Можно я с тобой?

День выдался на удивление тихим. Володя не спеша шёл через двор и наслаждался этими редкими минутами абсолютного безделья. Дежурство, которое он отстоял на вышке с самого утра, наконец-то закончилось. Он спустился оттуда с приятной ломотой в затёкших от долгого сидения мышцах, с чувством выполненного долга и с лёгкой, щемящей радостью от того, что впереди — целый вечер свободы. Ноги сами собой несли его к основному зданию. Не то чтобы у него там было какое-то срочное дело. Нет. Просто за эти годы Володя привык, что его день неполон без того, чтобы хотя бы краем глаза не увидеть Мафаню, не перекинуться с ним парой коротких фраз, не поймать его взгляд. Он знал, что Влад сейчас в кабинете, по обыкновению зарывшись в бесконечные бумаги, и подумал, что сможет его немного отвлечь. Каша нырнул в прохладный полумрак главного здания, прошёл по длинному коридору, прислушиваясь к привычным звукам. Дверь в кабинет Влада была, как всегда, приоткрыта. Влад никогда не закрывался, когда был в лагере, чтобы любой мог зайти с вопросом или проблемой. Володя толкнул дверь в кабинет чуть шире и шагнул внутрь, на мгновение ослепнув от контраста: в коридоре было сумрачно, а здесь, в кабинете Влада, царило настоящее царство света. Он окинул комнату привычным, почти ленивым взглядом. Всё было на своих местах. На стене висела карта территории. Старая, пожелтевшая, исчерченная разноцветными линиями. Красным были обведены сектора, которые они уже зачистили, синим — зоны для разведки, чёрным крестиком помечены места, где были замечены крупные скопления заражённых. Карта жила своей жизнью, менялась почти каждый месяц, и Володя, глядя на неё, всегда чувствовал гордость: они сделали так много. Их маленький лагерь, их «ШПАНА», контролировала огромную территорию. Всё было как всегда. Привычно. Родно. Но вдруг Каша замер, так и не закончив движение. Он увидел Влада. Влад сидел за своим столом неподвижно, откинувшись на спинку старого кресла. Руки его, обычно такие уверенные, сейчас безжизненно лежали на столешнице, пальцы слегка подрагивали. В одной руке он всё ещё сжимал ручку, но она давно уже не касалась бумаги. Голова была чуть опущена, взгляд устремлён куда-то в одну точку перед собой — сквозь стопки бумаг, сквозь стол, сквозь пол, сквозь саму реальность. Глаза его были открыты, но они ничего не видели. И в этот момент Володя понял: случилось что-то страшное. Перед ним на столе, на самом видном месте, сиротливо лежал лист бумаги. Обычный, ничем не примечательный, какие сотнями валялись в его папках. Но этот лист, казалось, излучал какую-то невидимую, давящую энергию. Он был причиной всего. Сердце, только что наполненное лёгкостью и теплом, вдруг пропустило удар, а потом забилось часто и тревожно, где-то в горле. Воздух в кабинете был спёртым, тяжёлым. Он шагнул в кабинет и бесшумно прикрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в напряжённой тишине неестественно громко. Влад поднял голову. Его лицо было сосредоточенным до предела. Глаза — тёмные, уставшие, с красными прожилками от долгого всматривания в бумаги — смотрели на Володю. Вова подошёл ближе, обогнул груду бумаг на столе и остановился прямо перед ним. Теперь он видел Влада совсем близко — и то, что он видел, заставило его сердце сжаться. Влад не спал, наверное, всю ночь. Под глазами залегли глубокие тени, на щеках — небритость, рубашка, обычно аккуратно заправленная, сейчас была помята и расстёгнута на вороте. На столе, помимо привычного хаоса из бумаг, стояла пустая кружка из-под уже давно остывшего чая и пепельница, полная окурков. Влад курил много. Очень много. Это был верный признак того, что ситуация выходит за рамки обычной рутины. — Влад? — голос Володи сорвался, прозвучал хрипло