивает у других четырех королевств, он делится с нами новыми ремеслами и знаниями, рикосцы тоже воюют на границе и тоже нас защищают. Малик пытается держать все в равновесии. В мире.       — О каком мире идет речь, красавица? Мы родились в войне, живем в войне и, скорее всего, умрем в войне. Йерн не остановится. Но хуруны тут не причем, это война Рикоса и Йерна, у нас своя история, свои традиции и свой путь, однако мы почему-то гибнем за Рикос.       Сахайя долго молчала, обдумывая его слова. Конечно, зерно правды в них было, но только она не привыкла идти против вождя и Малику она доверяла. Она была далека от холода политики. Ей ближе была теплота простой жизни.       — Так причем тут вторая жена? — вернулась она к своему главному вопросу. Фарид тяжело вздохнул. Он по глазам видел, что не убедил ее.       — Я женюсь на внучке одного из старейшин анджумана. Он против сближения с Рикосом, нам выгодно объединиться, он обладает силой и властью, я хороший оратор. Вместе мы начнем сколачивать противовес Малику.       Сахайя вся похолодела, к горлу у нее подступила тошнота.       — Ты собираешься совершить восстание? — спросила она охрипшим от ужаса голосом. Он лишился рассудка. Точно. Мало того, он и ее за собой потянет, ведь теперь Сахайе придется выбирать между мужем и долгом, она обязана сообщить о таком Малику, но тогда Фарида ждет суд и, вероятно, смерть.       Сердце забилось часто-часто, в панике. Голова девушки загудела.       — Нет.       — Фарид.       — Нет! Я не убью своего друга и не посягну на его власть, я просто хочу, чтобы меня слышали! А сейчас все воспринимают меня, как молодого соратника вождя, я не согласен с такой ролью.       — Так говори и тебя услышат! Необязательно строить козни вождю и брать вторую жену!       — Ты не понимаешь, как это работает.       — Ах да, прости глупую женщину, — она потянулась и, наконец, подняла свой платок с пола. Сахайя повязала его на руку в несколько оборотов, чтобы успокоиться.       — Ты не глупая.       — Я все вижу по твоим глазам. Ты злишься на меня, Сакар.       — Потому что ты не хочешь меня понять.       Она уверенно кивнула. Муж был абсолютно прав.       — Не хочу и не пойму. Ты не женишься во второй раз, Фарид, я не даю тебе своего согласия.       Правда была в том, что оно ему было не нужно. Сахайя это понимала. Ее мужу, правда, хватило ума промолчать.       Волна горечи и страха внутри Сахайи сменилась волной неконтролируемой злости и возмущения.       — Имей в виду, если в этом доме появится еще одна женщина, я обрушу небо тебе на голову, Фарид. Я жизни вам не дам.       Она решительно поднялась на ноги, Фарид за ней не угнался.       — Сахайя...       — Ты сегодня спишь здесь! — прокричала она и злобно задернула плотную штору между большой комнатой и их спальней.       Их жизнь с тех пор превратилась в ночной кошмар, они только и делали, что ругались, все самое плохое в них вскипало, и самые страшные слова они говорили друг другу в порывах этой злости.       Никто не желал уступать. Они не слышали друг друга, их понимание слова «семья», как оказалось, разительно отличалось, как и то, чему их учили с самого детства, и то, что они видели вокруг себя. Это все отравляло.       Сахайя проиграла лишь потому, что закон был на стороне Фарида. А она очень надеялась, что его любовь к ней победит тщеславие.       Не вышло.       Отец Фарида был человек умный и проницательный, то, что внутри Сахайи беснуется песчаная буря, он понял сразу. Девушка продолжала исполнять свои обязанности хорошей жены и потому пришла к ним в шатер помочь по дому, но в каждом движении ее рук виднелась ярость.       — Что с тобой, дочка? — мягко спросил мужчина. — Расскажи мне, я стар и мудр, помогу тебе советом.       Сахайя взглянула на Али, как стрелой пронзила, затем глубоко вздохнула, и взор ее смягчился.       — Я разведусь с вашим сыном, — будничным тоном ответила она и продолжила перебирать сухофрукты.       — Он обижает тебя?       — Да.       — Сахайя. Он обижает тебя тем, что женится во второй раз?       До свадьбы оставалось несколько дней, у Сахайи заканчивались способы борьбы, один раз она разбила глиняный горшок и заявила Фариду, что прирежет его осколком, он, готовый к этому с самого первого дня, просто сказал: «Действуй».       Тогда она заплакала, ударила его со всей силы кулаком в грудь, и они снова поссорились. Осколки Фарид убрал сам.       — Да.       Закончив с сухофруктами, она начала старательно полировать стол маленькой тряпочкой, да так, чтобы до блеска. Мама Фарида это очень любила.       — Но он имеет на это право. У меня у самого три жены. Делает это меня обидчиком? Вовсе нет.       — Вы живете только с мамой Фарида.       — Остальные умерли. Я очень давно живу на этом свете.       — О... — это ее ужаснуло, Сахайя даже отвлеклась от стола. Молодые едва думают о смерти. Она дернула плечами. — Не будем об этом. Я все равно не потерплю второй жены в своем доме.       — Почему, доченька? — он, мужчина совсем уже не молодой, седой, хотя все еще очень хорошо сложенный, всплеснул руками. — Ты станешь главной женой, все другие будут тебе подчиняться.       Все другие?..       Сахайя поморщилась.       — Они будут слушать тебя, делать твою работу по дому, у тебя станет больше свободного времени. Ты любишь тренировать деток, будешь делать это чаще.       Отец Фарида умело не упоминал о том, что все ночи с мужем они будут делить поровну между собой, как и все подарки, его внимание, его любовь, его всего.       Плевать Сахайя хотела на работу по дому, на власть, ей нужен был Фарид, только он один. Девушка не понимала, почему она ему — не настолько.       — Не хмурься, доченька, у тебя такая красивая улыбка.       — Я буду улыбаться, когда разведусь.       Отец Фарида очень-очень тяжело вздохнул. Он сел на подушки, медленно закурил и наблюдал, как она порхает по дому, словно бабочка, правда, очень злая бабочка, прибирает, натирает, уж очень хорошо у нее получалось.       Фарид не ошибся в выборе, несмотря на своенравие, Сахайя была хорошей женой.       Али не сдавался:       — Хорошо, представим, ты обратишься к вождю. Что ты скажешь ему?       — О второй жене! — она старалась не кричать, но получилось все равно громко. Мужчина рассмеялся.       — Малик ответит тебе, что Фарид имеет на это право, — Сахайя молчала. — Он спросит, бьет ли тебя твой муж? Что ты ответишь?       — Нет, — тускло произнесла Сахайя.       — Он спросит тебя, дарит ли муж тебе подарки?       — Да.       — Исполняет ли супружеский долг?       О, более чем.       Сахайя покраснела.       — Да.       Конечно, она понимала, никто не даст ей развода.       — Он не бедствует, не ленится, а самое главное, доченька, он тебя очень любит. Я знаю Фарида всю его жизнь, мы много времени проводили вместе, я брал его в военные походы, я его обучал, я видел, каким мужчиной он становится, порой он пугал меня, и я думал, что не додал ему чего-то. Но с приходом тебя в его жизнь, Фарид стал настоящим мужчиной, за которого мне не стыдно. Он честный и верный. Смелый. Амбициозный. Он хочет лучшей жизни для тебя и ваших будущих детей. Взяв вторую жену, он не станет любить тебя меньше.       Сахайя слушала этого мудрого человека со всем вниманием, сердце у нее обливалось кровью.       Он был прав и не врал, она это знала.       И в любви Фарида она не сомневалась, оттого все это и было ей так обидно, неприятно и больно.       — Вы во всем правы, — она подошла к нему и заглянула в его глаза с благодарностью. Сахайя взяла его руку и поцеловала ее, а затем приложила к своему лбу. Ей хотелось, и даже было нужно показать ему все свое уважение и любовь. — Но вы не женщина, вы меня никогда не поймете.

***

      Пески тем вечером шептали древние легенды о том, отчего племена хурунов порой бывали такими разными, даже непримиримыми.       Друзья Фарида были в восторге, надо же, вторая жена! Они ему даже завидовали, ведь обе — красавицы, каких поискать. Фарид теперь будет купаться в любви и заботе. Им бы такое счастье.       Сам жених отнюдь не был так весел, но умело скрывал это за смешками, шутками и взаимным подначиванием.       Солнце, словно огромный огненный диск, медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багряные и золотистые тона, сегодня оно выглядело, как зияющая кровавая рана. Накия, его невеста, облаченная в великолепное красное одеяние, забрала себе все внимание. Ее платье переливалось на солнце, столько драгоценных камней было в него вшито. Как никак внучка одного из старейшин.       Легкая вуаль обрамляла ее лицо, скрывая его от посторонних глаз, но даже сквозь нее была видна ее красота, большие раскосые черные глаза и лучистая улыбка. Она была скромна и невинна, ее взгляд был полон надежды и ожидания, но в глубине души она не могла не чувствовать тяжесть момента. Накия не была глупа, девушка понимала, что что-то не так.       Она была родом из одного из самых дальних вагфов, расположенных на севере Пустыни, где многоженство тоже было разрешено и даже почиталось — живя в тени гор, терпя постоянные набеги йернцев, мужчины часто умирали в боях, многие женщины оставались вдовами, и выжившие соплеменники охотно брали их в жены, продолжая заботиться и защищать, это было вовсе не стыдно, а лишь разумно — потому ее не смущало стать второй женой такого мужчины, как Фарид.       