Do I Wanna Know?

***

Кристин до сих пор не могла до конца поверить, что этот торговый центр наконец открылся. Этот проект выжал из неё слишком много сил, хотя формально она почти не имела к нему отношения. Ее бы не поставили резать ленточку, она не принимала решений и не влияла на концепцию. Кристин — всего лишь бухгалтер: цифры, расчёты, таблицы. Без этого ничего бы не сошлось, но её вклад все равно не заметен никому кроме нее самой, от чего ощущалось, что она вообще не имеет права чувствовать причастность к этому месту. Впрочем… какая разница? Главное, что премию всё-таки дали. И всё же именно этот проект каким-то странным образом перевернул её жизнь. Сначала Кристин совсем не хотелось оставаться — она собиралась просто показаться на открытии и уйти, как обычно, но что-то удержало её и она решила задержаться чуть дольше. Неожиданно для самой себя не пожалела об этом. Внутри торгового центра развернулась ярмарка: под потолком тянулись гирлянды, в воздухе смешивались музыка, голоса и сладкие запахи еды. Люди смеялись, фотографировались, держались за руки и во всём этом было столько живого, настоящего, что Кристин на мгновение просто остановилась, наблюдая. Ей стало спокойно среди всего этого. Никто не давил, не смотрел с подозрением, ничего от неё не ждал. Люди проходили мимо с улыбками. Она стояла среди толпы и впервые за долгое время не чувствовала, что должна куда-то спешить или кем-то быть. Одиночество больше не тянуло вниз — наоборот, в нём появилось что-то тихо приятное. Где-то впереди уже давно шёл концерт, но Кристин не спешила подходить ближе. Музыка доносилась приглушённо, растворяясь в общем шуме, можно было просто наблюдать со стороны, не вовлекаясь. Но в какой-то момент атмосфера вокруг изменилась. Толпа заметно оживилась, разговоры стали громче, люди начали тянуться ближе к сцене. Свет усилился, вспыхнул ярче и по всему помещениб прокатился возбуждённый гул. — Это они! — радостно вскрикнул кто-то рядом. — Мы готовы позвать на эту сцену главных гостей этого вечера! — Кристи затаила дыхание, как только услышала голос ведущего, — встречайте, группа 505! — Блин, они такие красивые, — рядом неожиданно появилась коллега, та самая рыжая девушка из офиса, с которой Кристин иногда пересекалась на кухне. Она чуть наклонилась ближе, чтобы перекричать музыку, — Я бы замутила с кем-нибудь из них, честно, — залилась смехом девушка. Кристин едва заметно усмехнулась. — Даже не знаю…

***

Белый шум тянулся из ниоткуда. Лучше бы это был какой-то звук, голос или мелодия, а не ровный, бесконечный гул, с ощущением заевшей пластинки и застрявшей реальности в одном и том же месте. Девушка стояла посреди тёмного пространства, не понимая где находится. Пол под ногами был гладкий, не имел никакой температуры. Она не чувствовала ни холода, ни тепла. Но стоило сделать шаг, как шум ударил по всему телу. Ш-ш-ш-ш… Короткие вспышки прерывали спектральные составляющие, будто кто-то бесконечно щелкал каналами. На мгновение все переключилось на ослепляющие цвета — красный, синий и зеленый сменяли друг друга, размывая зрение, отдавая невозможной болью в голове. Когда она снова смогла открыть глаза, перед ней предстали фигуры. Они кружили над ней, сливаясь в тела и сдавливая пространство. Это напоминало вытянутые манекены, сделанные из белого пластика, но чем дольше она смотрела на них, тем сильнее они искажались. У них росли глаза. Сначала один-два, пять-семь и так, пока десятки глаз не стали вываливаться из фигур. — Фе… — губы застыли в попытке позвать на помощь. Девушка не могла издать ни звука, от чего в горле все пережало. Она схватилась за шею, в надежде нащупать проблему, но почувствовала их. Длинные, четырехпалые, гигантские руки, которыми она легко обхватывала тоненькое, как прутик горло. Конечности были белыми, не как фарфор — не оттенок белого, а абсолютный цвет, лишенный теней и бликов. Она посмотрела вниз и увидела себя. Нет. Нет. Нетнетнетнетнетнет! Тело снова было неправильным. Сгибалось неправильно, ощущалось легко, а контраст создавал только несуразный костюм шута. Она снова была этим. Трехмерное существо, наделенное ее сознанием. От осознания отвлек экран. Помни была готова поклясться, что его не было секунду назад. Экран мерзко трещал белым снегом. Картинка переключилась и Помни увидела цирковую арену, абсолютно пустую. Даже не было глупого, отвлекающего интро. Только прожекторы, они медленно включались один за другим и каждый был направлен только на нее. Из темноты раздался веселый голос: — Похоже, игрок снова не хочет участвовать! — он наклонил подобие головы — огромную челюсть с глазами, рассматривая ее, — это невежливо Телевизоры вокруг начали включаться один за другим — тысячи экранов и на каждом испуганное лицо Помни. Она пыталась заплакать, закричать, выбиться, но тело не слушалось, звук отсутствовал. Только открытый рот и гримаса ужаса. Кейн щёлкнул пальцами: — Я старался сделать приключения весёлыми! — его голос стал холоднее, — но если игроки не хотят играть — можно придумать новые правила! Фигуры вокруг неё начали двигаться их тела вытягивались ещё сильнее, глаза моргали. Сотни приближающихся глаз, под наблюдением Кейна. — Я могу делать это вечно! Мы попробуем все, чтобы найти приключение по вкусу тебе и вам, мои дорогие зрители! — Он развёл руками и говорил в несуществующую камеру. И весь цирк заполнился смехом. Все начало меняться — пол треснул, стены выросли из воздуха. Коридоры из телевизоров растянулись во все стороны. Бесконечно. — Игры! Игры! Игры! Голос Кейна эхом повторялся со всех сторон. Кристин попыталась бежать, но ноги не двигались. Белый шум снова усилился. Шшшшшшшшшшшш…