и тихо, почти шёпотом. Он протянул руку и коснулся его плеча. Пальцы наткнулись на каменное, закаменевшее напряжение мышц. — Что случилось? Влад посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде кипела работа. Мысли метались, сталкивались, искали выход. Влад был загнан в угол, но продолжал искать решение. — Пришло, — сказал он. Голос его был хриплым, севшим, но твёрдым. Он кивнул на лист бумаги, лежащий перед ним на столе поверх всех остальных. — Читал всю ночь. Перечитывал. Думал. Володя проследил за его взглядом. Обычный лист, стандартный бланк с гербом и подписью внизу. Такие приходили иногда от координационного центра — с отчётами, запросами, указаниями. Но этот, судя по лицу Влада, был особенным. — Что там? — спросил Володя, садясь на подлокотник кресла, в котором сидел Влад. Он не убрал руку с его плеча — чувствовал, что Владу нужно это прикосновение, эта связь с реальностью, которая поможет ему говорить. Влад провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него усталость, и заговорил. Слова его были чёткими, выверенными, но в каждом чувствовалась та тяжесть, с которой они давались. — Приказ из центра. Всем военным, всем госслужащим, у кого есть базы и лагеря, предписано прибыть в объединение. В большую общую базу в пригороде. Для укрепления обороны и проведения долговременных зачисток территории. — Он говорил ровно, но желваки на скулах ходили всё сильнее. — Работа серьёзная. Масштабная. Могут занять месяц, могут — год. Это не предложение, Вова. Это приказ. Володя слушал, и внутри него поднималась холодная волна. Уехать? Из «ШПАНЫ»? Из дома, который они строили месяцами, который стал для них крепостью, семьёй, единственным местом, где они чувствовали себя в безопасности? Уехать туда, в неизвестность, под чужое командование, с чужими правилами? — Но мы же… — начал он, но Влад перебил его жестом. — Я знаю, что ты хочешь сказать. — Влад потёр переносицу — жест, который Володя знал как «я просчитываю варианты». — Я сам всю ночь об этом думал. Отказаться? Можно. Объявить себя вольными сталкерами, никому не подчиняться. Но тогда мы остаёмся одни. Без поддержки, без связи, без доступа к ресурсам, которые иногда перепадают от центра. И если на нас навалятся серьёзные силы — заражённые или мародёры, — мы не получим помощи. Он говорил это спокойно, взвешенно, как командир, оценивающий риски. Володя видел, что для Влада это не вопрос эмоций, а вопрос стратегии. И от этого становилось ещё тревожнее. — Значит, поедем, — сказал Володя, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Соберём всех, вещи, припасы… Мы же команда. Мы справимся и там. Влад посмотрел на него тяжело. — Не все поедут, Вова, — тихо сказал он. Володя замер. Не все? Что значит — не все? Он перебрал в голове всех обитателей лагеря. Лида, Бугор, Лиза, Диса, Юг, Даня, Руслан, он сам... Кого можно оставить? Зачем? — Как это — не все? — переспросил он, чувствуя, как внутри зарождается ледяной комок страха. — Почему? Влад не ответил сразу. Он смотрел куда-то в сторону, на карту, висящую на стене, но Володя знал — он видит не карту. Он видит тупик, в который упёрся. — Я связался с центром, — наконец сказал Влад. Голос его звучал глухо. — Уточнил правила. Спросил про… нестандартные ситуации. Он замолчал, и в этом молчании Володя вдруг начал догадываться. Догадка была настолько чудовищной, что он отогнал её сразу же, но она вернулась, вцепилась мёртвой хваткой. — Там жёсткие правила, Вова. — Влад повернулся к нему, и Володя увидел в его глазах ту самую невозможность выбора, о которой только что думал. — Любой человек с нестандартным запахом, с хроническими заболеваниями, которые влияют на запах тела, считается потенциально опасным. Потенциально заражённым. Они не