Он улыбался ей и старался быть с ней вежлив, ему хотелось сделать Накию счастливой и уж точно не хотелось разбивать ее сердце.       Потому что свое он разбил.       Фарид знал, что этот день принесет радость многим, но одна душа будет страдать — его первая любовь, его Сахайя.       Его солнце сегодня смотрело на него с безмолвной болью в глазах. Он, как луна, забирал ее свет.       Теперь, посреди своего праздника, Фарид был весел и выглядел счастливым, но его родители видели в глазах лишь печаль. Его улыбка была ненастоящая, была похожа на тень — мимолетная и неискренняя.       Стоило ли оно того? Никто не знал.       Сахайя сидела рядом с ними, недалеко от жениха с невестой, и даже не скрывала того, что ей отнюдь не весело, все равно никто не обращал на нее внимания, в центре был ее муж и его новая женщина.       Он поступил так, как считал нужным, так, как, Фарид был уверен, было правильно для его клана, так почему на сердце было так горько?       Гости шумели, их голоса сливались в одну, очень веселую мелодию. Накия светилась, ей все очень нравилось.       Женщины в ярких одеяниях кружились вокруг, исполняя традиционные танцы, их движения были плавными и грациозными, они имитировали движение песка в Пустыне.       — Очень красиво, да? — спросила Накия робко.       Они едва разговаривали, и девушка все старалась узнать Фарида поближе, будто на это у них была не вся жизнь.       — Да, — он улыбнулся ей, нежно. — Очень.       На их с Сахайей свадьбе она бросила небрежно:       — Я танцую лучше.       Он хохотал.       Было сложно не сравнивать, Фарид не мог успокоить свои мысли и то и дело он искал в толпе любимые карие глаза. Сахайя на него пренебрежительно не смотрела.       Это было наказание, весь сегодняшний вечер — пытка, плата за его амбиции.       Дедушка Накии, старейшина Ахмад-али, облаченный в длинный праздничный халат, произнес молитву на древнем языке. Все молча слушали, Накия прикрыла благоговейно глаза.       Впервые Сахайя посмотрела на Фарида именно в этот момент, скулы ее были плотно сжаты, она едва не скрежетала зубами.       Старейшина напоминал, что свадьба — это не только союз двух сердец, но и объединение двух семей, двух историй. Сахайя без слов словно говорила: двух, не трех.       Фарид пытался вложить в свой взгляд всю свою горечь, она ему не верила.       Накия взяла его за руку в этот момент, глаза ее были закрыты, она не видела, что происходило между двумя супругами, Сахайя едва не поперхнулась теплым вечерним воздухом, увидев это.       — Прости, — произнес он одними губами, однако руку новой жены не отпустил. Она была теплая и мягкая. Едва ли девушка когда-то знала тяготы физического труда.       В груди зияла рана. Она ныла, кровоточила, что-то очень злое шептало Сахайе все испортить, но она продолжала сидеть на своем месте, а мама Фарида бережно похлопывала ее по ноге, успокаивая, как ребенка.       Один вопрос мучил его: как можно быть счастливым с одной, когда другая так глубоко ранена?       Фариду нравилась Накия. Любил он Сахайю.       — Куда ты пойдешь — пойду я. Что увидишь ты — увижу я. Одна судьба. Одна жизнь. Одно начало. Один конец.       С каждым произнесенным словом клятвы он ощущал, как душа раскалывалась на части. Он не мог посмотреть на Сахайю, но чувствовал горячие слезы на ее щеках.       Неправда. Все неправда, все ложь.       Вот чем были для нее теперь его клятвы.       На темном небосводе над Пустыней загорались и гасли маленькие огоньки, вечерние тени танцевали в ритме песков, дюны шевелились и шептались в ночи, когда пришло время исполнить еще одну традицию — танец первой и второй жены.       Сахайя должна была показать, что рада новой супруге, а Накия, что будет слушаться первую жену. Какая глупость.       Фарид был уверен, в итоге Сахайя все же не согласится танцевать, она бросалась в него посудой, когда он об этом попросил, он не знал, какими правдами и неправдами его мать все же уговорила ее, но теперь, когда ожидание явно затягивалось, казалось, она все же сбежала.       А если и вправду сбежит?       Он поедет ее искать и все бросит. Это очевидно.       Наконец, заиграла музыка, звенящая, радостная. Сколько печальных женщин были вынуждены улыбаться, танцуя этот танец с той, с кем будут отныне делить своего мужчину?       Сахайя старалась думать о них, не о себе.       Она была облачена в оранжевое шелковое платье, расшитое золотом, мама предлагала другой наряд, но девушке не хотела быть ни мудрой, ни старшей, она хотела быть красивее, яростнее, ярче. И копну своих непокорных волос прозрачным платком, как приличествует замужней женщине, она не покрыла.       Сахайя хотела быть огнем и страстью. Она хотела бросить вызов традициям и устоям хотя бы в мелочах.       