Можно я с тобой?

Дни до отъезда пролетали как один миг. Время, которое ещё недавно тянулось бесконечной, вязкой лентой, вдруг сорвалось с места и понеслось вскачь, не давая опомниться, не давая остановиться, не давая даже толком попрощаться. Казалось, сама судьба насмехалась над ними: когда нужно было ждать — время ползло, когда нужно было медлить — оно летело. Лиза с Дисой мотались в город каждый день. Они уезжали затемно, когда небо только начинало светлеть на востоке — серое, бледное, ещё не обещающее солнца. В это время суток город был безопаснее: заражённые менее активны, а люди ещё спят. Но это время длилось недолго, и нужно было успеть как можно больше. Машина, видавший виды армейский внедорожник, работала на износ, как и они сами. Мотор рычал на подъёмах, подвеска скрипела на ухабах, колёса взрыхляли утреннюю грязь на просёлочных дорогах. Лизе казалось, что машина чувствует их спешку, их отчаяние, их желание успеть. И старалась изо всех сил, не подводила, не глохла, не ломалась. Они возвращались затемно, когда звёзды уже зажигались над верхушками сосен. В эти часы лес становился другим — тёмным, враждебным, полным шорохов и теней. Диса вёл машину медленно, осторожно, вглядываясь в темноту перед собой. Лиза сидела рядом, сжимая автомат, готовая в любой момент открыть огонь. Они научились возвращаться в темноте — потому что времени на светлое время суток не хватало. Багажник ломился от припасов. Каждая поездка приносила что-то новое: мешки с крупой, банки с консервами, тушёнка, сгущёнка. Тёплая одежда — куртки, свитера, термобельё, шапки, варежки. Обувь — берцы, ботинки, сапоги, несколько пар на разный размер. Медикаменты — антибиотики, обезболивающие, антисептики, бинты, жгуты, шприцы. Всё, что могло пригодиться Руслану в его долгом одиночестве. И оружие. Много оружия. Автоматы, пистолеты, ножи, патроны — целый арсенал, который должен был обеспечить Руслану защиту на многие месяцы. Лиза с Дисой находили стволы в заброшенных воинских частях, в разграбленных оружейных магазинах, в подвалах, где люди прятали оружие в первые дни эпидемии. Каждый найденный автомат, каждая коробка патронов были на вес золота. И всё это — для одного человека, который останется здесь один. Лиза, разгружая машину, каждый раз думала об одном и том же: хватит ли? Сможет ли Руслан выжить с тем, что они привозят? Не будет ли этого мало? Не придёт ли день, когда запасы кончатся, а они ещё не вернутся? Она гнала эти мысли прочь. Заставляла себя верить, что этого хватит. Что они успеют вернуться раньше. Что Руслан справится. Что всё будет хорошо. Но вера давалась всё труднее с каждым днём. Лиза входила в медпункт с неизменным блокнотом в руках. Она появлялась на пороге неожиданно, без стука, будто боялась, что если будет медлить, то не успеет, что время утекает сквозь пальцы, и каждая минута на вес золота. Уставшая — после бессонных ночей, после долгих дорог, после опасных вылазок, когда каждая поездка могла стать последней. Чумазая — на щеках разводы грязи, на куртке пятна машинного масла, под ногтями чернота, которую не отмыть за одну ночь. С тёмными кругами под глазами — такими глубокими, что, казалось, они уходят в самые недра измождённого лица, пряча там всю ту боль, которую она не показывала. Но в глазах её горела отчаянная решимость. Та самая, которая помогала ей выживать в самые страшные моменты. Которая заставляла её вставать затемно и ехать в город, полный опасностей. Которая не давала сломаться, когда всё шло не так. Сейчас эта решимость была направлена на одно — обеспечить Руслана всем необходимым. Сделать так, чтобы у него был шанс. Чтобы он выжил. — Руслан, — говорила Лиза, плюхаясь на стул без приглашения. Она никогда не ждала, когда её позовут, не спрашивала разрешения. В её мире сейчас не было места церемониям. Каждая секунда была на счету. Она бросала блокнот на стол, откидывалась на спинку стула, вытягивала ноги, давая отдых затёкшим мышцам, и смотрела на Руслана в упор. — Давай список, — говорила она. — Что ещё нужно? Голос её был хриплым, севшим — от пыли, от постоянного