разбираются в причинах. У них нет на это ресурсов. Им легче… перестраховаться. Приказ — расстреливать на месте. Володя смотрел на него и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Расстреливать? На месте? За запах? — Руслан, — выдохнул он, и это имя прозвучало как приговор. Влад кивнул. Один короткий, тяжёлый кивок. — Если я возьму его с собой, его убьют. В первый же день. Может быть, в первый же час. Я не могу этого допустить. Володя слушал, и слова Влада падали в его сознание, как камни в воду, разнося круги отчаяния. Он представил Руслана — его робкую улыбку, его заботливые руки, его преданность Дане, его тихий голос и вечные попытки быть полезным. Представил, как его ставят к стенке и расстреливают, даже не дав сказать ни слова в свою защиту. Представил лицо Дани, когда тот узнает… — Но как же… — голос его сорвался. — Влад, это же… это же бесчеловечно. Он не заразный! У него синдром Туретта! Ты же знаешь! — Я знаю, — Влад закрыл глаза на секунду, и Володя увидел, как дрогнули его ресницы. — Я всё знаю, Вова. Но там другие правила. Там не будут слушать объяснений. Для них он — угроза. И они её устранят. Я не могу на это пойти. — Значит, ты оставишь его здесь? — Володя не верил своим ушам. — Одного? На базе? Без нас, без Дани, без защиты? — У него будет защита. — Влад говорил твёрдо, но Володя видел, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих подлокотник кресла. — Запасов ему хватит надолго. Оружие, боеприпасы, всё необходимое. Он умный, он справится. А когда мы вернёмся… — Если мы вернёмся, — перебил Володя, и в его голосе зазвучала горечь. Влад посмотрел на него долгим взглядом. — Если мы вернёмся, — согласился он. — Да. Это риск. Но это меньший риск, чем верная смерть там. Понимаешь? У него есть шанс здесь. Там — нет. Володя молчал, переваривая услышанное. Логика Влада была железной. Неумолимой. Как сама жизнь в этом новом мире. Но принять её… — И ты уже решил? — спросил он тихо. — Твёрдо решил? Влад посмотрел на него. В его глазах плескалась такая глубина боли, что у Володи перехватило дыхание. Но голос, когда он заговорил, был твёрдым. — Я не вижу другого выхода, Вова. Я прокручивал сотни вариантов. Всю ночь. Все они упираются в одно: либо мы везём Руслана на смерть, либо оставляем его здесь с шансом на жизнь. Либо мы отказываемся ехать и ставим под удар всех. Всех! Лиду, Бугра, Лизу, тебя… Я командир. Я отвечаю за каждого. И я должен выбирать то, что даёт наибольший шанс на выживание наибольшему числу людей. Он говорил это не как оправдание. Он говорил это как констатацию факта. Самого страшного факта в своей жизни. Володя смотрел на него и чувствовал, как внутри разгорается пламя. Не гнев — пока нет. Боль. Огромная, всепоглощающая боль от того, что мир устроен так, а не иначе. И эта боль искала выход, искала, на кого её выплеснуть. — Почему мы не можем оставить Руслана с Даней здесь вдвоём? — спросил Володя, в голосе его звучала отчаянная надежда. — Даня сильный, он сможет его защитить. Пусть они останутся, а мы поедем. Хоть кто-то из нас будет с ним. Влад покачал головой. Лицо его было мрачным. — Я писал характеристику на каждого члена базы, Вова. Лично, под подпись. Даня там указан как самый ценный боевой ресурс. Лучший разведчик, снайпер, универсальный боец. — Он сжал челюсть. — Если он не приедет, голову оторвут и мне, и ему. Дезертирство в военное время. Там не будут слушать объяснений. Даня обязан быть там. Это не обсуждается. Володя смотрел на него, и последняя искра надежды в его глазах погасла. — Как ты собираешься сказать это Дане? — спросил Володя, и в голосе его снова зазвучали знакомые нотки обвинения. — В лицо ему посмотришь и скажешь: «Извини, твоего парня здесь бросаем, а ты едешь с нами»? Влад покачал