Ее глаза сверкали совсем не радостью, они метали молнии, никто не сомневался в грации ее движений, но все же, она была слишком дерзка. Сахайя с вызовом смотрела на гостей, даже на старейшину, выписывая бедрами восьмерки. Она вся была в золоте, даже на талии звенели золотые монетки.       Ее руки извивались, как змеи, распущенные волосы, хотя ей и говорили убрать их в высокую прическу, соблазнительно скользили по открытой загорелой коже.       К танцу Накия переоделась, сняв вуаль, и теперь Сахайя могла разглядеть девушку. Юная и нежная. Красивый нетронутый цветок. У нее были прямые шелковистые волосы, они блестели в свете огней и звезд. Стройная, высокая, улыбчивая. Очень красивая.       К сожалению.       Не будь она такой красивой, Сахайе было бы легче не воспринимать ее всерьез. Не будь она такой чистой, было бы легче ее слепо ненавидеть.       Накия была по традиции в белом. Их словно противопоставляли друг другу. Невинность и чистота против пожившей первой жены.       Ох, Сахайя ей устроит!       Накия чувствовала себя неуверенно, её сердце колотилось от страха и смущения. Накия понимала, что этот танец — испытание, которое определит ее место в жизни Фарида. Она была полна надежд, но в то же время ощущала себя неуместной.       Сахайя сделала первый шаг навстречу к новобрачным, она точно знала, что и когда делать, и хотя казалось, что она ведома только своей злостью, традицию она соблюдала.       И вдруг Сараб, одна из младших сестер Малика и ее близкая подруга, поднялась со своего места и бросила перед ногами Сахайи золотую монетку. Сахайя двигалась вперед, и все девушки и женщины, приехавшие из ее родного вагфа поддержать ее, в том числе ее мама и ее сестры, бросали ей золото. В знак уважения ее горю, в знак того, что они не согласны с решением Фарида взять вторую жену.       Накие не досталось ничего. Признаться честно, эта поддержка слегка облегчила Сахайе горе, все в последнее время только и говорили, что она не права, но теперь девушка чувствовала за своей спиной целое войско женщин, что были на ее стороне.       Барабаны стучали у Сахайи в ушах, сердце — в горле, когда она подошла к невесте и протянула ей руку.       Если бы то не требовалось, они бы ни за что не взялись за руки. По разным причинам, но не взялись бы.       Однако Сахайя все же вывела Накию в центр, и они начали танцевать вместе. Сколько же мужчин завидовало в этот момент Фариду...       Движения Сахайи были как у хищника — быстрые и резкие. Она закружилась, её юбка поднялась, обнажая загорелые ноги, ткани распахнулись вокруг неё, словно крылья. Каждое её движение было полным страсти и силы, словно она боролась за своё право быть рядом с Фаридом. В её танце читалась история любви, боли и потерь.       Накия смотрела на Сахайю краем глаза. Она восхищала ее и пугала. Между ними было около пяти лет разницы, но ощущались они, как пропасть. Накия пыталась подражать ей, но её движения в сравнении выглядели скованными и неуверенными. Танцуй она одна, этого бы не было заметно.       Каждый раз, когда Сахийя приближалась к ней, Накия чувствовала, как её сердце замирает. Сахийя танцевала так, словно каждый шаг был вызовом: «Я была первой! Я всё ещё здесь!»       Гости радостно аплодировали. Им обеим хотелось разрыдаться. Жестоко, все это было слишком жестоко.       Движения Сахийи становились всё более вызывающими и безрассудными. Накия пыталась следовать за ритмом, но её ноги будто были налиты свинцом. Её страх был ощутим — страх потерять Фарида, страх не соответствовать ожиданиям племени. Она чувствовала себя как в клетке.       Сахайе ничего не стоило танцевать, раньше она делала это для Фарида каждую ночь и теперь тоже танцевала для него. Она смотрела только ему в глаза, и в них была вся ее обида и ненависть.       Она словно предупреждала, что он этого больше никогда не увидит.       Какая у нее была загорелая кожа, какая тонкая талия, как красиво и легко она двигалась, Фарид хотел к ней прикоснуться, поцеловать, ощутить запах ее волос...       Он подался вперед, упираясь локтями в стол.       Сахийя знала этот взгляд. Были бы они вдвоем, она бы подошла и поцеловала его, позволила бы к себе прикоснуться, отдала бы ему себя всю. Но он женился на другой, и теперь ей хотелось его утопить.       Вдруг, ведомая словно злым духом, она подошла к одному из кострищ и, ступив одной ногой, все опрокинула. Гости ахнули. Фарид вскочил с места, Накия отпрыгнула в сторону.       Угли рассыпались по песку, и Сахийя танцевала теперь на них, одна. Это был истеричный танец, и музыканты под него подстроились, выбивая на барабанах тревожную мелодию.       Гостям ничего не осталось кроме как аплодировать. Фарид двинулся к своей первой жене, напуганный и злой.       