напряжения. Но в нём звучала такая твёрдость, будто она не спрашивала, а требовала. Будто Руслан не имел права отказать. — Говори всё, — продолжала Лиза. — Даже самое безнадёжное. Она сделала паузу, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Руслан не видел раньше. Упрямство. Вызов. Обещание. — Мы достанем, — сказала она. Руслан смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается горькая благодарность. Лиза, которая должна была думать о собственном будущем. Которая через несколько дней сядет в машину и уедет в неизвестность. Которая, возможно, никогда не вернётся в этот лес, на эту базу, в этот медпункт. Она думала о нём. О том, как обеспечить его всем необходимым. О том, чтобы ему было легче. Она не жаловалась на усталость. Не говорила о том, сколько сил отнимают эти вылазки. Не рассказывала, как страшно было в городе, как близко они были к гибели. Она просто делала своё дело — и делала его хорошо. Руслан диктовал. Слова лились медленно, тяжело, будто он вытаскивал их из себя, зная, что каждое из этих слов — ещё одна нагрузка на плечи Лизы, ещё одна опасная вылазка, ещё один риск. Реактивы для исследований. Те, о которых он читал в старых учебниках, те, которые нужны были для сложных химических опытов, те, которых не сыщешь днём с огнём в обычных магазинах. Он знал, что найти их почти невозможно. Но Лиза просила называть всё. Медикаменты. Не те, что лежат в обычных аптечках, а специфические — те, что нужны для его работы. Антибиотики широкого спектра, противовирусные препараты, средства для внутривенных инъекций, ампулы, которые хранятся в специальных условиях. Товары, которых нет в обычных аптеках. Книги. По химии, по биологии, по вирусологии. Старые учебники, справочники, методички. Всё, что могло помочь ему в его поисках лекарства от вируса. Тяжёлые, громоздкие, их трудно везти, они занимают много места. Но без них он — как без рук. Лиза записывала своим быстрым, неразборчивым почерком. Стремительные, летящие строчки, которые никто, кроме неё, не смог бы разобрать. Она не переспрашивала, не уточняла, не просила повторить. Просто писала, кивала, запоминала. В её голове уже выстраивался маршрут, прорисовывались адреса, прикидывались варианты. — Будет, — говорила Лиза, закрывая блокнот. Она поднималась со стула, убирала блокнот в карман куртки, поправляла ремень с кобурой. В её движениях не было суеты — только та самая отточенная, профессиональная собранность, которая позволяла ей выживать там, где другие погибали. — Найдём, — добавляла она. — Не впервой. Она выходила так же быстро, как и входила, — не оборачиваясь, не прощаясь, не тратя времени на лишние слова. Дверь за ней закрывалась, и в медпункте снова воцарялась тишина. Руслан оставался один, глядя на закрывшуюся дверь. Он думал о том, как мало времени им осталось. Дни летели с пугающей быстротой — только что было две недели, а теперь осталась одна. Каждое утро он просыпался с мыслью: ещё один день прошёл. Ещё один день приблизил их к разлуке. Как быстро летят дни. Раньше они тянулись бесконечно, каждый час был наполнен делами, разговорами, смехом. А теперь время сжалось, спрессовалось, превратилось в комок, который невозможно развернуть. Руслан не успевал оглянуться, как наступал вечер, потом ночь, потом снова утро — и каждый новый день был на один шаг ближе к прощанию. Как неумолимо приближается тот момент, когда он останется здесь один. Эта мысль билась в голове, как птица в клетке, не находя выхода. Она была везде — в тишине медпункта, в запахе трав. Она преследовала его во сне и наяву, не давая покоя ни на минуту. Руслан сидел за столом, смотрел на дверь, за которой только что скрылась Лиза, и думал о том, что скоро эта дверь будет закрываться только для него. Что скоро некому будет входить без стука, бросать блокнот на стол и требовать список. Что скоро тишина станет его единственным собеседником. Он брал в руки очередную банку с травами, перебирал их, раскладывал по мешочкам. Делал то, что должен был. Потому что работа помогала не думать. Не чувствовать. Не сходить с ума от ожидания.

