1
6 января 2026 г., 16:49
Взято из показаний по делу Генри Крила, декабрь 1993.
- Это не по протоколу, - лукаво заметил обвиняемый, потирая браслет наручников. Привычно курить было неудобно, руки теперь следовали друг за дружкой, словно пара крыльев или солонка и перечница. Он усмехнулся собственной аналогии. - А у нас много что не по протоколу, - не разделяя его энтузиазма, вяло отозвался детектив. - И все-таки, Крил, для чего были эти дети? - Для любви? - Любви? - коп сглотнул. - Физической или… - Фу! Заниматься сексом с детьми это аморально, - Генри театрально поморщился. - Я выбирал только тех, кто чувствовал себя одиноким и непонятым, искал любви извне: забитые и никчемные. Детектив покачал головой. Неблагополучные семьи - легкая мишень. Он сделал пометку карандашом в своем потрепанном блокноте. «Мотив слабый, обвиняемый отрицает половые связи со своими жертвами, выглядит спокойным, убежденным в своей правоте». - Какой был срок у Вашей благородной любви? - Помилуйте, офицер! Разве у любви может быть срок годности? - игра Крила начинала выводить из себя. - Я никогда не выдвигал особых условий и всегда был добр ко всем своим детям! - Напрашивается следующий вопрос: Почему с такой почти-что благородной миссией, слепой любовью к детям, Вы не занялись преподаванием? Из Вас мог бы получиться неплохой учитель. Вы бы смогли поладить с трудными подростками. - Точные науки мне не даются, а гуманитарные... Офицер, Вы предлагаете мне попробоваться на преподавательском поприще, не взирая на обвинения, которые вы мне вменяете? - Следующий вопрос…***
Сейчас. Холли не моргая смотрела в запотевшее окно в гостиной. В грядущий четверг должен состояться семейный рождественский ужин. Мама позвонила трижды и с каждым разом ее доводы были убедительнее: главный семейный праздник, приедет Нэнси с мужем и детьми, мы так сильно по тебе скучаем. В конце ее голос почти переходил на всхлип, и Холли приходилось соглашаться, повторяя по несколько раз, что билеты уже куплены, а начальник предупрежден о званом ужине в доме Уиллеров. Она не могла снова разочаровать родителей своим отсутствием, не могла слушать слезы матери в трубку и корить себя за собственное и отчасти постыдное прошлое. Холли не хотелось ехать в Хоукинс. Так сильно, что была готова вцепиться ладонями в подлокотник кресла и держаться, пока её не вытряхнут оттуда, словно какой-то мусор. Она обвела этот день в рабочем календаре и по мере приближения назначенной даты вылета, тяжело сглатывала, чувствуя, как глупо замирает сердце. К счастью, путей бегства было более чем достаточно. Аэропорт в Хоукинсе никто и не планировал открывать, а от ближайшего города-миллионника ходили не такие уж и частые автобусы, и риск опоздать на один из них, был, конечно, в собственном приоритете. В этот раз не было возможности ни сослаться на забывчивость, ни на неугодные природные условия и задержку с последующей отменой рейса. Карен вцепилась в младшую дочь, будто бы щупальцами, и на каждый слабый аргумент находила решение. Последним было отправить Теда встречать блудную дочурку. Выбирать не приходилось, а перспектива становиться обузой для Майка или кого-то из его школьных друзей ничуть не радовала. Она не была готова обсуждать события средней школы, делиться своими карьерными достижениями или поддерживать непринужденный разговор о том, как изменилась жизнь за последние двадцать лет. Каждая такая беседа сводилась к страху ворвавшихся в их унылые и размеренные жизни современных технологий, неуместной ностальгии по тому, как было неплохо связываться друг с другом по старому телефону и нервно теребить пружинистый провод, вслушиваясь в гудки. - Мне кажется, что ты не хочешь ехать, Холли, - непривычно прямолинейно начала разговор мама, пропустив пустые фразы о самочувствии и погоде. - Я же чувствую. Подходящих аргументов в запасе младшей Уиллер не было. Она не хотела ехать, не хотела возвращаться в свою детскую комнату, словно сохранившую в стенах маленькую и беззащитную Холли-Героиню. - Если ты не хочешь, - не унималась мама, - можем встретиться где-то еще, правда, не на Рождество. Я просто хотела собраться всей семьей за одним столом, снова почувствовать себя вашей матерью, увидеть своих повзрослевших детей и… Ее голос снова перешел на всхлип. Не вымученно-театральный, а вполне себе искренний от не в меру сентиментальной родительницы. Холли крепко зажмурилась, не в силах слышать вновь слезы матери, вызванные собственными недальновидными поступками; мысленно сосчитала до пяти, сильнее сжав телефонную трубку. - Мама, я хочу приехать в Хоукинс. Билеты уже заказаны и оплачены. Я тоже хочу увидеться с тобой, - голос не дрогнул от сладкой лжи. - И с папой. Я хочу провести это Рождество с семьей, как в детстве. - Ты прилетаешь в Форт Уэйн или Индианаполис? - довольная собой и без всякого угрызения совести, Карен тут же ловко сменила тему. - В Инди прилетает Майк, его должны забрать Байерсы. Может, ты слышала, что.… Прислонившись лбом к холодной оконной раме, Холли чувствовала, как пустая житейская история от матери обволакивает её, словно кокон, забирается под кожу, но смысл сказанного так и остается непонятым, витает вокруг табачным дымом. Слова разбивались, размокали и смешивались с выцветшими воспоминаниями, когда мама и папа ругались в приглушенно мягком кухонном свете, Майк уходил к друзьям, хлопая дверью, а Нэнси получала бакалавра вдали от родительского дома. В те далекие дни никому не было дела до чувств Холли, до того как разбивалось ее маленькое детское сердце от каждой повышенной интонации опьяневшей матери и безразлично холодных ответов отца. Тогда и пришел он - Мистер Уотсит.Взято из показаний по делу Генри Крила, декабрь 1993.