***

Всего пару месяцев назад такие кошмары повторялись из ночи в ночь. Девушка просыпалась от собственного крика… Она надолго запомнит чувство, когда воздух врывался в лёгкие с запозданием, грудь судорожно поднималась, а сердце билось так быстро, что казалось, его глухие удары раздаются в тишине комнаты. Она помнила это липкое ощущение: влажную от холодного пота постель, простыню, прилипшую к коже, волосы, спутанные у висков и на шее. В такие ночи она всегда садилась, обхватывая себя руками, словно пыталась удержать тело от дрожи. Несколько секунд… или минут? Она уже не могла сказать точно. Но ей нужно было время, просто, чтобы начать дышать нормально. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Прохладный воздух, тянущийся из приоткрытого окна и постепенно возвращал её в реальность. Она помнила, как сложно было в те моменты отличить сон от яви. Всё казалось чуть смещённым, вещи стояли там же где обычно, но под другим углом. Мелочи которые внушали ей сомнения в самой себе, словно это был всего лишь следующий слой того же кошмара. И тогда она машинально хлопала себя по щеке. Больно. Точно проснулась. За окном только начинал сереть рассвет. И почти каждый раз, успокоившись, она поворачивала голову. Смотрела на вторую половину кровати. Пусто. Одеяло лежало аккуратно, будто там давно никого не было. Подушка рядом была чуть смята, но уже холодная. Кристин помнила, как замирала, глядя на неё. Как потом медленно проводила ладонью по лицу, пытаясь окончательно проснуться. Но даже тогда внутри ещё долго оставался тот самый звук — эхо тянущегося белого шума, будто застрявшего где-то глубоко в голове, давая знать, что это еще не конец. Она укладывалась обратно, зацепившись глазами за потолок, не сразу понимая, где заканчивается сон и начинается реальность. Мысли тогда собирались с трудом. Они словно скользили мимо друг друга, не желая складываться во что-то цельное. Кристин могла сидеть так несколько минут, просто глядя перед собой, пока сознание медленно возвращалось на место. В теле ещё оставалось тепло прошедшей ночи. Мышцы были расслаблены, движения давались не сразу и глубоко внутри тлело тихое ощущение удовлетворения, которое казалось слишком неуместным в утренней тишине. Но именно там, с этим ощущением постепенно закрадывалась другая эмоция. Кристин помнила, как опускала взгляд на смятую постель — на следы того, что ещё совсем недавно казалось реальным, почти надёжным. На секунду появлялась глупая, почти детская надежда, что она просто не заметила, что он рядом. Хотелось остаться в этом состоянии полусна, в тепле чужих рук, где можно было хотя бы ненадолго не думать ни о чем. Но вместо этого — холодный пот, пустая подушка и тишина, которую заглушал непрекращающийся шум. Кристин закрыла глаза и тяжело выдохнула. Она ждала его. Не обязательно сегодня утром, а вообще. Каждый день… Она ловила себя на том, что прислушивается к шагам на лестнице. Проверяет телефон чуть чаще. Оставляет свет в коридоре включённым, будто так ему будет проще зайти, хотя ключей у него не было. Она ждала, когда он постучит в дверь, когда телефон завибрирует от его сообщения, когда он снова появится на пороге — усталый, злой, молчаливый. Когда он бросит куртку на стул, а потом медленно оттает, как всегда, когда она обратит на него внимание. Кристин даже не заметила, как всё её время превратилось в ожидание. Сейчас ей было даже немного странно вспоминать, насколько незаметно всё это началось. Ожидание сначала казалось чем-то лёгким, почти естественным. Она не придавала этому значения, пока не поймала себя на том, что живёт от одного его появления до следующего, а всё остальное время будто просто заполняет паузы между этими моментами. Её жизнь сжалась до этих коротких промежутков — его визитов, его настроения, его присутствия. Всё остальное стало вторичным, почти неважным. И от этого воспоминания внутри поднималось неприятное, тянущее чувство. Как унизительно. Кристин помнила, как в те моменты зарывалась руками в волосы, сжимая их, стараясь вытянуть эту головную боль из черепа. Боже, какая я жалкая… Она действительно верила, что она была достаточно особенной для этого мудилы. В конце концов, горбатого даже могила не исправит. Но Кристин правда наделась, они могли хотя бы назвать это дружбой. Или чем-то похожим. Сейчас