***

Лида дежурил на вышке. Он сидел на своём посту, вглядываясь в линию горизонта, где небо встречалось с верхушками сосен, и мысли его были далеко. Глаза его, обычно живые, насмешливые, сейчас были пустыми, устремлёнными куда-то внутрь, в те глубины, где пряталась боль, которую он не показывал. Обычно жизнерадостный, вечно подкалывающий всех вокруг, сейчас он был мрачнее тучи. Шутки застряли в горле, улыбка исчезла с лица, голос стал глухим, сдавленным. Он молчал часами, и это молчание было страшнее любых криков. Неделя до отъезда. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Каждая из которых приближала их к тому моменту, когда они покинут это место, ставшее домом. Стены, которые помнили их смех, их споры, их тихие разговоры ночью. Двор, где они тренировались, курили, встречали рассветы. Лес, который стал их защитой и их тюрьмой. Всё это останется в прошлом. Неделя до того, как придётся оставить Руслана здесь одного. Лида сжимал автомат так, что костяшки пальцев белели, выступали из-под кожи, готовые вот-вот прорвать её. Металл был холодным, но он не чувствовал этого — только напряжение, которое разрывало мышцы, только желание сделать хоть что-то, лишь бы не сидеть здесь, не ждать, не смотреть в пустоту. Ему хотелось стрелять. Не по мишеням, не по заражённым — стрелять в самую суть этой боли, в этот мир, который отнимал у него всё. Хотелось рвануть в лес, найти ту тварь, которая укусила Володю, разорвать её голыми руками, выместить на ней всю свою злость, всё своё отчаяние, всю свою беспомощность. Он думал о Вове. О Каше, который был для всех младшим братом. Всеобщим любимцем. Тем, кто умел разрядить обстановку одной своей улыбкой, одним коротким словом, одним смешным жестом. Тем, кто всегда был рядом, когда нужно, и никогда не лез, когда не просили. Володя, который ушёл в лес, чтобы не превратиться в монстра у них на глазах. Который выбрал смерть — или что-то похожее на смерть — вместо того, чтобы стать угрозой для них. Володя, которого они, скорее всего, больше никогда не увидят. Лида сжимал зубы так, что на скулах ходили желваки, а челюсть сводило судорогой. Он смотрел на лес, на эти чёрные, молчаливые деревья, которые скрывали в себе Володю, и ненавидел их. Ненавидел эту тишину. Ненавидел свою беспомощность, своё бессилие, свою неспособность ничего изменить. Но он сидел на вышке и смотрел в горизонт. Потому что так надо. Потому что кто-то должен был это делать. Потому что он должен.

***

Бугор гонял Юга по полной программе. Они тренировались на поляне за главным зданием с утра до вечера. Солнце поднималось над верхушками сосен, освещая их фигуры, и садилось за горизонт, оставляя их в сумерках. День сменял ночь, но тренировки не прекращались. Стрельба. Бугор ставил мишени на разном расстоянии, заставлял Юга стрелять с разных позиций — стоя, с колена, лёжа, в движении. Юг учился держать оружие так, чтобы не дрожали руки. Учился не закрывать глаза перед выстрелом. Учился попадать в цель, даже когда сердце колотится где-то в горле, а дыхание сбивается после бега. Рукопашный бой. Бугор показывал захваты, броски, удары — и Юг повторял снова и снова, падал, вставал, снова падал. Земля была твёрдой, каждый удар отдавался в костях, каждая ссадина кровоточила, но он не останавливался. Учился падать так, чтобы не сломать себе ничего. Учился вставать, даже когда кажется, что сил больше нет. Тактика перемещения в лесу. Бугор учил его читать следы, определять направление ветра, выбирать позицию, двигаться бесшумно. Юг учился быть тенью, сливаться с деревьями, становиться незаметным. Учился видеть то, что скрыто, слышать то, что не сказано, чувствовать опасность за версту. Отработка аварийных ситуаций. Бугор нападал внезапно, без предупреждения, заставляя Юга реагировать мгновенно. Моделировал самые страшные сценарии — окружение, ранение, нехватка патронов. Юг учился не паниковать, когда всё идёт не так. Учился принимать решения в секунды, когда от этого зависит жизнь. Юг, привыкший к своей кухне, к кастрюлям и сковородкам, к запаху свежего хлеба и травяного чая, сейчас выглядел как выжатый лимон. Он падал без сил после каждой тренировки, растягивался на траве, глядя в небо, и чувствовал, как каждая мышца, каждое сухожилие, каждая клетка