- Вы были знакомы с Максин Мэйфилд? - В некотором роде, - уклончиво ответил Крил, поведя затекшим плечом. - Мы общались, дружили. После смерти сводного брата и развода Макс было непросто. - И Вы сблизились? - карандаш заскрипел по бумаге. Следователь неразборчиво вывел «Максин Мэйфилд» и прописал мелкими буквами: «знакомы». - Я близок со всеми. У меня нет секретов от друзей. - Вы считали её своим другом? Генри согласно кивнул. - Как Вы можете описать свои взаимоотношения с Максин Мэйфилд? - Мы встречались, - в той же манере ответил Крил и перевел взгляд в сторону. - Непродолжительное время. Максин нуждалась в друге, крепком плече и тихом береге. - Встречались как «отношения»? Или Вы просто виделись непродолжительное время. Генри хмыкнул, прикрыл глаза и еле заметно приподнял бровь. Лицо его выглядело напряженным, точно этот разговор приносил ему физические страдания. - Я считал ее другом, она же приписывала мне чувства. Максин - просто ребенок и трудный подросток. Мне чужды ее сердечные терзания. Нельзя испытывать любовь и влечение к детям. Это же очевидно. - А что насчет другой девочки? Холли Уиллер. Вы были знакомы?***
Холли не хотела идти домой. Минувшей ночью мама перебрала (судя по перезвону бутылок в шкафчике под раковиной), отец не реагировал, играл в мини-гольф на заднем дворе. О причине возникновения новой ссоры можно было только догадываться, но все сводилось к «ледяному безразличию Теда, которое годами паразитировало на жизни матери, перекрывая доступ к кислороду». Эта фраза так часто вылетала изо рта Карен, что Холли чудилось будто бы ее голос звенящим эхом продолжал преследовать и при свете дня. Ей было страшно. Страшно, что однажды после темной ночи, за завтраком родители объявят о разводе, предстоит выбирать кого-то одного, покинуть свою детскую комнату или напротив, страшиться пустоты большого и не подходящего для двоих дома. Обсуждать свои опасения Холли не спешила, да и кому было дело до трещащей по швам внешней идиллии образцовой семьи Уиллеров? Нэнси не убедительно успокаивала, что все в порядке, сейчас просто сложный период у родителей: папу не повысили по службе, маме приходится привыкать к смене роли и искать себя не только в материнстве и опеке, ведь дети исчезли из поля зрения и пытались неуклюже выстроить собственные жизни. Холли хотелось вспылить. Почему её должны касаться неудачи отца? Почему мамино первоначальное решение положить жизнь на алтарь материнства теперь должно отражаться на младшем и единственном, оставшемся под опекой, ребенке? Озвучить свое недовольство было чревато новым скандалом и домашним арестом с лишением любых девичьих посиделок до конца месяца, чего никак нельзя было допустить накануне Хэллоуина. А потому невольно щурясь от октябрьского солнца, она инертно кружилась на ржавой карусели, прилегающей к площадке младшей и средней школы. Голова была ватной уже после пятого круга, а придурок Дерек сделал только хуже, раскрутив в полную силу, которой в нем было более чем достаточно для мальчишки в пубертате. Золотые листья, сухие ветви деревьев и пробивающиеся сквозь них клочки безоблачного синего неба, какое редко встретишь в разгар осени. Все плыло, словно под кайфом. Так ведь говорили девятиклассницы в раздевалке? Маленький мир терял границы, расплывался и воздух будто бы стал гуще. Холли тошнило, но ясность вела прямиком домой и пугала наравне с шумно проехавшим вдали школьным автобусом, на который она конечно же опоздала. Стоило полагаться только на случай и развившуюся в последние месяцы забывчивость матери. Карен никак не могла уследить за расписанием, факультативными занятиями младшей дочери и удивленно восклицала всякий раз, когда слышала о собрании литературного кружка. Тяжело сглотнув в надежде отогнать надвигающуюся волну тошноты, Холли закрыла глаза и попыталась сместить фокус на что-то еще. Блики в темноте, поскрипывающие цепи качели за раскидистым дубом чуть поодаль и рев двигателей грузовиков в миле отсюда. Карусель, кажется, замедлилась, но не сама по себе. Кто-то её остановил. Холли ребячески приоткрыла один глаз, а затем и другой. Будь это новой выходкой Дерека, она бы легко узнала его свистящее, шумное дыхание и тяжелую поступь шагов. Не в силах приподняться на локтях, она крепко схватилась за ржавый поручень карусели, ощущая как к ладошке прилипает облупившаяся краска, и подтянулась. - Не тошнит? Она без раздумий обернулась на знакомый голос, чувствуя, как сердце предательски затрепетало, так быстро словно стая бабочек забили крыльями. Полные губы изогнулись в глуповатой улыбке. Генри. - Все в порядке, - солгала Холли и не отпуская поручня, выпрямилась. Коленки подкашивались, но и признаться в слабости было неуместно. Мама учила, что девочки не должны говорить о своих физических изъянах вслух, в особенности, при мальчиках. - Сейчас пройдет. Генри приветливо склонил голову и протянул раскрытую ладонь в качестве жеста своеобразной помощи. На нем как и всегда был надет безупречно выглаженный терракотовый костюм. Годами позже Холли задумается, почему он вальяжно прогуливался по улицам в разгар рабочего дня, пока остальные были на смене; но сейчас эти вопросы никак не озадачивали неокрепший разум, и единственной мыслью пульсировала сама идея, что Генри выделил её, встретил после школы и захотел провести с ней время. Чуть зардевшись Холли накрыла его вытянутую прохладную ладонь своей, позабыв стряхнуть налипшие кусочки краски и сделала шаг навстречу. Из-за внушительной разницы в росте Уиллер приходилось то и дело задирать голову вверх, наслаждаясь мягкими, безупречными чертами его лица. - Как прошел твой день? До одури банальный вопрос заставил маленькое сердце Холли биться еще чаще, как и от всякого обращения к ней как к равной, как ко взрослой. Если бы подруги знали об этом общении, о том, что такой взрослый Генри обратил на неё внимание, то умерли бы от зависти. Уж в этом уверенность Холли была непоколебимой.Материалы взяты из показаний по делу Генри Крила, декабрь 1993.