это казалось почти наивным. Она тогда даже пыталась оправдать его резкость, молчание, внезапные исчезновения. Убеждала себя, что это просто часть его характера, что он «такой человек», что ему сложно по-другому и это проявление его травмы. Как будто это что-то меняло и она сама не была такой же травмированной. Иногда она даже ловила себя на мысли, что готова принять это — остаться где-то на втором плане, подстроиться, не задавать лишних вопросов, лишь бы сохранить это странное, шаткое равновесие. Но нет! Быть подружкой напыщенного придурка, который приходит и уходит, когда ему удобно. Которого с ней связывает только постель и что-то общее, пережитое, но так и не проговорённое до конца… Кристин помнила, как в какой-то момент эта мысль стала слишком очевидной, чтобы её игнорировать. Ей нужно было выбрать себя. Хотя с Феликсом было легче — это правда. Когда он был рядом, кошмары почти исчезали. Он не делал для этого ничего особенного, просто… был рядом. Может поэтому все стало таким… сложным? Потому что чем дольше она оставалась одна в тишине, тем яснее становилось то, что раньше она старалась не замечать. Феликс занял слишком много места в её жизни. Не потому, что требовал этого — скорее наоборот. Он никогда ничего не просил и не объяснял. Он просто появлялся и уходил когда вздумается. Кристин сама отдала ему это место. Его присутствие стало чем-то вроде тихого ориентира, вокруг которого незаметно выстраивалась вся её жизнь. Это не произошло в один момент — не было резкого осознания или решения. Всё складывалось постепенно, почти незаметно, будто само собой. Дни тогда проходили в ожидании хоть какой-то весточки — короткого сообщения, случайного знака. Вечера тянулись дольше обычного и каждый звук за дверью казался слишком похожим на тот самый, заветный стук. Она помнила, как в те дни ловила себя на этом ожидании и не сразу отдёргивала себя. Каждый раз, когда он всё-таки появлялся, всё внутри на секунду выравнивалось. Мир становился понятнее. И именно поэтому его исчезновения ощущались так остро. Потому что вместе с ним уходило и это редкое спокойствие. После той ночи это стало особенно заметно. Раньше она ещё могла делать вид, что всё под контролем, что это просто случайные встречи, ничего серьёзного. Но тогда… тогда что-то внутри окончательно сдвинулось. Она помнила, как лежала на кровати, уже одна, глядя в потолок, и впервые по-настоящему задумалась — кем они вообще стали друг для друга. Не знаю… Их отношения не имели ни формы, ни названия. Они не решались расставить рамки, обсудить что-либо, ничего не обещали друг другу. Между ними не было минимального понимания, где что начинается и где заканчивается. Феликс просто появлялся, когда хотел, оставался ровно столько, сколько считал нужным и уходил так же легко, словно между ними ничего не происходило. И тогда, в той утренней тишине, Кристин впервые остро почувствовала, насколько мало она на самом деле знает. Она не знала, что будет завтра. Кристин никогда не знала, что будет завтра. Будет ли он снова стоять на пороге её квартиры? Напишет ли? Или просто растворится на несколько дней, оставив после себя только пустую половину кровати и чувство, которое трудно было объяснить даже самой себе… Она помнила, как медленно опустилась обратно на подушку, словно в этом движении не было ни сил, ни смысла сопротивляться. Потолок над ней тогда казался слишком светлым, почти выцветшим в утреннем свете, точно олицетворял все равнодушие Феликса. Ей было с ним очень легко и без этих четких границ. Кристин было достаточно того, что он рядом. С Феликсом действительно было легко. Он приносил в её жизнь ту приносил в её жизнь ту редкую простоту, которой ей так не хватало. С ним всё становилось… тише. Возможно, именно поэтому оказалось так трудно признать, во что это превращается. Потому что жить от одного его появления до следующего оказалось намного тяжелее, чем она тогда была готова признать. Со временем Кристин всё чаще возвращалась к этой мысли. Иногда отсутствие действительно проще. Честнее чем такое присутствие. И, возможно, именно тогда, лёжа в той утренней тишине после их последней встречи, где-то глубоко внутри впервые появилась мысль, за которую она сначала даже не решалась зацепиться. Что единственный способ сохранить себя — это просто перестать ждать.