головой. Он выглядел уставшим до предела, но в его глазах читалась та самая командирская расчётливость, которая позволяла ему принимать самые трудные решения. — Я не буду говорить ему всей правды. Не сейчас. — Он провёл рукой по лицу, стирая невидимую усталость. — Скажу, что мы едем все вместе на большую городскую вылазку. Что это плановая операция, сбор всех бойцов. Даня — наш лучший разведчик, ему там самое место. — А когда мы приедем на ту базу? — Володя смотрел на него с растущим ужасом. — Когда он увидит, что Руслана с нами нет? — Тогда и объясню, — твёрдо сказал Влад. Голос его не дрогнул, хотя в глазах мелькнула тень. — Когда приедем. Когда он уже будет там, когда мы будем под защитой базы, когда никто не сможет сделать глупостей. Он будет в бешенстве, может быть, возненавидит меня. Но он будет жив. И Руслан будет жив — здесь. У обоих будет шанс. Володя молчал, переваривая услышанное. В голове не укладывалось, как можно так рассчитать, так спланировать, так хладнокровно врать близкому человеку. — Ты боишься, что он сбежит, — тихо сказал он. — Что откажется ехать без Руслана. — Да, — Влад не стал отрицать. — Именно поэтому. Если я скажу ему правду сейчас, он выберет Руслана. Бросит всё, останется с ним здесь, и тогда их убьют обоих. Когда придут проверяющие или когда кончатся припасы. А если я сделаю по-своему, у них обоих есть шанс выжить. Руслан — здесь. Даня — там. А потом, когда всё закончится, мы вернёмся. — Если всё закончится, — горько усмехнулся Володя. — Если мы вернёмся. Если Руслан доживёт. — Я знаю, — Влад кивнул. В его глазах плескалась та же боль, что и у Володи. — Я всё знаю, Вова. Но другого выхода нет. — И получается, мы просто… бросим Руслана, — сказал он тихо, глядя куда-то в пол. Голос его звучал глухо, обречённо, но в этой обречённости уже начинала закипать злость. Та самая, глухая, тяжёлая, которая не выплёскивается наружу криком, а копится внутри, сжимая кулаки и прожигая взглядом. Влад посмотрел на него. Долгим, тяжёлым взглядом человека, который уже принял решение и готовится нести за него ответственность. — Я скажу ему правду. Володя замер. Медленно, очень медленно он обернулся на Влада. — Что ты сказал? — переспросил Володя. Голос его звучал ровно, слишком ровно. В этой ровности чувствовалось напряжение стали перед тем, как она лопнет. — Я скажу ему правду. Всё, как есть. — Влад говорил твёрдо, но в глазах его мелькнуло беспокойство. — Про приказ, про объединение, про то, почему он не может ехать. Он заслуживает знать. Володя смотрел на него так, будто Влад только что признался в самом страшном предательстве, какое только можно себе представить. В его взгляде не было боли — был холодный, расчётливый анализ. — Значит, ты решил облегчить себе душу, — сказал он тихо. Голос его сочился ледяным сарказмом. — Придёшь к нему, такой честный, такой благородный. Скажешь: «Прости, Руслан, мы тебя здесь оставляем подыхать, но ты не думай, мы тебе не врали, мы честные, мы всё в глаза сказали. А твой парень поедет с нами, и вы с ним не увидетесь, возможно, больше никогда». И совесть чиста. И руки чистые. — Вова, ты специально извращаешь мои слова? — Влад посмотрел на него, и в его голосе зазвучал металл. Не гнев — предупреждение. — Я пытаюсь поступить по-человечески. Чтобы он знал, что происходит. Чтобы не ждал нас неделями, не надеялся, не сходил с ума от неизвестности. Чтобы был готов к отсутствию Дани. Чтобы мог сам решать свою судьбу. — Сам решать свою судьбу? — Володя усмехнулся. Усмешка эта была страшной — в ней не было ни капли веселья, только холодная, презрительная горечь. — А что он, по-твоему, сможет решить? У него есть выбор? Остаться здесь одному и медленно подыхать от голода, когда кончатся припасы? Или пойти в