Закинув нога на ногу, Карен Уиллер нервно курила. Её пережженные бытовой краской и окончательно уничтоженные неудачной химической завивкой волосы, неряшливо спадали на лицо. Болезненная синева под глазами, въевшийся в тонкую сеть морщинок наспех нанесенный тональный крем и неудачное освещение допросной комнаты, делали свое дело, прибавляя с десяток лет. - Миссис Уиллер, - следователь как можно дружелюбнее улыбнулся. Блокнот на спирали с шумом упал на стол. Еще дымящиеся сигаретные окурки покачнулись в пепельнице. - Приношу извинения, что заставил Вас ждать. Начнем? Карен кивнула и подожгла четвертую за последние полчаса сигарету. Пожелтевшие ногти и летающие пальцы выдавали в ней заядлую курильщицу, хоть соседи никогда не видели вечную домохозяйку за столь пагубной привычкой. Соседи вообще описали Карен идеальной матерью и женой словно образца пятидесятых годов. - Вы были знакомы с обвиняемым? - В старшей школе я слышала про трагедию дома Крилов. Тогда это было главным достоянием общественности. Я видела его сестру, но уже не помню её имени. Кажется, Элисон? - Все верно, - следователь похвалил её как маленькую девочку. - Элис Крил. Весьма талантливая девочка, играла в школьных пьесах в младших классах. - Наверное, - неуверенно согласилась Карен и снова затянулась. - Я плохо помню самого Генри, детектив. Я знала, что Холли общается с кем-то. Она всегда так причудливо его называла — Мистер Уотсит. Я думала, что это выдуманный друг, - карандаш заскрипел по белоснежной бумаге, - после у него, у Мистера Уотсита, появилось имя Генри. Кто же знал, что это тот самый Генри? Это не такое уж и редкое имя! - Все в порядке, миссис Уиллер, продолжайте. Все, что Вы помните или ранее слышали от своей дочери. Были ли какие-то знаки? Она не приходила ночевать домой, сбегала? - Нет, нет и нет! Холли всегда была домашней девочкой. Она занималась в театральном кружке, - (пометка в блокноте), - увлекалась литературой, - (еще одна пометка), - и в целом, была довольно одаренным ребенком, как и мои старшие. Нэнси получила стипендию в Эмерсон, а для Майкла особой страстью были «Подземелья и Драконы», прирожденный рассказчик! Холли буквально шла по их стопам, собрав в себе самые лучшие черты: её эссе брали призовые места, а воображению не было равных. Я думала, что Генри — одноклассник, может кто-то со школы… - Когда Вы впервые заметили неладное? Карен остервенело ввинтила сигарету в любезно подвинутую пепельницу и устало прикрыла лицо дрожащими руками. Ей было стыдно, совестно перед незнакомцем, который под протокол записывал каждое слово на небольшой диктофон, перед полицейскими, наблюдающими через зеркало Гезелла, но в особенности, горько перед детьми, чьих ожиданий она не оправдала. Тихо всхлипнув, миссис Уиллер шумно втянула воздух и продолжила: - Первой заметила моя старшая дочь Нэнси. Она нашла в косметичке Холли блистер «Эновид», который, я думала, что сняли с производства еще в восемьдесят восьмом. Если бы мы жили вдвоем, без моего мужа, уверена, что я бы сразу обнаружила изменения в её поведении или надетые наизнанку трусики. Холли отрицала причастность кого-либо к этим таблеткам и вообще не стала обсуждать со мной тему полового воспитания. Я была уверена, что это рано для нее. - Сексуальное просвещение сейчас доступнее, чем в нашу молодость. Типографии, видеокассеты, разговоры на улицах. Я уверен, что мои дети смогут дать фору в познаниях. Верхняя губа Карен дернулась в подобие улыбки. - Как-то раз я убиралась в её комнате и нашла подобие личного дневника. Весь оборот был исписан одной фразой с добавлением изящно выведенных сердец. Тогда-то я и поняла, что её возлюбленный навряд ли кто-то из ровесников или выходцев старшей школы. «Миссис Генри Крил».***
Сейчас. Переминаясь с ноги на ногу в аэропорту Форт Уэйн, Холли крепко держала в руках разбухшую от количества вещей дорожную сумку. Отступать было некуда, её самолет приземлился точно по расписанию и там, за стеклянными дверьми ждала другая, позабытая жизнь. Задержав дыхание, будто перед встречей с призраком, Холли неуверенно сделала шаг и толпа подхватила её, понесла вперед, отрезая любые пути назад. Постаревший и чуть измученный непривычным распорядком дня, глава семьи Уиллер стоял поодаль от группы встречающих с цветами и плакатами, и время от времени протирал блестящее от пота лицо носовым платком. Диоптрии на очках стали больше, волосы седее и реже, а продольные морщины отчетливее. На фотографиях которые мама высылала после каждых праздников, отец выглядел моложе. Он не размахивал руками как остальные, не улыбался широко — лишь поймал её взгляд и слегка кивнул. - Папа. Холли приветливо махнула рукой и прибавила шаг. Хотелось скорее оказаться в машине, миновать часы дороги и нелепых разговоров. К счастью, отец не отличался ни