Когда он был близко, она спрыгнула с горячих углей легко и, пританцовывая, пошла прочь от гостей. Когда столы остались позади, она побежала. Фарид шел за ней широкими шагами.       — Сахайя! — он злобно отодвинул ткани шатра, в котором она укрылась. — Что ты устроила?       Фарид тяжело дышал, она тоже. Девушка выглядела как умалишенная, на всякий случай он осмотрелся, не было ли тут острых или тяжелых предметов. Не то чтобы он считал, что не заслужил кары, просто не хотелось кровопролития сегодня.       — Мсти мне, хорошо, я заслужил, но Накие — за что? Она ничего не сделала.       У нее не было ответа на этот вопрос. Сахайя молчала, пыталась выровнять дыхание, но все было тщетно, ей было больно, и дышала она, как раненное дикое животное: тяжело и сипло, пытаясь хвататься за жизнь.       — Ты ее унизила и напугала. Иди и извинись.       — Я туда не вернусь.       — Конечно, вернешься. Это... — хотел бы он сказать «и твой праздник тоже», так это восприняла бы любая другая женщина, которых он знал и понимал с детства. С Сахайей это не пройдет, она скорее бросит ему угли в глаза, чем будет наслаждаться этой свадьбой хоть немного. — Это твоя обязанность.       — Нет, я выполнила сегодня больше обязанностей, чем могла вынести.       — Чего ты хочешь?       — Чтобы ты ушел. А я вернусь в свой шатер.       Фарида и Накию ждал шатер для новобрачных этой ночью, она же сможет побыть дома одна и подготовиться к тому, что будет ждать ее дальше.       До того, как они начали читать клятвы, Сахайя по-настоящему до конца не понимала, что Накия будет жить с ними в одном шатре, что всё теперь им придется делить пополам, что, целуя одну с утра, Фарид должен будет поцеловать и другую, что всё это будет происходить на ее глазах, что ничего не удастся скрыть, ничего не удастся не замечать или забыть.       Она задыхалась от этих мыслей.       — Нет, ты вернешься, извинишься, займешь свое место и будешь вести себя хорошо до конца праздника! Ты и так наделала дел!       Сахайя пролетела через шатер и остановилась на расстоянии дыхания от него. От нее пахло жасмином и яростью.       — Ты меня не заставишь! — прошипела она.       — Если надо, я тебя туда выволоку, — процедил Фарид сквозь зубы. Своей выходкой она его не на шутку разозлила.       — Попробуй, — заявила она. — Я плюну тебе в лицо при всех этих людях, и они поймут, что твоя жена тебя не уважает. Какой из тебя защитник хурунских традиций, какой вождь, готовый идти против Йерна и Рикоса, если не можешь приструнить собственную жену?       Сахайя пихнула его в грудь. Он отступил на полшага назад, но не потому что испугался, а потому что ему было ее жаль.       Она пусть и плевалась ядом, но силы Сахайи были на исходе, он чувствовал, как она борется со слезами. Заставить ее плакать прилюдно он не мог и не хотел.       — Ты ненавидишь меня, да?       Она не ответила.       Фарид вдруг ощутил жар в своих глазах и поспешно от нее отвернулся, Сахайя наоборот смотрела точно ему меж лопаток и ждала, ждала, только не понимала, чего.       — Прости меня, — сказал он, когда взял себя в руки. Ком встал у него в горле, и говорить было трудно. — Я не хотел, чтобы ты страдала. Знай это, пожалуйста.       Все это было не то. Сахайя все еще не понимала, что бы хотела услышать, но не это.       — Уходи, Фарид, — попросила она со всем спокойствием, которое обрушилось вдруг на нее от собственного бессилия.       Он проглотил свою обиду, проглотил все колкости, которые у него были, все угрозы. Фарид кивнул и оставил ее одну.       Наконец-то.       Конечно, Сахайя была права, когда приняла решение не возвращаться на праздник, она не стерпела бы видеть, как ее любимый уходит на брачное ложе с другой. Не учла она другого — в хурунской традиции провожать молодоженов надо громко, поэтому, как бы она ни затыкала уши подушками, счастливые улюлюканья и крики врезались в ее сознание.       Она все равно видела в своем воображении, как он берет ее на руки, легкую и красивую, как она смущенно утыкается носом в его крепкую шею, и он заносит ее в шатер.       Песни и танцы будут продолжаться до утра, а Фарид омоет ноги Накии, разденет ее и подарит ей ночь.       Сахайе было холодно. Пусто. Одиноко. Словно никто никогда в жизни ее не любил. Словно никогда и никто ее больше не полюбит.       Фарид грел постель другой женщине, а она, Сахайя, рыдала, кусая подушку, и с губ срывался не просто крик, вой. Она задыхалась, умываясь слезами, она мечтала не проснуться следующим утром, так ей было больно.       Все счастье вышло вместе со слезами. Как и ярость.       Внутри не осталось ничего, кроме пустоты.       