лес, в надежде, чтоб его не приняли за зараженного? Или может, ему добить себя самому, чтобы не мучиться? Это ты называешь «выбором», Влад? — Я называю это правдой, — Влад не отводил взгляда. В его глазах горел тот самый огонь, который Володя так хорошо знал — огонь командира, который готов драться за свои убеждения до конца. — Даже если она горькая. Даже если она убивает. — Красиво говоришь, — Володя покачал головой. В его голосе не было восхищения — только презрение. — Прямо как в книжках. Только в книжках герои не бросают своих людей подыхать в одиночку. — Вова! — Влад повысил голос. — Прекрати! Ты просто не хочешь видеть, что у меня нет другого выхода! Что я мечусь между вариантами уже сутки! Что каждый из них — предательство, и я выбираю меньшее! — Меньшее для кого? — Володя не отступал. Он стоял и смотрел на Влада в упор. В его глазах горела та самая холодная, тяжёлая злость, которая не оставляет места для компромиссов. — Для тебя? Чтобы тебе было легче спать по ночам? — Для всех! — Влад почти крикнул. Впервые за весь разговор — сорвался на крик. — Для Лизы, для Бугра, для тебя, для Дани, для самого Руслана в конце концов! Я пытаюсь спасти максимальное количество людей! Это моя работа! — А Руслан? — Володя не повышал голоса. Он говорил тихо, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — Он в это «максимальное количество» не входит? Он для тебя пустое место? Расходный материал? Влад молчал. Сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. — Я не это имел в виду, — наконец выдавил он. — А что ты имел в виду? — Володя усмехнулся. — Что он — наша семья? Что мы за него горой? Что мы никогда не бросим своих? Красивые слова, Влад. Очень красивые. Только дела с ними расходятся. Он развернулся и, не оглядываясь, вышел из кабинета. Шаг, второй, третий. Спокойно, твёрдо. Только когда он вышел на улицу, вдохнул холодный вечерний воздух и позволил себе остановиться. Кулаки его были сжаты так, что ногти впивались в ладони. Челюсти стиснуты до скрежета зубов. Внутри всё горело — не болью, нет. Злостью. Глухой, тяжёлой, всепоглощающей злостью на этот приказ, на весь мир, который устроен так, что приходится выбирать между смертью и смертью. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Не помогло. И тогда он пошёл в лес. Просто чтобы не видеть, не слышать, не участвовать. Просто чтобы дать выход этой злости, которая разрывала его изнутри.

***

Он шёл в лес, не разбирая дороги. Ноги несли его сами — туда, где темнели стволы, где сгущались сумерки, где можно было спрятаться от всего этого кошмара. Володя не думал, куда идёт. Ему было всё равно. Лишь бы подальше от лагеря, от этого кабинета, от этого решения. Лес встретил его тишиной и холодом. Солнце уже почти село, и между деревьями густели лиловые сумерки. Воздух был сырым, пахло прелой листвой и близкой ночной прохладой. Где-то далеко ухнула сова — низко, протяжно, будто предупреждая о чём-то. Но Володя не слышал предупреждений. Он вообще ничего не слышал, кроме стука собственной крови в висках. Кулаки его всё ещё были сжаты. Ногти до крови впились в ладони, но боли он не чувствовал — только эту глухую, тяжёлую злость, которая разливалась по телу, вытесняя всё остальное. Он шёл, перешагивая через коряги, раздвигая ветки, не замечая, как они хлещут по лицу, оставляя царапины. Мысли в голове метались, сталкивались, разрывали сознание на части. — Как он может? — прошептал Володя в пустоту, останавливаясь посреди небольшой поляны. Голос его прозвучал глухо, чуждо в этой лесной тишине. — Как он может так спокойно обрекать человека на смерть? Он вспомнил лицо Влада, когда тот говорил о Руслане. Спокойное, твёрдое, командирское. Ни тени сомнения, ни капли слабости. Только эта проклятая