разговорчивостью, ни навязчивостью. Объятия вышли непродолжительными, сухими и скорее вынужденными. В последний раз Тед поддался сентиментальному порыву после вручения аттестатов и пылкой речи директора. От него пахло стиральным порошком, старой машиной и лосьоном после бритья. Совсем как в детстве. - Как долетела? Рейс не задержали? А где твой багаж? - Все в порядке, - Холли потрясла в руке сумку. - Это мой багаж. Не хотелось набирать лишнего. - Это правильно, - отец перехватил холщовые ручки дорожной сумки и спешно двинулся в сторону автомобильной парковки, ни разу не обернувшись. Особой чувствительностью он никогда не отличался. - Как Чикаго? Надеюсь, что тебе нравится. - Да, нравится. Едва поспевая за отцом, Холли воровато вертела головой по сторонам, словно в страхе быть пойманной кем-либо из знакомых. Вероятность пересечься с кем-то из одноклассников была минимальной — все предпочитали аэропорт Индианаполиса, но и рисковать не хотелось. О существовании школьных подруг (ровно как и об университетских) Холли предпочла забыть сразу после выпуска, поддерживая общение разве что с друзьями брата и Нэнси. Больше вопросов не было, а может отец приберег их до ужина, не решаясь узнать что-то напрямую. Чуть прибавив громкость на потрепанной магнитоле, он включил сборник песен из восьмидесятых, записанных на новенькую «болванку» кем-то из знакомых. Впереди замаячил пугающий знак с развилкой до Хоукинса и указанием миль до пункта назначения, от одного вида которого Холли затошнило. Как же сильно не хотелось домой. Вопреки её страхам молчание в машине было не напряженным, а чем-то обыденным и неотъемлемым, как стук дворников по лобовому стеклу, хоть и густая влажность повисшая в воздухе никак не мешала обзору. Когда они свернули на знакомую улицу, миновав с десяток неизменных билбордов и вывесок, сердце Холли сжалось. Окна вокруг горели желтым, уютным светом как в детских воспоминаниях, но теперь проблема была в ней самой. Воительницы Холли не было, поблекла и слабая тень, отголосок, который нет-нет да встречался при определенных обстоятельствах. Сейчас же была только мисс Холлидэй Уиллер, и она приехала на короткие каникулы. Со времен её последнего визита мало что изменилось. Разве что краска облупилась на почтовом ящике, гордо носящем фамилию «Уиллер». Подъездная дорожка, неизменные рождественские венки — жизнь казалось остановилась на этой улице. Оживленный силуэт матери так и мелькал в окне. Родительница суетилась на кухне, по обыкновению фальшиво напевая «Нью-Йорк, Нью-Йорк», вторя диктору местной радиостанции. Запах родного дома ударил с самого порога, будто наделенный физической силой. Та же восковая полироль для мебели из супермаркета за углом, пыль со старого ковра в гостиной (кажется еще недавно на нем устанавливалась железная дорога и потертый локомотив возил кукол Холли к чайной церемонии), яблочная запеканка вечность томящийся в духовом шкафу до золотистой корочки. Время в этом доме текло иначе — замедлялось до невозможного, застревало в складках тяжелых гардин и в узоре на пледе, наброшенном на излюбленное отцовское кресло «Лэйзи Бой». Не желая приветствовать первой и громко заявлять о своем присутствии, Холли переминалась с ноги на ногу у придверного коврика. Тед же предпочел задержаться у «Форда» и навести видимый ему одному лоск. «Мы приехали», - простые на первый взгляд слова так и застряли в горле, обжигая свинцом изнутри. Хочет ли она быть замеченной? Утонуть в хмельных объятиях матери, крепких руках Майкла, скрывавшего собственные шрамы за широкими ремешками часов.***
- Я дома, - вскрикнула Холли в пустоту прихожей и с шумом отбросила рюкзак на потертый паркет. - Есть кто-нибудь? Вопрос, конечно, риторический. По пятницам Холли отправлялась к Викки или Мэри, где они играли в «настолки», мазались глиняными масками, менялись тенями для глаз и заказывали пиццу по телефону, игнорируя залежи полуфабрикатов в холодильнике, в тайне таская десятки из банки для печенья. И это было правдой, но лишь отчасти. До середины десятого класса они так и делали, но встречались разве что пару раз в месяц и не обязательно в пятницу. Викки и Мэри всё равно бы подтвердили, что Холли сейчас у них — плетет браслетик дружбы, читает по ролям новую школьную постановку (и каждый раз «Оклахома!») или делает маникюр кому-то из девочек (и не может говорить, ведь руки заняты!). Лапша на ушах у подруг про Джошуа, а после парня из университетских друзей Майкла так прочно осела, что Холли и не думала убеждать в обратном, напротив, укрепляла легенду новыми подробностями. Ей нравилось быть самой опытной в глазах сверстниц, пугать их историями, как «там все болело» после первых двух раз или демонстративно выпивать противозачаточные таблетки. Шоу, конечно, дешевое и не для всех, но Холли