Last Happy New Year

Лололошка любил Новый год. Отрадно было наблюдать за тем, как такой разрозненный народ загорается предвкушением за месяц, а то и за два. Видеть, как невзрачные улочки оказываются в свете гирлянд, а городские площади — под ветками величественных елей. Люди, кажется, улыбаются чуть больше, а их суета не вызывает желания ускорить шаг, но определённо — пуститься в предпраздничные хлопоты вместе с ними. Ближе к концу декабря даже снег, казалось, падает плотнее, лишь бы его блестящее покрывало укутывало землю как следует. Отовсюду слышны смех, разговоры — «Как думаешь, что лучше ему подарить?», «Ей точно понравится!», «Считаю, это отличный подарок», «Возьмите вот это, не прогадаете», «А что ты будешь дарить родным на Новый год?». Каждое помещение, будь то случайная кафешка или салон автобуса, считали обязанностью облачиться в мигающие огоньки. Слышалась музыка — знакомая, заставляющая настроение подниматься, а мозг, который вдруг ещё не имел чести думать о праздниках, тихонько, про себя подпевать. Весь мир каждый год стабильно сходил с ума.

⋆ ˚｡⋆୨୧˚　˚୨୧⋆｡˚ ⋆

Холодно. Проводнику недодали дров для растопки. Плацкартный вагон был полон, но на удивление тих. Только в соседнем «купе» неугомонные дети нарушали тишину. Старшая девочка всё время дëргала пытающуюся уснуть мать совершенно глупыми, по-детски наивными вопросами: «Мама, а сейчас ночь? А когда ночь?» Её младший брат таким разговорчивым любопытством ещё не обладал и просто время от времени открывал рот на поорать. Честно говоря, Лололошка его даже понимал. Зря взрослые решили, что маленькие — неразумные. Они хотя бы искренние в своих эмоциях и желаниях. Лололошка кинул взгляд на окно. Тёмное небо рассеивалось электрическим светом фонаря. Заснеженный лес виднелся лишь отчасти: на соседнем пути стоял ещё один поезд. Невольно Ло обратил внимание на чёрные, как всепоглощающая дыра, окна вагона. На них хорошо выделялось что-то белое. Лололошка угадал в этих силуэтах прилепленные к стеклу вырезанные снежинки и простейшую гирлянду из тонких бумажных колец. Рядом — два прямоугольника: вероятно, листы с раскрасками. Лололошка отвернулся. Это почти невыносимо: видеть праздник, но не быть его частью. Всё ещё холодно. Может, подойти к проводнику за стаканом? Как раз остался последний пакетик чая. — Здравствуйте, как проходит поездка? Что беспокоит? «Вы правда хотите знать, что меня беспокоит? Не думаю. У вас сразу испортится настроение», — подумал Ло прежде, чем повернулся к начальнику поезда. И откуда он только появился, да ещё и настолько незаметно? Короткие переглядки всё-таки уверили, что Ло нужно дать ответ. Хоть какой-то. — Ну, — он почесал затылок и ненадолго задержал замёрзшие пальцы у шеи, — тут холодно. — Та-ак, и в какой момент температура воздуха стала некомфортной? — начальник поезда безапелляционно опустил на разложенный столик боковушки толстый журнал, достал листок и ручку и с ожиданием уставился на него. — Примерно с остановки N, — ответил Лололошка полуправду. Холодно ему теперь было постоянно, независимо от остановок, промежутка времени и наличия дров в вагоне. — Хорошо. Я запишу ваши показания. Скажите ваше полное имя и контактный телефон. — Лололошка Уильям Дейвисон. +7 9** *** ** **. — Отлично. Подпишите вот здесь. Это согласие на использование личных данных. Рапорт придёт вам на почту. Спасибо за сотрудничество, — начальник поезда дежурно улыбнулся и уходя кинул напоследок: — С наступающим вас! Лололошка рассеянно посмотрел ему вслед. И зачем только все считают обязательным уведомить каждого о наступающем празднике? Будто и так всё вокруг о нём не кричит во всеуслышание. Да, Лололошка любил Новый год. Любил. Очень сильно любил.