решимость, от которой хотелось бить стены. Влад принял решение. Влад собирался ехать. Влад собирался бросить Руслана здесь, одного, и сказать Дане какую-то ложь про вылазку, а потом, когда будет поздно, — объяснить правду. Холодно, расчётливо, правильно. — Правильно, — Володя усмехнулся, и усмешка эта вышла горькой, злой. — Всё у него правильно. Люди — фигуры на доске. Одной можно пожертвовать, чтобы спасти остальных. Красивая стратегия. Только Руслан — не фигура. Он человек. Он наш друг. Он… Голос его сорвался. Он не договорил. Володя опустился на поваленное дерево, обхватил голову руками. Пальцы дрожали — мелко, противно, неконтролируемо. Он пытался унять эту дрожь, но не мог. Злость всё ещё кипела внутри, требуя выхода. — Что мне делать? — прошептал он, глядя на тёмную землю под ногами. — Как мне смотреть ему в глаза после этого? Ответа не было. Только тишина. Только лес, равнодушно взирающий на человеческие страдания. Володя поднял голову, посмотрел на небо, проглядывающее сквозь кроны. Звёзды уже начинали зажигаться — холодные, далёкие, равнодушные. Такие же, как этот мир. Такие же, как приказ, который одним росчерком пера решал судьбу человека. — Ненавижу, — выдохнул он. — Ненавижу этот мир. Ненавижу этот приказ. Ненавижу… Он не договорил. Не потому, что не знал, что сказать, а потому что внутри вдруг стало пусто. Злость схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставив после себя только выжженную, ледяную пустоту. Ту самую, которая страшнее любой боли. Володя сидел неподвижно, глядя в одну точку. Мысли ворочались медленно, тяжело. Он думал о Руслане. О том, как тот появился в лагере — затравленный, больной, но с таким светом в глазах, что нельзя было не заметить. О том, как он лечил их, не жалея себя, как возился с травами, как спас Даню. О том, как они с Даней наконец-то обрели друг друга — и вот теперь это. Он думал о Дане. О том, что тот даже не подозревает, что его ждёт. Что через несколько дней он сядет в машину, думая, что вернётся обратно к Руслану, а на самом деле… Володя представил его лицо, когда правда откроется. Представил этот крик, эту боль, это бешенство, которое некуда будет выплеснуть. Представил, как Даня будет метаться по чужой базе, не в силах ничего изменить, зная, что его любимый человек остался там, один, в лесу, без защиты. Он думал о Владе. О том, что тот, наверное, действительно не спал всю ночь. Что он действительно прокручивал сотни вариантов. Что ему действительно больно — по-своему, по-командирски, глубоко внутри, куда никто не видит. Но это ничего не меняло. Решение было принято. И Володя не мог его принять. — Если бы я был на месте Руслана, — прошептал он в темноту, — если бы меня решили бросить здесь одного… что бы я чувствовал? Он закрыл глаза, пытаясь представить. Одиночество. Страх. Отчаяние. И главное — предательство. Понимание того, что люди, которых ты считал семьёй, которые стали твоим единственным миром, оказались не теми, за кого себя выдавали. Что все эти годы, все эти разговоры, все эти совместные ужины, дежурства, шутки — всё было ложью? Или стало ложью в тот момент, когда пришёл этот проклятый приказ? — А если бы на его месте был Влад? — эта мысль обожгла его, как огнём. — Если бы его должны были бросить, а я бы… я бы согласился? Ответ пришёл сразу. Нет. Ни за что. Он бы дрался, кричал, рвал на себе волосы, но не согласился бы. Никогда. Он бы перевернул всё вверх дном, но нашёл бы выход. Или погиб бы вместе с ним. Но не бросил бы. — Так почему я молчу? — Володя открыл глаза, и в них снова зажглась злость. Уже не та, глухая и тяжёлая, а другая — осознанная, направленная. — Почему я стою в стороне и позволяю этому случиться? Он вскочил с бревна, сжал кулаки. Решение пришло мгновенно, как