нравилось играть в настоящую взрослую. Пусть со стороны это и выглядело вульгарно. - Я дома! - крикнула она еще раз, и не дождавшись ответа, ребячески взбежала по лестнице на второй этаж. Кеды стучали по деревянным ступеням укрытым затоптанной ковровой дорожкой, нарушая звенящую тишину. Холли нравилось быть одной в этом жутком доме. Поначалу она ощущала себя заброшенной в Подземелье Алисой, ринувшейся за Белым Кроликом и попавшей на безумное чаепитие в нелепый замок Королевы Червей — слишком большим, вычурным и не естественным казалось все вокруг. Теперь ее страшили разве что часы на первом этаже, но если закрыть уши ладонями… Навалившись на гладкую ручку выделенной для нее комнаты, Холли зашла внутрь и сразу же плюхнулась на кровать, зарываясь лицом в прохладную ткань подушек. На секунду мир сузился до тишины прерываемой тиканьем часов, запаха чистого постельного белья и искусственного сумрака с пробиваемыми сквозь неплотно зашторенные окна послеполуденного света. Школьная юбка чуть задралась, обнажая крепкие ноги, и вздохнув, Холли вслепую одернула её вниз. Дурацкие яркие браслеты звенели на тонком запястье. Хотелось их снять, сбросить на пол, позволив укатиться куда-то под кровать. С прошлыми она так и поступила. В родном доме Уиллеров, в детской комнате отчаянно нуждавшейся в ремонте, хранились залежи бижутерии — заколок, бантиков, браслетов и цепочек из бисерин. Здесь же она хоть и была единственной хозяйкой и женщиной, оставлять за собой беспорядок и следы присутствия не хотелось. Шорох в дверях заставил её замереть. Генри не должен был появиться в ближайший час — уж его график Холли выучила наизусть; но шаги были слишком тяжелыми, знакомыми, чтобы ошибиться. В комнате тут же повисло напряжение: от предчувствия скорой встречи перехватывало дыхание. Холли не пошевельнулась - не вскочила с кровати желая встретить (так было раньше), не побежала накрывать на стол (и так тоже было) и не откликнулась (так делала мама, стоило Теду повернуть ключ в дверном замке). Прикрыв глаза, желая поиграть в спящую, она прислушивалась как скрипят половицы, различала шаги и скрип петель на двери ведущей в её скромную девичью обитель. Генри остановился у кровати. Молчал, смотрел. Невозможно было не чувствовать кожей этот взгляд на оголенных ногах, на спутанных волосах, рассыпавшихся на спине, нелепой для сна позе. Холодные пальцы обхватили щиколотку без капли нежности, по-хозяйски. Холли вздрогнула, но ногу не отдернула, сохраняя глаза закрытыми. - День в школе? - его голос был хрипловатым от долгого молчания. Рука так и покоились на щиколотке, большой палец чуть огладил выступающую косточку, цепляя старую ссадину. - Как обычно, - буркнула Холли в подушку. - Скучно. - Учителя? - Тупые и невыносимые. - Одноклассники? - Не лучше. - Ясно, - отозвался он и в его интонации не было ни осуждения, ни одобрения за столь однозначную и грубую оценку. Отпустив её ногу, Генри неряшливо сдвинул покрывало в сторону — мягкий матрас прогнулся под тяжестью его веса. Теперь рука легла чуть выше колена, обжигая обнаженную кожу. - Хочешь есть? - Можно, - продолжая держать глаза закрытыми, Холли старалась продлить этот миг нежности, как можно дольше. Тактильным Генри назвать было сложно. - Я хочу пирог. Тот шоколадный. Со среды. - Тот, который ты доела вчера? - в голосе прозвучала беззлобная усмешка. Прикосновения стали ярче, подушечки пальцев навязчиво оглаживали мягкую кожу бедер. - Нельзя питаться одним сладким, Холли. Оно только разжигает аппетит и не дает ощущения сытости. На последних словах он будто случайно коснулся края ее трусиков, вынудив невольно широко распахнуть глаза и повернуть голову. Невежливо так вести себя, когда с тобой разговаривают. Холли повернулась на бок, желая увидеть его лицо — невозмутимое и чуть утомленное от этой маленькой и незапланированной шалости. Сквозь полы расстегнутой рубашки проглядывала кипенно-белая нижняя майка, облегающее слишком худощавое для взрослого мужчины тело. - Я разогрею суп. - Только не суп, - она устало откинулась головой на подушки, обнажая горло. - Я хочу пирог. - Нет. - Почему? Холли вспыхнула, приподнимаясь на локте. Лицо Генри было совсем близко. Непринужденное и безэмоциональное, словно высеченное из камня, ангельское. Слишком красивое для здешних земель. - Потому что сладкое — не еда, - он намеренно коснулся ее там, чуть помедлил, следя за ее реакцией довольный собственной шалостью. Взгляд был мутный, мечтательный, пусть и до соблазнительницы было далеко. В каждом её движении, нелепой попытке потереться о его руку, закусывание полной губы все еще сочилась неопытность, робость и смутная тень невинности. - От сладкого только тошнит. В холодильнике еще оставались бананы и голубика. Холли поморщилась. Почему-то ей тут же перехотелось поддерживать