⋆ ˚｡⋆୨୧˚　˚୨୧⋆｡˚ ⋆

Last Happy New Year: — Оливье? — Есть! — Мандарины? — Имеются! — Селёдка под шубой? — Тут. — Бутерброды с икрой? — Уже на столе и активно пробуются. — Тарталетк-..? ТАК! Лололошка Уильям Дейвисон, положите бутерброд на место! Джон угрожающе замахал добротным списком со всякими вкусностями и несколько раз для подтверждения серьёзных намерений тыкнул ему в грудь колпачком ручки. — Слушаюсь и повинуюсь! — Лололошка вскинул руки в жесте капитуляции и положил откушенный бутерброд на тарелку к своим целым собратьям. Джон закатил глаза. — Ну что? — сказал Ло в нахмуренное лицо. — Ты относишься ко всему о-очень серьёзно. Это же праздник. Хаос веселья и радости! Совершенно не обязательно быть идеалистом. И он ловко забрал список и ручку из чужих рук, что Джону, конечно не понравилось, однако отбирать он их не стал, предпочитая прочесть нотации: — А кто сказал, что быть идеалистом плохо? Скажи, пожалуйста, где был бы праздник, если бы не я, а? И вообще, друзья нас уже заждались. Тебе не кажется, что самое время перестать заниматься невесть чем и наконец-то доделать все дела? Джон строго скрестил руки на груди. — Кажется, кажется, — согласился Лололошка излишне просто, чтобы в следующее мгновение напрочь проигнорировать сказанное и, схватив Джона за руку, потащить его из кухни в направлении балкона. Джон всё ещё ворчал, когда они прошмыгнули мимо переполненного шумного зала и скрылись за дверью. В помещении было свежо, почти морозно. Джон поëжился и ниже опустил рукава новогоднего красного свитера. Свободного пространства было мало: всё заставлено лыжами и палками. Отдых планировался активный, и на каникулах вся компания согласилась не только справить праздники в коттедже, но и мотнуть на горы. Лололошка, отодвинув одну пару лыж, потянулся к раме и прикрыл окно, оставив маленькую щëлку. — Ну, — высказал Джон, скрестив руки на груди. — Что ты хотел сказать мне такого важного, что так кощунственно прервал сборы к Новому году? Ло выглядел смущëнным, что совершенно не входило в его стиль. Джон подозрительно сощурился. — Признавайся, что ты натворил? — его карие глаза дырявили не хуже перфоратора. Лололошка, явно нервничая, отбивал пальцами несвязный ритм по подоконнику. — Неужели... — Джон показательно удивился, — это ты разбил ту хрустальную салатницу? — Нет же! — воскликнул Лололошка. Кажется, он уже давно выдал своё состояние с головой. Ну кто, кто будет вести себя настолько подозрительно? И никакие салатницы тут уже не связаны ни коим образом. — Это вообще Джодах. — И в чём же дело, если не в разбитой посуде? — Джон поднял бровь и немного надавил интонацией, намекая говорить дальше и не тянуть бедного кота за хвост. Лололошка посмотрел на него каким-то тяжёлым, полным надежды взглядом и обречённо выдохнул. Отвёл глаза и, порывшись в кармане худи, вынул небольшую коробочку. — Ого, — скептически выдал Джон. — Тебе не кажется, что для подарков слишком рано? Лололошка, пропустив замечание мимо ушей, щëлкнул затвором, и крышка открылась. — В общем... — Ло достал из коробочки что-то маленькое и красное, пальцами держа за золотую короткую ниточку. Когда это сердце оказалось в чужих ладонях, чуть надавил на корпус, и оно раскрылось. Одну половину заполняла их фотография. Счастливые улыбки и парные шарфы. Это фото они сделали в момент, когда переехали в коттедж. Помнится, они всегда мечтали о чём-то таком: Джону были важны тишина и покой вдали от мирской суеты, что, по его словам, отвлекала от научных открытий; Лололошка же всегда ценил природу, и жить в её близи — было буквально его мечтой. Стальной вкладыш секундно отразил свет из комнаты, и Джон прочитал надпись на второй половине сердца: «I Love you». — Я люблю тебя, — вторил записке Лололошка. Джон поднял на него глаза, в которых сложно было прочесть хоть какую-то эмоцию.

«Happy Christmas»

I wrapped it up and sent it

With a note saying «I love you»