***

— Но я слышала, — рыжая чуть наклонилась к коллеге, прикрывая ухо от громкой музыки, — что у них барабанщик тот ещё… персонаж. Кристин перевела на неё взгляд, всё ещё слегка рассеянный. — В смысле? — Ну, вроде как он привлекает к себе кучу внимания из-за этого своего тёмного образа, но на деле с ним работать — кошмар. Опаздывает, грубит, никого не слушает. Наши работали же с ними. Сказали, лучше бы вообще не связывались. Кристин тихо хихикнула, уголок губ чуть поднялся. Она посмотрела на коллегу чуть внимательнее, с ухмылкой, в которой было больше, чем просто реакция на шутку. — Агата… — она чуть склонила голову, — а тебе не кажется, что мы уже немного староваты для этого? Агата в шутку закатила глаза: — Я — так точно, а вот ты — не сильно старше них. Кристин улыбнулась чуть шире, но в голосе появилась тёплая насмешка: — Думаешь, я, как ты, буду нянчиться с их несформированной лобной долей? Агата прыснула от смеха, толкнув её плечом. — Ну ты и злая. Они обе засмеялись. Между ними не было напряжения или натянутости. Музыка накрыла их с головой, девушки были рады насладиться сегодняшним днем, так что повернулись обратно к сцене. И Кристин было хорошо. Это было простое, редкое состояние без напряжения, лишних мыслей, почти невесомое. Она стояла среди людей, растворяясь в свете и музыке, позволяя себе просто быть. И, наверное, так могло бы продолжаться дальше, если бы она не начала вслушиваться в тексты. Слова вдруг стали различимыми. Они ложились иначе, чем для всех вокруг. Они цеплялись за что-то внутри, отзывались там, где уже однажды было больно, но теперь это ощущение не разрывало, а лишь тихо напоминало о себе. Кристин почти не двигалась. Замерла, вслушиваясь, позволяя музыке проходить сквозь неё. И сама не заметила, как её взгляд остановился на барабанщике. Он сидел чуть в стороне, на границе света и тени, будто не до конца принадлежал этой сцене и группе. Его движения были точными, ритм безупречным, почти механическим, но за этой внешней собранностью чувствовалось что-то другое. В этот раз он не просто играл потому, что это его работа. Он проживал каждый удар, каждую паузу. В его движениях не было прежнего холодного отстранения, того равнодушного пафоса, к которому она когда-то привыкла. В них появилась напряжённая искренность, словно он больше не мог позволить себе играть вполсилы. И в какой-то момент их взгляды пересеклись. Это произошло естественно. Он просто скользнул взглядом по толпе — привычно осматривая кричащих поклонников и танцующих людей, как вдруг остановился на знакомом лице. И теперь уже не мог отвести глаз. Руки продолжали двигаться, ритм не сбивался ни на секунду, но в его лице что-то изменилось. В напряжении плеч, в чуть более резком движении, в том, как он сильнее, чем нужно, ударил по тарелке, было слишком много сдерживаемого. Конечно, он узнал ее. Даже среди сотни лиц, теряющихся в темноте. Даже когда в его глаза бьют фонари и софиты. Кристин не отвела взгляд сразу. Несколько секунд она просто смотрела в ответ. Феликс не видел привычной боли в ее глазах, не видел болезненного ожидания в ее улыбке. Наоборот — Кристин улыбалась тепло. Так смотрят на человека, который был важен, был слишком близко. Который, возможно, и сейчас остаётся где-то внутри, но уже не занимает всё пространство. Так смотрят на человека, который был. И, возможно, именно это и выбило воздух из лёгких. Феликс знал, что Кристин будет здесь. Он знал, что она увидит его выступление, ему хотелось передать все свои чувства, которые он никогда не сможет ей высказать, но он не ожидал, что она примет их с такой теплотой. Кристин медленно перевела взгляд обратно на сцену, словно позволяя этому моменту раствориться, не цепляясь за него, без попытки удержать. Агата что-то сказала и Кристин кивнула, пропуская ее слова мимо ушей. Музыка продолжалась, ритм не сбивался. Но теперь в нём появилось что-то едва уловимое — небольшая трещина в идеальной ровности, лишний оттенок, который не каждый смог бы заметить. И Кристин вдруг поняла, что это больше не имеет значения. Она просто стояла, слушала и дышала полной грудью. Впервые за долгое время ей не нужно было ждать, чтобы почувствовать, что всё… на своём месте.