эту игру, будто бы парой слов он перешел невидимую черту, нарушил личные границы. Она никак не могла объяснить эту перемену настроения, только согласилась — покорно, одним кивком. Суп значит суп. - Почитаешь мне потом? - в ней снова заговорил ребенок, не понимающий как отвечать на взрослые ласки и подражающий тому, что видел, слышал или читал на страницах бульварных романов, которыми зачитывалась мамаша в ванной с бокалом Шардоне. - Я принесла с собой книжку. Генри кивнул. - Спускайся. Холли невольно вспомнила самый первый обед в этом доме, ту скрипучую карусель и бесчисленное количество сладостей, словно Генри ограбил кондитерскую лавку у кинотеатра. Они сидели вдвоем за большим столом, ковыряли глазурь чайной ложкой, разбивали нежную корочку крема-брюле и смеялись. Тогда Крил казался большим ребенком, таким же как она сама, но запертым в тело взрослого. И он её понимал. Лучше чем кто-либо. Сейчас же её не покидало ощущение лжи. С самого начала. Генри ведь не познавал что-то новое вместе с ней, у него уже был кто-то, был этот опыт, и сейчас он действовал осознанно, знал, что одна мелочь сможет завести, распалить желание. - Что? - он недовольно покачал головой. - Холли, милая, меня пугают твои перепады настроения. Она улыбнулась, подалась вперед и уперлась лбом в его плечо. Генри неряшливо похлопал её по затылку, приглаживая непослушные пряди. Этот жест выходил у него столь же холодно и нелепо, как у Теда. Часом позднее расположившись в гостиной, вдоволь нацеловавшись, Холли уселась на пол. Её нижнее белье сохло на спинке обеденного стула, острые коленки раскраснелись, а сама она была слишком взбудораженная случившимся. Чтение должно было чуть остудить пыл, привести в чувство и успокоить как внутренне, так и внешне. Убаюканная монотонным тембром его голоса, не менявшем интонации для диалогов, ей отчаянно хотелось остаться здесь. Вне времени, вне пространства, вне законов и здравого смысла. Провести здесь, подле него всю свою маленькую жизнь. Сквозь сладкую дремоту и покой к ней лишь раз прокралась мысль, полоснувшая разум словно острой бритвой. Это ненормально. Ты сидишь на полу в доме мужчины, годящегося почти что в отцы. Ты солгала всем, чтоб оказаться здесь. Так не будет всегда.***
За обеденным столом Холли чувствовала себя лишней. Стараясь не касаться спинки стула и не помять новое платье, купленное в спешке для «солидности», она украдкой смотрела на Майкла и его первые отчетливые морщины, косилась в сторону Нэнси (старшая сестра вновь обрезала волосы) и с улыбкой поднимала глаза на маму. Карен вновь отрастила волосы, собирая их в объемный пучок. Седину скрывала за желтоватым калифорнийским блондом, сейчас это модно (читала в «Гламуре»). Жидковатое порошковое пюре вот-вот было готово вытечь из керамической пиалы, жареная окра, кукурузные початки и жирный горошек (что-то, а это сложно было приготовить в масле). Тед приготовил фирменную индейку. С последним отец, конечно, погорячился и специй было в избытке, но все были довольны. Никто из детей не присутствовал на Дне Благодарения последние лет так пять. Мясо так и норовило свалиться с вилки прямиком в картофельное пюре (Холли не решалась сказать, что стала вегетарианкой три года назад), и младшая Уиллер просто ковыряла ножом и вилкой содержимое тарелки, превращая в отвратительную кашицу. Мама предложила на выбор красное или белое вино, блеснув знаниями французского языка (в свободное время она посещала курсы). - К белому мясу лучше белое вино, - уточнил отец и потянулся к бутылке с красным под вымученный смех матери. Нэнси рассказала о своей работе и детях, Майкл поведал парочку уморительных историй про своих друзей, о презентациях новых книг в издательстве, о сотрудничестве с любителями настольных игр. - А ты как, Холс? - Майк неряшливо плюхнул на кукурузные початки клюквенный соус. - Как тебе в Чикаго? - Хорошо, шумно, - она переняла из его рук мисочку с клюквенным соусом. - Мне нравится в Чикаго. - Холли, дорогая, ты не ешь, - будучи заботливой хозяйкой Карен подорвалась с места в готовности подлить еще вина или заменить тарелку. - Тебе совсем не нравится? Я смотрю, что ты почти не притронулась к индейке. Давай я заменю этот кусочек, возможно, он слишком жирный или суховатый? Тед, не сиди на месте, возьми чистый нож и отрежь еще кусочек. Её желудок сжался в тугой и болезненный узел. Хотелось кричать, успокоить мать, отвлечь. Дело не в гребаной индейке, не в терпком вине и даже не в вегетарианстве. Просто в один момент стало слишком шумно, громко, ненормально. Дни младшей беглянки Уиллер в Чикаго другие — тихие, одинокие, свободные. - Просто наслаждаюсь моментом, мама, - соврала Холли, поднимая вилку и медленно протыкая кусок индейки. Задержав дыхание, она поднесла кусочек ко рту. - Мам, ну перестань, - в