Сахайя не хотела об этом думать, не хотела представлять, но видела не то во сне, не то наяву, как Фарид целовал Накию в губы, спускался короткими поцелуями на шею, как ловил ее вздохи. Как улыбался и гладил ее по щеке, успокаивал перед тем, как их тела соединятся в первый раз. Она слышала его шепот и ее шепот в ответ.       Пообещал ли он любить ее?       Наверное, да.       Утром Сахайя проснулась едва ли не в полдень, чувствовала она себя, как разбитая ваза, абсолютно обессиленная, опустошенная, расколотая на множество кусочков и ненужная.       Растрепанная и бледная, она для Фарида все равно была прекрасна.       Голова раскалывалась так сильно, что перед глазами все поплыло, и Сахайя не сразу заметила, Фарид сидел на краю ее или... Их постели?       Он не мог скрыть своего сожаления. Она была ледяная, руки у нее были расцарапаны, под глазами залегли темные следы.       Увидев его, девушка испуганно подтянула к себе ноги, села в самый угол кровати, утыкаясь спиной в резную спинку, и прикрылась одеялом едва ли не до подбородка.       Оба они очень долго молчали, глядя друг на друга. Они не знали, что говорить, чувствовали, как пропасть между ними становится все шире. Сахайя слышала, как раскалывается между ними земля, а может, это было ее сердце?       — Я пришел поговорить.       Он провел ночь с другой. Он провел ночь с другой. Он провел ночь с другой.       — То, что ты сделал, разговорами не исправить. Ничем уже не исправить.       — Да, но мы можем попытаться привыкнуть к новому и жить счастливо.       Она посмотрела на Фарида с иронией.       Странно. Боль не вернулась и злость — тоже. Внутри было тихо и пусто.       — Как мне помочь тебе, Сахайя?       Девушка обняла свои колени и положила на них кудрявую голову. Как он хотел обнять ее и приласкать, поцеловать, погладить по волосам, играть с длинными прядями до самой ночи, наматывать их на пальцы и отпускать снова.       Она думала несколько минут, Фарид, конечно, не решился ее коснуться. За столько лет он выучил ее наизусть.       Сахайя медленно выпрямилась, кудри заскользили у нее по плечам, нежно и соблазнительно, не исключено, что она двигалась так по-кошачьи специально.       — Оставь новый шатер. Или поставь еще один, мне все равно. Будешь проводить ночи там с ней и здесь, со мной. Не хочу жить вместе, здесь мало места для троих взрослых.       Он не отвечал с минуту, взвешивал.       — Хорошо. Сделаю. Еще?       — Передай Накие мои извинения за вчера. Позже я сама подойду к ней, но не сегодня. Сегодня я хочу провести день здесь.       Карие глаза Фарида заблестели. Он был ей очень за это благодарен.       — Конечно. Спасибо, Сахайя.       Она смотрела на него, как недоверчивый зверек. Ожидала подвоха. Всего один вечер, а они так откатились назад, словно не было между ними счастливого брака и этой великой любви.       — Все. Больше мне ничего не нужно.       Он кивнул.       — Я... Приду сегодня. К тебе.       — Спи, где хочешь, — она равнодушно пожала плечами. — Но не со мной.       — Что? — переспросил Фарид.       — Я не позволю к себе прикоснуться. Не из вредности и не чтобы наказать тебя. Но я даже смотрю на тебя с трудом, я не вынесу твоих объятий и поцелуев, Фарид. Мне тошно от одной мысли.       Сахайя не шутила. Она говорила это не от злости и не чтобы его задеть, она говорила правду.       Потому что, как и он, она ему никогда не врала.       Сараб долго смотрела на Сахайю исподлобья, та с огромным вниманием вышивала на ткани узор, который Сараб ей показала. Вышить нужно было примерно двести раз, они украшали ткани, которые пойдут на подарок для Малика.       Уже с неделю она гостила в родном вагфе, предлог — навестить родителей и сестер.       На самом деле все знали, ей плохо в собственном доме. Прошло полгода со второй свадьбы Фарида, смириться с присутствием второй женщины, пусть Накия и жила в другом шатре, как обещал их муж, Сахайя так и не смогла.       Накия была хорошей женой Фариду, она его любила. Простой, наивной, немного даже детской любовью. Еще она была хорошим членом семьи, поначалу, конечно, она оказалась той еще белоручкой, но мама Фарида быстро всему ее обучила, и из нее вышла неплохая хозяйка.       Она уважала Фарида, его родителей и саму Сахайю. Подружками они не стали, но и врагами не были.       Сахайя стала непривычно тихой, в ее глазах угас огонь, внутри было темно и холодно.       — Ты ведешь себя неприлично, Сараб, — не поднимая глаз от шитья, сказала вдруг Сахайя. На секунду она показалась самой собой, дерзкой и задиристой девчонкой. — Спроси, если интересно.       Когда она посмотрела на Сараб, видение исчезло. Перед Сараб была незнакомка — уставшая и безразличная ко всему.       — Ты давно ничего не рассказывала, я подумала... Вдруг, стало лучше.       Ответом служило лишь отрицательное покачивание головой. Сахайя вновь погрузилась в работу, Сараб, неохотно — тоже. Девушка была младше Сахайи и относилась к ней, как к старшей сестре, юное сердце болело за несчастную в любви Сахайю.       Когда очередной узор был готов, девушка вдруг произнесла:       — Я думала, Фарид разведется со мной.       Груз вдруг рухнул с ее плеч, всего от одной фразы, разом. Полгода молчания ощущались, как сломанные ребра и невозможность дышать.       Сараб дрогнула всем телом.       — Ты просила об этом? — робко спросила девушка.       — Да, вскоре после свадьбы с Накией. Он сказал, что любит меня, что я его люблю, а значит, мы должны быть вместе.       — Но ведь он правду говорит. Ты любишь. И он любит.       Сахайя не ответила, не согласилась и не стала отрицать.       — Когда в ответ на просьбу я получила отказ, то стала очень плохой женой. Прости, если заставлю краснеть, но он не был со мной с ночи своей свадьбы, я перестала ухаживать за ним, за собой, за домом, перестала работать и ела одни только сладости два месяца... — она покачала головой и даже улыбнулась. Это была грустная улыбка, в ней не было жизни. У Сараб зажгло уголки глаз. — Фарид сказал, он знает, чего я добиваюсь, что волнуется за мои зубы и забрал сладкое, а потом стал кормить меня нормальной едой, едва ли не с ложки, стал сам убирать в моем шатре, не стыдясь косых взглядов, не допуская ко мне Накию, потому что знал, что я не вынесу этого.       — Он проявляет заботу.       — Да. И еще он намерен меня приручить. Я знаю, в первый раз он именно это и сделал. Приручил. Сейчас не выйдет.       — Неужели ты никак не сможешь смириться? — Сараб претили вторые браки, но это оголтелое отчаяние в словах подруги претили еще больше. Сахайе нужно было найти мир в своей душе и своем доме.       — Я пыталась, — она вдруг стала очень серьезной. — Не думай, что я упрямлюсь от плохого нрава, он плох, не буду скрывать, но я любила Фарида так сильно, что постаралась смириться с тем, что он теперь не только мой.       — И?       — Тошно. Каждый раз тошно как в первый. Вижу их вместе, и удавиться хочется. Думаю, что после нее он прикоснется ко мне, и вою. Нет, Сараб. Я думала, все могу вынести, но это мне оказалось не по силам... Не плачь, — она улыбнулась и ласково щелкнула ее по носу. — Такова плата за любовь.       Сараб подумала, что никакая любовь не стоит таких страданий.       — Ты ходила в Чертог?       — Конечно.       — Что сказала Жрица?       — Ничего внятного. Все понимают, мне с Фаридом не разойтись до самой смерти, что тут говорить?       — А она?       — Не думаю, что она меня слышит.       — Слышит, конечно. Она всех нас слышит.       — А ты ее? Все еще слышишь шепот Кхабирун? — Сахайя и сама понизила голос, ее было едва слышно. Сараб осторожно кивнула. Сахайя наклонилась к ней ближе. — Думаешь, что бы она сказала?       Девчушка задумалась, обращаясь куда-то внутрь себя и одновременно ко всему этому огромному миру, отражающему их богиню.       — Попросила бы терпеть и наставлять мужа на истинный путь.       — Вот и я так думаю.       — Значит, ты тоже ее слышишь. Раз знаешь единственную верную дорогу.       Сахайя задумалась ненадолго, затем улыбнулась и кивнула.       — Да. Действительно знаю.       На закате Кхабирун была, как и всегда, прекрасна. Каждая песчинка казалось живой, воздух наполнялся магией, свежестью и прохладой.       Сегодня он наполнился также запахом крови и свободы.       Сахайя уходила, потому что любила и не могла простить, смириться с волей человека, которому отдала свое сердце. Уходила, потому что при жизни страдала, а в смерти надеялась найти успокоение.       Она уходила, чтобы освободить любимого от удавки на шее, которой волей неволей она для него стала.       Сахайя надеялась, его будут любить, согревать по ночам, вдохновлять и лелеять. Делать все, что она делала при жизни, потому что знала, он это заслужил. Только в любви Фарид становился настоящим.       Только вот она этого более делать не могла.       Ни спасать, ни любить.       Она только хотела знать, что он в надежных руках и, кажется, это было так. Пусть Фарид будет весел, пусть наслаждается всем, что приготовила ему жизнь, пусть его ведет Мактуб, пусть он будет счастлив и забудет ее печаль и горе. Пусть помнит ее огонь.       Она же не хотела более ничего помнить, воспоминания, даже самые счастливые, теперь ее только мучили. Сахайя хотела ранить Фарида своей тревогой, своей обидой и невозможностью его принять таким, каким он был.       