I meant it

Молчание растянулось тетивой лука, и любое слово могло оказаться смертельной стрелой. Лололошка чувствовал, что ещё чуть-чуть, и он умрёт от напряжения и ожидания подобно этой самой тетиве. — Омела. Выстрел на поражение. В сердце. — А я гадал, для чего ты повесил её сюда, — продолжал Джон, лёгким движением указывая на потолок. Там, среди мишуры, красовалась зелёная веточка омелы с алыми ягодами. Лололошка, не глядя вверх, перевёл дух. Его собственное сердце стучало быстрее, чем после лыжной гонки. Возможно, он хотел сказать что-то прямо сейчас. Возможно, даже открыл для этого рот. Возможно, но сейчас это не имело никакого значения. Цепкие пальцы притянули его за ворот худи ближе. Настолько ближе, что расстояния не осталось абсолютно. У Лололошки спëрло дыхание, а сердце, что так отчаянно давало о себе знать в последнее время, казалось, вовсе остановилось. Губы — тёплые, мягкие с терпким вкусом глинтвейна, что Джон недавно пробовал, — впились в его пылким поцелуем. Ло чувствовал, что пьянеет. Что стоит продлить сие действо, и он окончательно потеряет рассудок. Это ведь почти невыносимо — быть настолько рядом с тем, кого ты любишь до безумия, и не иметь возможности хоть чуточку быть раскрепощëннее. Джон упирался ладонью в его плечо, стискивая пальцы так крепко, словно искал подтверждения в реальности сего момента. Лололошка и подавно не мог поверить в реальность. Что, если он положит руку ему на талию, а он ускользнëт, как ускользает приятное сновидение? Вдруг, исчезнет всё? Но всё не исчезло.

Now I know what a fool I've been

По крайней мере, не на следующий день.

⋆ ˚｡⋆୨୧˚　˚୨୧⋆｡˚ ⋆

Лололошка даëт себе слово: он скоро проклянëт детей из соседнего купе. На свете же так много других замечательных песен про Рождество и Новый год, будь он не ладен!

Last Christmas

I gave you my heart

But the very next day you gave it away.

Дети... глупые дети не задумываются о переводе этой песни. Они счастливы петь её в канун Нового года, фальшивя, смеясь и подвывая (последнее касалось исключительно мелкого). Боже, как эта песня всё-таки схожа с его жизнью. Какое-то время он, правда, старался остаться с Джоном друзьями. Ведь столько пережили вместе, столько времени знакомы, как облупленных друг друга знают! Но оставаться в общем доме вскоре стало невыносимо. Тот коттедж — явное напоминание о том, что они были неделимы. О том, что вместе создавали этот уютный мирок. Это их общие идеи и энтузиазм. Но с того момента, как Джон сказал «лучше не стоит...», сие пространство, созданное так, чтобы хватило места двоим и тому, что им дорого, словно разделилось. Взяло — и треснуло пополам. Громко, звонко, да так, что летящие щепки вонзались прямиком в обманутую надеждой душу. Лололошке было больно. От того, вероятно, что чувствовал себя теперь чужим в том, что некогда правдиво звал домом. Их домом. Их общей крепостью и уголочком рая. Но рай не может быть таковым без гармонии в сердцах обитателей. Ло эту гармонию утратил. Да и Джон, видимо, тоже. Лололошка стал чаще уходить: появились «срочные дела» в городе или природа в горах стала неожиданно замечательной для прогулок. Джон часто запирался в кабинете под предлогом новых экспериментов, и в городе бывал с завидной регулярностью, по его словам, для неотложных дел. Они были везде, но не в их общей обители. Они не могли смотреть друг другу в глаза. Если и ловили случайно взгляды, поспешно отворачивались, словно пойманные на горячем преступники. Лололошка знал: так не могло продолжаться дальше. Но ведь именно из-за него происходит то, что происходит. Заварившему кашу придётся её и расхлëбывать. ...Переезд не стал неожиданностью: сначала исчезли его личные вещи с видных мест; после — появились загадочные пустые коробки в прихожей; позже в них очутились и исчезнувшие вещи. Дом обнищал, стал чужим, пустым и холодным. Конечно, только наполовину. В последний совместный ужин Лололошка впервые за много месяцев не стал отводить глаз от его оппонента. Он сообщил то, что давно вертелось на языке, в мыслях, что было понятно и без слов. Уйти по-английски ему не позволила совесть. Поэтому утром на следующий день Ло ещё долго ощущал на себе провожающий взгляд его дорогого... друга. К съёмной квартире он не привык до сих пор. Постоянно думал, что заперт: бетонная клетка среди других таких же бетонных клеток. Душе не хватало простора. Того самого, что заставляло сердце быстрее качать кровь, дыхание — становиться неровным, а глаза — гореть от предвкушения. Не поэтому ли он бежит сейчас из этой клетки в знакомые прежней мечте места? Ох, нет. Абсолютно нет. У него другая причина снова сойти на знакомой станции «Лыжный курорт». ...Ботинки опустились на твёрдый, притоптанный снег. На перрон за ним никто не вышел. Ведь сейчас вечер тридцать первого числа. Все спешат приехать домой или в гости. А активный отдых на время уступит семейному праздничному уюту. ...Безлюдная станция встречала жёлтым светом еле живых фонарей: всё время подмигивали, будто знали что-то секретное. Вой ветра казался особенно заунывным. Лололошке он представлялся старым брюзжащим привидением, а скрипучий указатель, дëргающий стрелку под его порывами, — ржавыми цепями. ...Шаг неровный: ноги всё время заплетались и норовили сойти с полузанесëнной тропинки. Ветер дул в лицо. Длинный шарф позади развевался синим клетчатым флагом. Начинающаяся метель безжалостно впивалась в красные щёки острыми иглами снежинок. От ходьбы в короткие ботинки набивался снег, и тот, жадный до тепла, сразу таял. Дорогу до коттеджа Лололошка знал отлично. Но это отнюдь не значило, что пойдёт он прямиком по ней. Ибо мысли, — извилистые, тернистые и мрачные, — требовали физического воплощения. Хотя бы в этих чëртовых сугробах, заставляющих ноги больше заплетаться, а обмороженные пальцы то и дело опускаться в рыхлый снег при очередном падении. Мышцы отчаянно ныли, требуя успокоиться и свалиться без сил на заснеженный пустырь. На задворках сознания вертелась мысль, что, может быть, такой исход был бы не так уж плох. Нужно ведь всего лишь отпустить свою жизнь. Это просто. Лололошка уже отпускал человека, а это, считай, то же самое, что и смерть. Эфемерная, но такая же тоскливая и болючая. ...Лололошка не знал, какие черти вывели его из непроходимых сугробов к слишком знакомой двери. Выглядела она, кстати, совсем как в прошлом году: те же золотые колокольчики сверху и еловые веточки с красными бантами. Под карнизом проведена цветная гирлянда, светящаяся ненавязчивыми переливами. В окнах с тёплым светом видны силуэты прилепленных на стекло новогодних наклеек. Сердце на мгновение сжала гнетущая тоска. Но только на мгновение — не более, нет. Ло глубоко вдохнул морозный воздух: по лёгким словно прокатился иней. Медлить — губительно. Он же пришёл по делу, так ведь? Так нечего собирать себя в кучу ради того, чтобы, наконец, нажать этот чёртов дверной звонок! ...Звук ударил по перепонкам отрезвительно. Словно на пьяного вылили ушат холодной воды. Лололошка, конечно, в такой ситуации не был, но считал, что чем-то она совершенно точно подходит. Прежде чем Ло успел до конца осмыслить содеянное в порыве смелости, дверь скрипуче отворилась, и звякнули висящие на ней колокольчики.