разговор вмешался Майк, перенимая все внимание на себя. - Я голоден, а вот Холс устала после перелета, верно? Я сейчас возьму нож, папа, - он мягко похлопал родителя по запястью, который и не думал отрываться от собственной тарелки, - не поднимайся, я сам. - Чистый в первом ящике! - вслед крикнула Карен и устало откинулась на своем стуле. Сердце её трепетало — дети совсем выросли! Еще недавно дрались за телевизионный пульт и ведерко шоколадного мороженого, а сейчас сидели здесь, за одним столом, и, черт возьми, как же она была благодарна возможности собраться всем вместе. - Наверное, в Нью-Йорке и Чикаго готовят иначе! Я старалась обмениваться рецептами в этом году и купила кардамон. Ты любишь кардамон, Холли? Она согласно покачала головой. Кардамон, индейка, клюквенный соус и рассыпчатые бисквиты — всё это было так далеко от истинных желаний Холли, но она продолжала жевать, доливать себе теплое вино в бокал и смеяться с шуток отца. Это семейный обед, и это только её вина, что ни одно блюдо, ни одна рассказанная история и ни одна эмоция не ощущалась по-настоящему. Майк приставил два пальца — указательный и средний ко рту — и похлопал по губам, имитируя курение. Жест был по-мальчишески порывистым, резким и почему-то незаметным для родителей. Холли тут же согласилась, учащенно заморгав. - Я совсем забыл! - Майкл театрально хлопнул себя по лбу. - Я же привез бутылку вина от Уилла! Холс, помоги! - А это не может подождать? - мама завертела головой по сторонам. - У нас еще достаточно вина! Не желая слушать возражений, Майк подхватил Холли за руку и в два широких шага утащил на задний двор. Впотьмах и скромном отблеске рождественских огоньков (единственный фонарь и тот не работал лет пять как) вдруг стал совсем жутко и хотелось вернуться обратно. Говорить об это вслух казалось постыдным и очень личным. В детстве они (то есть Майк с друзьями) только и делали, что околачивались в лесу и его окрестностях, а для Героини Холли маршрут был короткий и выверенный — до викторианского особняка. Майкл чиркнул зажигалкой и вытянул из помятой пачки две сигареты, закурил и одну из них передал Холли, что делало его снова крутым старшим братом. В последнем, конечно, сомнений никаких не было. - Это они сегодня перевозбудились. На День Благодарения было спокойнее, но индейка была размером с гостиную, - он хмыкнул с собственной шутки и добавил, - и ты мясо не ешь. - Не ем. - Что с волосами? - отведя в сторону руку с зажженной сигаретой, Майк коснулся кончиками пальцев отросшее светлое каре. Весной были короче. - На себя посмотри. Пару недель назад ко всеобщему удивлению Майкл подстригся под два дюйма, сказал, что устал укладывать непослушные пряди и на длинных волосах ранняя седина выделяется сильнее. Возражения не принимались (да и кому они нужны?), разве что отец недовольно помычал. Они глупо захихикали, синхронно затянулись и снова засмеялись от абсурдности происходящего. Два взрослых человека потерявшихся в детской тени, воспоминаниях, которые теперь казались куда реальнее настоящего. Сердце сжалось от новой, острой боли. - Мне так жаль, - прошептала она. Жаль за пережитую боль утраты, за пропасть между прошлым и настоящим, которую не засыпать другими, совместными и радостными воспоминаниями. Детство под одной крышей было разным и одиноким. - Мне тоже, - Майк сказал это на одном выдохе и похлопал по плечу, каким-то неловким, не похожим на братский жест. - Заходи внутрь, замерзнешь. - А вино? - Ты думаешь, что родители купились на этот глупый трюк? Холли потушила окурок о цветочный горшок, стряхнула пепел с платья и зашла внутрь. В мягком свете родительский дом показался ей капсулой времени. Уже не существовало музыкальных групп, чьи плакаты висели в детских комнатах, запылились плюшевые медведи и никто не использовал «Полароид» перейдя на удобную «цифру», но старая каминная полка хранила и пожелтевшую свадебную фотографию родителей, и семейную из фотостудии в Инди, серию школьных снимков Нэнси, Майка и её собственных, включая последний. Смотреть на них было неловко. Сославшись шаблонно на дурное самочувствие с дороги, Холли спешно поднялась в свою комнату. Еще один храм поклонения прошлому, склеп девочки, что когда-то здесь жила, и никак не могла повзрослеть. Плакаты выцвели, фоторамки покрылись толстым слоем пыли, как и трофеи за победы в школьных соревнованиях и олимпиадах. Сквозь выцветшие занавески проникал редкий свет уличного фонаря, отбрасывая знакомый узор из теней. Сбросив платье на спинку стула, Холли наспех надела пижаму. Резинка на хлопковых брюках давно лопнула и держались они на добром слове (и выпирающих тазобедренных костях). Постельное белье было чистым и пахло знакомым кондиционером для белья, купленным в главном магазине, где когда-то работала мама Уилла. Уставившись