его тела кричит от боли. Руки дрожали — мелко, противно, неконтролируемо. Мышцы ныли так, что каждое движение давалось с трудом. На теле не было живого места — синяки, ссадины, кровоподтёки, которые Бугор называл «боевыми ранениями» и советовал гордиться. Но он ни разу не пожаловался. Ни разу не попросил передышки, не сказал «хватит», не попытался уклониться от очередного упражнения. Он понимал — от этого зависит его жизнь. Там, на новой базе, он будет не поваром, не тем, кто кормит людей. Он будет бойцом. И если он не научится защищать себя, то долго не проживёт. — Ещё раз! — кричал Бугор, и Юг поднимался. Он сжимал зубы, прогоняя боль, заставлял себя встать, принять стойку, поднять руки. Делал вдох, выдох — и снова бросался в бой. Падал, вставал, снова падал. И снова вставал. Он не жаловался. Потому что жалобы не помогут. Потому что выбора нет. Потому что нужно. — Хорошо идёшь, — сказал ему Бугор однажды после особо тяжёлой тренировки. Юг лежал на земле, раскинув руки, глядя в небо, которое медленно темнело, затягиваясь вечерней синью. Грудь его тяжело вздымалась, пот заливал глаза, смешиваясь с грязью и кровью из разбитой губы. Он смотрел на первые звёзды, которые зажигались над верхушками сосен, и думал о том, что когда-то смотрел на это же небо из окна своей кухни, с кружкой горячего чая в руках, и это было самым большим счастьем. — Ещё пара дней — и будешь как новенький, — добавил Бугор. — Я и так новенький, — прохрипел Юг, и в голосе его, несмотря на усталость, прозвучала та самая ироничная нотка, которая всегда была ему свойственна. — Новенький в этом деле. Старенький в жизни. Бугор усмехнулся. Усмехнулся той редкой, тёплой усмешкой, которая появлялась на его лице только в минуты искреннего расположения. Протянул руку, помогая Югу подняться. — Ничего, — сказал он. — Научишься. Придётся. Юг взял его руку, чувствуя, как дрожат собственные пальцы, как они скользят по шершавой, потной ладони Бугра. Поднялся, покачиваясь, придерживаясь за его плечо, чтобы не упасть. — Придётся, — повторил он, глядя в глаза Бугору. — Значит, научусь. И в этом коротком ответе было столько решимости, что Бугор, обычно скупой на похвалу, молча кивнул.

***

Даня уходил на зачистки каждый день. Он уходил затемно, когда лес только просыпался, а туман ещё висел между деревьями. Уходил быстро, не оглядываясь, будто боялся, что если оглянется, то не сможет уйти. Что ноги не понесут его в эту холодную, враждебную зелень, где каждый куст мог скрывать смерть. Он рвался в лес, туда, где можно было выпустить пар, где можно было не думать. Где можно было просто делать дело — выслеживать заражённых, убивать их, очищать территорию. Где мысли не имели значения, имели значение только рефлексы, только прицел, только спусковой крючок. Он убивал их методично, холодно, безжалостно. Каждого он убивал, представляя, что это последний. Что после этого всё закончится. Но каждый раз, когда очередное тело падало на землю, реальность возвращалась с новой силой. И Даня понимал: ничего не кончилось. Всё только начинается. Возвращался он затемно, уставший и вымотанный. Он шёл по тропинке, которая за эти дни стала такой знакомой, что он мог бы пройти её с закрытыми глазами. Шёл медленно, чувствуя, как ноют мышцы, как гудят ноги, как спина затекла от долгого сидения в засаде. Шёл и думал только об одном — о том, что в медпункте его ждут. Руслан ждал его в медпункте с горячим ужином и тёплым чаем. Он слышал шаги Дани ещё издалека — этот особенный, только ему принадлежащий ритм, который он узнавал среди сотен других. Зажигал керосинку, ставил чайник, разогревал еду. И когда дверь открывалась, поднимал голову и смотрел на Даню долгим, изучающим взглядом. — Устал? — спрашивал Руслан, хотя ответ был очевиден. — Нормально, — отвечал Даня, хотя это «нормально» стоило ему последних сил. Они ели молча, сидя друг напротив друга. И в этом молчании было больше, чем в любых словах. Потом они ложились на раскладушку. Ту самую, на которой спали уже столько ночей. Даня ложился на спину, Руслан прижимался к нему сбоку, клал голову на плечо. Даня обнимал его, притягивал к себе, зарывался носом в его волосы. Руслан чувствовал, как напряжено тело Дани. Мышцы его были твердыми, как камень, — от долгих