Она ушла далеко в Пустыню, навстречу Кхабирун, держа в руке острый кинжал, подаренный ей отцом. На ней было голубое платье, сшитое ее мамой, ноги ее остались босыми, а на груди тяжелел красный алмаз — ее разорванное сердце. Сахайе ничего больше было не нужно.       Солнце провожало ее последними лучами, ветер невесомо подталкивал в спину. Было тепло и спокойно. Хорошо и сладко.       Сахайя в последний раз подставила лицо солнечному теплу и с наслаждением прикрыла глаза. Она вдыхала остывающий жар. Пустыня пахла сухими травами, пылью и вечностью.       — Прости, — прошептала девушка и сделала разрез. Быстро. Без раздумий и сожалений.       Руку обожгло болью, затем жаром — это кровь потекла по коже, она стала капать, впитываясь в не остывший после знойного дня песок, Сахайя глаз не открыла, не хотела смотреть. Кинжал выпал у нее из рук, она раскинула их, словно крылья и стояла так, дыша глубоко, полной грудью, не испытывая при этом хруста в ребрах впервые с той ночи, как Фарид женился на Накии.       Сознание затуманилось от боли, тело слабло от потери крови, и Сахайя упала на песок.       — Нет. Нет-нет-нет. Шамс.       Фарид поднял ее еще слабо дышащее тело с песка, он взял ее под голову и прижал к себе, тщетно пытаясь зажать ладонью глубокую рану, из которой била кровь.       Это ведь не мог быть он? Откуда ему здесь быть?       Было уже поздно, он это знал, но не хотел сдаваться.       — Сейчас. Я перевяжу и отнесу тебя назад, — шептал он, наматывая на рану ее головной платок, который всегда был при нем, он затягивал им одежду на поясе, не хотел ни на секунду с ней расставаться. — Я тебя спасу. Я помогу.       Фарид знал, это он убил ее.       Ресницы Сахайи затрепетали, она приоткрыла глаза и впервые за эти полгода она ему улыбнулась. Слабой и нежной улыбкой.       — Фарид... Ты пришел.       В ее голосе слышалась любовь. Опять слышалась та самая, великая, нерушимая любовь.       Он резко замер и всмотрелся в ее лицо, знакомое до каждой маленькой морщинки, до каждой веснушки, но бледное, теряющее краски жизни. Молодой человек собрал остатки самообладания и сгруппировался, чтобы поднять ее.       — Нет. Не надо, — попросила она и едва заметно сжала здоровой рукой его ладонь. Кожа ее была холодной. Сахайя говорила тихо, ему приходилось прислушиваться, шум песков и тот был теперь громче ее когда-то полного силы голоса. — Она зовет меня, Сакар.       — Нет. Я не дам ей забрать тебя.       — Но мне там будет лучше.       — Лучше чем со мной?       — Мы еще встретимся, Сакар. Там. Когда придет время, — говорить становилось все сложнее. — Ты только не торопись следом за мной. Мактуб. Так написано.       — Прости меня. Прости, умоляю, Шамс, это я во всем виноват, — соленые слезы потекли по его лицу, полному страданий и горя. Он весь дрожал, силы и его покидали, но прижимал ее к себе, не желая отпускать, никогда. — Я сделал тебя такой несчастной.       — Я любила тебя больше всех, — она вдруг взглянула ему в глаза так ясно, словно не истекала кровью, словно ничего этого не было, словно это только дурной сон.       — Я буду любить тебя всегда. Больше всех.       — Хорошо, что ты это сказал.       Она улыбнулась в последний раз, и взгляд ее застыл, теперь было не ясно, на него она смотрела или на небо.       Сахайя больше не дышала, а Шамс ушла к своей прародительнице.       Пустыню пронзил крик. Надрывный, полный боли и отчаяния, вины и сожаления, любви и нежности.       Вены на шее Фарида вздулись, он обнял ее и кричал, кричал, кричал, пока внутри ничего не осталось. Он рыдал до того, что переставал ее видеть, а затем стирал слезы, гладил ее по волосам, целовал еще мягкие теплые губы, и снова кричал, а потом снова рыдал.       Фарид потерял ее.       Во имя Кхабирун или во имя своих амбиций.       Сахайя осталась только в его памяти и сердце. Осталась эхом его юности, его первой любовью. Его нежностью. Тем, что другие забудут, но он — никогда. ____________________________________________________ *Народ соседнего государства, с которым у племени Хурунов продолжительный военный конфликт. **Женское божество, в которое верят Хуруны, ее история более подробно раскрывается в ориджинале «Солнце умирает на западе», который будет выпущен в 2026 году. Также в честь нее названа сама Пустыня. ***В племени Хурунов принято давать два имени, одно остается в пределах семьи и считается очень личным, если его узнает враг, например, он может с легкостью наложить на тебя проклятие или сглаз. Второе имя используется, как основное. Тайное имя Сахайи – Шамс, что значит «солнце». Тайное имя Фарида – Сакар, что значит «сокол». **** Мактуб – понятие судьбы в культуре Хурунов и жителей страны Рикос. В их веровании все предначертано заранее, и человек только идет проложенной для него дорогой.