в треснувшую лепнину на потолке, Холли попыталась успокоиться, подумать о чем-то нейтральном, приземленном. Блеск соуса над верхней губой у сестры, смех отца и матери, тонкую паутинку морщин в уголках глаз Майка. Обычное семейное Рождество вдали от монстров — реальных и созданных собственными руками. Послышался стук в дверь — негромкий, но настойчивый. - Войди, - выдавила она, не поднимая головы. Скорее всего это Нэнси с маленькой, но нравоучительной лекцией о вреде курения. Майк вошел и закрыл дверь, прислоняясь к дверному косяку. Последний раз они так много общались на похоронах бабушки. Он по-хозяйски подошел к стене, включил гирлянду (раньше они наряжали её на маленькую елку в подвале), следом зажег ночник в виде радуги. Комнату залили разноцветные, переглядывающиеся между собой огоньки. В их свете его напряженное лицо казалось то юным, то старым, то искаженным болью; но все последующие движения выглядели уверенно, словно ему приходилось это делать и не раз. Она задумалась, но лишь на одну минуту, что пережил Майкл в университете, когда её история всплыла наружу. Тогда эта тема стала табу. - Ты в порядке? - вопрос был шаблонный, формальный, но в его голосе сквозило неподдельное беспокойство. - Просто устала с дороги, - Холли подложила ладонь под щеку, подминая подушку. Хотелось скорее закончить этот разговор, не суливший ничего хорошего. - А ты? - Порядок, - Майк пожал плечами и без лишних вопросов присел на край покрывала. Матрас заскрипел под его весом. - Обычное Рождество, дорога без эксцессов. Я не спал ночь накануне, но ничего, держусь. Не очень хотелось возвращаться в Хоукинс, если честно. - Мне тоже. Я переплатила за билеты, надеялась, что смогу вернуть. Не хотела ехать. Майк перевел взгляд на нее, и в его распахнутых глаза не было ни гнева, ни злости, ни разочарования, будто бы он и не ждал иного ответа. Их причины нежелания поездки в родной город были разными. Майкл давно обзавелся новыми лучшими друзьями, выстроил крепкий быт и навещал стариков по традиции — родители не должны чувствовать себя брошенными. Холли в свою очередь избегала разговоров о Хоукинсе, хотела сбежать и проезжать на полной скорости мимо этого чертового городка, позабыв о его существовании. По правде говоря, так и следовало делать. - Холс, - он произнес её имя тихо, потупив взгляд в свои потертые кеды. - Ты не связывалась с ним? Неловкий, острый будто бритва вопрос так и повис в воздухе. Его имя никогда не звучало в этих стенах, не произносилось чужим голосом с раздраженной интонацией. Самая темная, запретная тема запертая в склепе семейного дома с приведениями. Г-е-н-р-и. Это был «он», «тот человек», «этот», «Мистер Уотсит», но никогда не Генри. Она так редко произносила его имя вслух, что совсем и позабыла, каково это слышать мягкую Эйч словно чужой шепот. - Нет. Зачем? - Просто хотел услышать, что это уже в прошлом… Мы же никогда с тобой не обсуждали некоторые события. Ни после суда, ни когда-либо еще. Не хотел ворошить прошлое, но мне кажется, что ты… ну будто бы умерла вместе с ним, и так и не вернулась по-настоящему. - Глупости, - Холли улыбнулась. Вымученно, совсем не так, как в детстве. - Это все уже в прошлом, Майк. Суд вынес решение, а я и не пыталась, ну, знаешь, было глупо снова попасться в старую ловушку. Брат кивнул, словно ожидал этого ответа; он приоткрыл было рот, хотел узнать что-то еще, что не вписывалось в запреты на приближение, нормы и морали. Если бы Генри — постаревший, седой и измученный, появился бы на пороге… Майк потряс головой. Лучше не знать правды. - Я еще вернусь, - он подвинул ладонь ближе, но не решился коснуться кончиков пальцев. - Выключу гирлянду. - Спокойной ночи, Майкл. - Спокойной ночи, Холли. Все будет хорошо. Она согласно промычала, как и делала раньше. Укрывшись одеялом с головой, Холли крепче прижалась к подушке и нарочито медленно закрыла глаза. Выпитое в тайне снотворное брало верх, контуры интерьера становились мягче, огоньки гирлянды превратились в неразборчивые пятна. Уже на границе двух миров она вспомнила, как однажды под покровом ночи решилась прижаться крепче к чужому теплу, обвила руками, словно ядовитым плющом, и уместила голову на остром плече, вслушиваясь в размеренное дыхание. «Все будет хорошо». Позабытый голос из глубины воспоминаний заверил в неизбежности благоприятного исхода, а повзрослевшая Холли не была уверена, что выбрала бы снова путь через густой лес. Её детские следы давно замели метели, выдуманный возлюбленный остался лишь слабой тенью в памяти; и как исход — глубокая и кровоточащая рана. Можно было смириться как это сделал Майк — закрыть шрам широким браслетом часов, осклабиться и никогда не вздрагивать от упоминаний, или позволить ей съесть себя изнутри, заточить навеки в изнанке. И свой выбор Холли сделала.