переходов, от постоянного напряжения, от того, что он не мог расслабиться даже здесь, в безопасности, даже в объятиях любимого человека. Он дрожал — мелко, едва заметно, но Руслан чувствовал эту дрожь каждой клеточкой своего тела. Дрожал от усталости, которая накопилась за день. Руслан гладил его по спине — медленно, успокаивающе, как гладят испуганного ребёнка. Водил пальцами по позвоночнику, чувствуя каждый позвонок, каждое напряжение. Гладил по волосам — мягким, чуть влажным после душа, пахнущим лесом и табаком. Шептал что-то успокаивающее — бессвязные, нежные слова, которые не имели значения, но которые давали понять: я здесь, я с тобой. И постепенно Даня расслаблялся. Напряжение уходило из мышц, дрожь прекращалась, дыхание становилось ровным, спокойным. Он засыпал, уткнувшись носом в плечо Руслана, обмякнув, став таким беззащитным, каким не позволял себе быть ни с кем другим. А Руслан не спал. Он лежал, глядя в потолок, по которому бегали тени от веток за окном. Слушал дыхание Дани — ровное, спокойное, живое. И считал минуты до рассвета. До нового дня, который приближал их к разлуке. Каждый вдох Дани был драгоценен. Каждое движение его во сне, каждое прикосновение, каждый стук сердца — всё это скоро станет только воспоминанием. Руслан ловил эти мгновения, пытался запомнить их навсегда — тепло тела, прижавшегося к нему, ритм дыхания, запах волос, тяжесть руки, перекинутой через грудь. Он не спал. Не мог. Сон отнимал у него те последние часы, которые они могли провести вместе. Сон крал у него те минуты, которые потом, в одиночестве, будут согревать его долгими ночами. За окном медленно светлело. Небо на востоке наливалось розовым, птицы начинали свою утреннюю перекличку. Новый день вступал в свои права. Руслан смотрел на рассвет и знал: ещё один день прошёл. Ещё один день приблизил их к разлуке.

***

Утро того дня выдалось на удивление солнечным. Руслан стоял у окна, глядя, как солнце поднимается всё выше. Осталось всего несколько дней. Руслан считал их — каждый раз, когда открывал глаза, каждый раз, когда ложился спать, каждый раз, когда слышал шаги Дани на крыльце. Пять. Четыре. Три. Цифры крутились в голове, не давая покоя, выматывая сильнее любой физической работы. Он смотрел на солнце, поднимающееся над соснами, и думал о том, как мало таких рассветов им осталось. Вчера Лиза заходила в медпункт как всегда. Она привезла очередную партию припасов — мешки с крупой, ящики с консервами, коробки с медикаментами, несколько новых книг по химии, которые нашла в заброшенном университете. Разгружала всё это вместе с Дисой, не позволяя Руслану помогать — «Сиди, отдыхай, списки составляй». А потом, когда всё было перетаскано и сложено в отведённой для Руслана комнате, Лиза задержалась на пороге. Помялась, переступила с ноги на ногу, что было на неё совсем не похоже, и спросила: — Руслан, а ты был на озере? Руслан поднял голову от бумаг. Вопрос был неожиданным. Лиза никогда не интересовалась его прогулками — ей было не до того. Но сейчас она смотрела на него с каким-то особенным выражением — вроде бы заботливым, а вроде бы настойчивым. — На каком озере? — не понял он. — Тут недалеко, — Лиза махнула рукой в сторону леса. — Километрах в двух. Красивое место. Мы с Дисой иногда купаться ходим туда, когда жарко. Она помолчала, словно подбирая слова, а потом добавила: — Ты бы сходил, развеялся. А то сидишь в своей норе сутками. — Голос её стал мягче, почти просящим. — Тем более тебе нужно изучать ближайшую территорию, пока мы здесь. Вдруг пригодится, когда мы уедем. Последние слова она произнесла быстро, скороговоркой, будто боялась, что если скажет их медленно, то не сможет сдержать слёзы. Руслан видел, как дрогнули её губы, как она отвела взгляд, сделав вид, что поправляет воротник куртки. Он тогда отмахнулся — некогда, дел много. Лиза кивнула, не настаивая, и вышла так же быстро, как и вошла. А он остался сидеть за столом, глядя на закрывшуюся дверь, и думал о том, что она права. Нужно изучить территорию. Нужно знать, куда можно пойти, где спрятаться, где найти воду. Нужно быть готовым к тому, что скоро он останется здесь один. Сегодня, глядя на это яркое солнце, на чистое небо, на зелень леса, манящую прохладой и тишиной, Руслан вдруг подумал: а