вспышка. — Я не дам этому случиться. Я… — сказал он вслух, и голос его звучал твёрдо. Он не договорил. Резко обернулся, потому что краем глаза уловил движение. Темнота сгустилась вокруг него, но он уже привык к сумеркам и видел достаточно хорошо. Достаточно хорошо, чтобы заметить силуэт, отделившийся от ствола старой сосны в десяти метрах от него. Силуэт двигался странно. Дёргано, неестественно, будто каждое движение причиняло боль. Руки были свернуты, голова неестественно склонена набок, а из горла вырывался тот самый звук, который Володя слышал сотни раз и который никогда ни с чем не спутал бы. Влажный, чавкающий, полный первобытного голода звук. Время для Володи остановилось. Он замер, не в силах пошевелиться. В голове, только что заполненной решимостью и злостью, вдруг стало абсолютно пусто. Ни одной мысли. Ни одной эмоции. Только этот звук, заполняющий всё пространство, только этот силуэт, приближающийся с каждой секундой. Заражённый был совсем близко. Володя видел его лицо — серо-синее, с отслаивающейся кожей, с мутными, остекленевшими глазами, в которых не было ничего человеческого. Видел открытый рот с жёлтыми зубами, из которого текла тягучая слюна. Видел скрюченные пальцы. Заражённый издал низкий, горловой звук — не то рык, не то стон, полный первобытного голода. Этот звук, казалось, шёл из самой глубины его естества, из того места, где когда-то была душа, а теперь осталась только пустота. Володя смотрел на него и не мог пошевелиться. Он должен был что-то сделать. Должен был закричать, отпрыгнуть, ударить, побежать. Его тело, тренированное для таких моментов, прошедшее сотни вылазок и схваток, должно было среагировать быстрее мысли. Рефлексы, вбитые в подкорку бесчисленными тренировками с Лидой и Дисой, должны были сработать автоматически. Но сегодня они подвели его. Сегодня мысли были заняты другим. Сердце было занято другим. Володя сделал шаг назад — слишком медленно, слишком неуверенно, как во сне, когда бежишь и не можешь сдвинуться с места. Споткнулся о корягу, которую сам же перешагнул несколько минут назад, не глядя под ноги. Ту самую, которую он видел сотни раз в этом лесу и которая никогда не была для него препятствием. Потерял равновесие, взмахнул руками, пытаясь удержаться. И в этот момент заражённый рванул вперёд. Удар был такой силы, что Володя отлетел назад и ударился спиной о дерево. Голова мотнулась, в глазах потемнело. Хруст — это, кажется, треснула ветка под спиной, а может, что-то другое. Володя не успел понять. А в следующую секунду он почувствовал чудовищную боль в плече. Челюсти заражённого сомкнулись на его теле, впиваясь в плоть гнилыми, острыми зубами. Боль была нечеловеческой — острой, рвущей, пронзающей всё тело электрическим разрядом. Она не была похожа ни на что, что Володя испытывал раньше. Ни на сломанные кости, ни на глубокие порезы, ни на ушибы после падений. Это было что-то другое. Первобытное. Чужеродное. Боль, которая не просто ранила тело — она отравляла его, впрыскивая в кровь смерть. Володя закричал — дико, отчаянно, не сдерживаясь. Крик вырвался из самой глубины его существа, из того места, где жил страх, где жила боль, где жила надежда. Но крик его потонул в тишине леса, поглощённый равнодушной листвой, растворённый в сгущающихся сумерках. Никто не услышал. Никто не пришёл на помощь. Он попытался оттолкнуть тварь, ударить её, сбросить с себя. Руки нащупали холодную, скользкую кожу, пальцы вцепились в остатки одежды, но сил не было. Силы быстро уходили вместе с кровью, хлещущей из раны. В глазах темнело. Сознание мутилось, уступая место животному ужасу и боли, которая разрывала его изнутри. Но сквозь эту тьму, сквозь этот ужас пробивалась одна мысль. Чёткая, ясная, нестерпимо болезненная. — Влад…