Once bitten and twice shy

I keep my distance

But you still catch my eye

Лололошка хотел отвернуться. Уйти, с концами забыть дорогу и больше никогда сюда не возвращаться. Всё, лишь бы сейчас не видеть в дверном проёме знакомую до ноющей боли фигуру в красном свитере и с забавными рожками на ободке. — Привет, — сказал Джон. Голос его — спокойный и тихий — едва ли не затерялся в усиливающейся метели. — Привет, — ответил Лололошка, и не узнал своего голоса: надтреснутый и жалкий до тошноты.

Tell me baby

Do you recognize me?

Well

It's been a year

It doesn't surprise me

Ветер всё ещё трепал одежду и выбившиеся из-под шапки волосы, когда Джон, невольно поëжившись, спросил: — Ты будешь заходить? Ло опомнился и сразу осознал своё положение: он — воплощение холодного ада; весь облюбованный снегом; с волосами, покрывшимися инеем; и с почти отказавшими в работе конечностями. Он кивнул и переступил порог покинутого им дома. С куртки, шапки и шарфа падали в прихожую прилипшие комья снега. Про ботинки лучше не говорить. Джону, вероятно, не нравилась перспектива мокрого пола, но, смирившись, он тактично промолчал. Лололошка знал: раньше его бы за такое уже выставили за дверь в одних носках и без верхней одежды. — Ты, кстати, зачем приехал? — спросил Джон, когда они уже прошли на кухню. Руки его автоматически поставили чайник и достали кружки. Лололошка помнил эту его привычку делать из себя гостеприимного хозяина. — За новогодними украшениями, — ответил он как можно более безразлично. — Забыл забрать. Лололошка никогда не скажет, что в этом году даже не стал ставить ёлку. Джон остановился и повернулся к нему с двумя ложками, сахарницей и не верящим выражением лица. — Серьёзно? — Да, серьёзно, — произнёс Лололошка отчётливо. Почему. Вот почему ему не верят, когда он говорит абсолютнейшую правду? Он что, в самом деле не может прийти за коробкой с ёлочными игрушками и мишурой? Настолько удивительное происшествие, что не укладывается в голове?! Джон, видимо, решил, что целесообразнее будет поставить сахарницу и ложки на стол. А ещё усесться по другую сторону стола и занять руки освобождением конфеты от обёртки. — Ты знаешь, сколько сейчас времени хотя бы? Лололошка хотел выдать что-то типа «естественно да!», но вовремя остановил себя от этой лжи. Не знал он времени и знать не мог. Давно уже потерялся в ощущении времени. Телефон давно не брал в руки, но и тот, скорее всего, превратился в разряженный на морозе кирпич. Видя его замешательство, Джон глубоко вздохнул и сообщил тоном, который можно было счесть за примирительный: — Знаешь, я почти скучал по твоей рассеянности, — он помолчал с мягкой улыбкой на губах. — А до Нового года осталось всего полчаса. Считай, успеешь отогреться и не встречать праздник в состоянии ледышки. К слову, надеюсь, ты не попрëшь на подвиги, как только заполучишь коробку с украшениями? Следующий поезд только утром. В переводе с джоновского это значило: «Проведи со мной Новый год».

A man undercover

But you tore me apart

Трудно. Трудно вновь слышать этот непринуждённый юмор. Насмешливый тон. Иронию. Всё это когда-то вызывало улыбки и тихий трепет сердца. Лололошка себя почти ненавидел. Ненавидел за то, что сейчас, в минутный порыв, вопреки спасительным душевным установкам, улыбался во весь рот. За то, что так просто сдался: всего-то нужно было увидеться вновь и перекинуться парой фраз. И вот уже он, как верная собачка на привязи, готов вилять хвостом и любить-любить-любить. Безвозмездно и преданно. Да. Он так и не смог избавиться от язвы на сердце по имени «Джон Дейви Харрис». Какая досада. — Ты разве хочешь, чтобы я остался? — Лололошка спрашивал с горькой усмешкой, но с выраженной в подтексте надеждой. Такой глупой, но совершенно искренней. — А ты хочешь провести Новый год в снегах и одиночестве? — парировал Джон. — В одиночку такой праздник не встречают. «Кто бы говорил, — подумал Ло. — Словно не ты собирался отметить его точно также. Хоть бы друзей наших общих позвал, как тогда. Нет же: живёшь в иллюзии праздника, но под бой курантов чокнуться бокалом шампанского ты мог бы разве что с зеркалом». — Не встречают, — согласился Лололошка, вместо своих размышлений. — Вот и правильно. Джон поднялся из-за стола и пошёл разливать по кружкам вскипевший чай. Когда те оказались на столешнице, укрытой скатертью со снежинками, Ло сразу захватил корпус своей кружки, прижавшись к нему холодными ладонями. В миг стало теплее и, возможно, даже чуточку легче на душе. Джон ненавязчиво подвинул вазу с конфетами ближе к нему. Ло с удивлением узнал среди них свои любимые, но не очень любимые Джоном. Почему-то этот факт заставил в груди что-то болезненно сжаться, дыхание — спереть, а глаза — опуститься на кружку. Чай — как чёрная дыра. Ло видел в ней своё искажённое отражение, видел свет от причудливой люстры на потолке, украшенной... Проследив за густым паром, Лололошка устремил взгляд наверх. Красивые зелёные листья оттеняли яркие сочные ягоды, в которых, если присмотреться, играли отражением основной свет и гирлянда, повешенная на окне. Омела. Чёртова омела. Лололошка, словно обжëгшись, низко опустил голову. Снова хотелось сбежать. Прямо сейчас взять и уйти и никогда больше не думать о возвращении. Возвращаться — плохая привычка. Не зря так говорят.

But if you kissed me now

I know you'd fool me again

Ло смотрел украдкой. Джон делал вид, что занят поправлением ободка. Вот что было у него в голове, когда он вновь украшал дом омелой? Это либо жестокая насмешка, либо не менее жестокое напоминание о былом. Лололошка не мог понять, что на уме у этого долбанного гения. Когда-то он тешил себя мыслью, что понимает его абсолютно. Но, как оказалось, Лололошка никогда не понимал Джона Дейви Харриса. Если вам кажется, что понимаете, — вы обманываете сами себя. Лололошка обманывался долго, а теперь расхлëбывает последствия. А ведь полюби Лололошка кого-нибудь другого, всё было бы сейчас иначе. Возможно, даже хорошо. — Ло, — позвал он. — Идём. Скоро пробьют куранты. Лололошка не знал, почему отдал ему своё сердце на прошлый Новый год.

Maybe next year I'll give it to someone

I'll give it to someone special.

Special

Да, он обязательно найдёт своё счастье в следующем году. В следующем, но уже не в этом. В этом пусть остаётся всё как есть.

So long.

Или...