почему бы и нет? Даня с утра ушёл на зачистку. Руслан слышал, как он собирался — тихие шаги в темноте, шорох одежды, приглушённый звон оружия. Хотел окликнуть, попросить остаться, но не стал. Не имел права. Даня должен был делать своё дело, а Руслан — своё. Они оба знали: каждая минута, проведённая вместе, — это подарок. Но подарки не просят, их принимают. Лиза с Дисой снова в городе. Машина уехала затемно, и теперь её следы на утренней росе уже высохли, растворились в солнечном свете. Они вернутся только к вечеру, привезут очередную партию того, что может пригодиться Руслану в его долгом одиночестве. Лида на вышке. Руслан видел его силуэт — неподвижный, напряжённый, вглядывающийся в горизонт. Лида не спал почти сутки — Руслан знал это по его глазам, по тому, как он сжимал автомат, по тому, как вздрагивал при каждом шорохе. Бугор гоняет Юга на поляне. Руслан слышал выстрелы — короткие, отрывистые, методичные. Юг учился стрелять. Учился быть бойцом. Все заняты делом. У каждого своя роль, своя задача, своя дорога. И его присутствие сейчас никому не нужно. Он лишний в этой суете, в этом лихорадочном приготовлении к отъезду, в этом прощании, которое длится уже вторую неделю. А ему самому нужно... нужно что? Проветрить голову? Возможно. В медпункте воздух стал спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом трав, лекарств и собственного бессилия. Нужно выйти, вдохнуть полной грудью, почувствовать, как лёгкие наполняются свежестью, а не этой горькой пустотой. Развеяться? Наверное. Отвлечься от мыслей, которые крутились в голове уже вторую неделю, не давая покоя ни днём, ни ночью. От мыслей о Дане, о разлуке, о том, что будет потом. О том, как он останется здесь один, в этих четырёх стенах, среди этих бумаг и трав, среди этих воспоминаний, которые будут преследовать его каждую минуту. Забыться? Руслан усмехнулся своим мыслям. Забыться не получится. Ни здесь, ни где-либо ещё. Он слишком хорошо это знал. Память — это то, что остаётся с тобой надолго. Она не спрашивает разрешения, не выбирает удобного момента. Она приходит, когда хочет, и уходит, когда ей вздумается. А сейчас она приходила слишком часто. Но хотя бы увидеть что-то красивое. Хотя бы на минуту забыть о том, что через несколько дней он останется один. Хотя бы посмотреть на воду, на небо, на отражение сосен в озёрной глади — и почувствовать, что в этом мире ещё есть место красоте. Что не всё в этом мире — боль и ожидание. Увидеть что-то кроме этих четырёх стен, заваленных бумагами и травами, за окнами которых — только двор, забор и лес, который скоро станет его единственным соседом. Он почти не выходил за территорию с того дня, как Володя... Руслан не дал себе договорить. С того самого дня он почти не выходил. Руслан накинул лёгкую куртку. Она висела на спинке стула уже несколько дней — он надевал её, когда выходил на крыльцо покурить, и снимал, возвращаясь обратно. Серая, потёртая, с выцветшими нашивками на рукаве — просто куртка, которая защищала от ветра и утренней прохлады. Он сунул ноги в берцы. Те самые, которые когда-то привезла Лиза — тяжёлые, надёжные, с толстой подошвой, которая не скользила на мокрой траве и не промокала в самую сильную грязь. Берцы, которые он надевал каждое утро, когда выходил из медпункта, и снимал каждый вечер, когда возвращался. Они уже приняли форму его ноги, стали удобными, почти незаметными. Вышел из медпункта. Солнце ударило в лицо, заставив зажмуриться. Воздух был свежим, прозрачным, с запахом леса и нагретой за день земли. Руслан постоял на крыльце несколько секунд, привыкая к свету, к теплу, к этому ощущению свободы, которое он почти забыл. На всякий случай прихватил с собой пистолет. Пистолет был тяжёлым, холодным, чужим — даже после всех тренировок с Даней он не стал родным. Руслан носил его по привычке, потому что Даня научил: без оружия в лес ни ногой. Потому что лес был опасен. Потому что в лесу были заражённые. Он проверил затвор — движение, отточенное до автоматизма. Пальцы скользнули по металлу, привычно нащупали нужные рычаги, проверили, есть ли патрон в патроннике. Всё было в порядке. Пистолет заряжен, предохранитель на месте. Руслан сунул его за пояс, одёрнул куртку, чтобы не было видно. Не хотел привлекать внимания. Не хотел, чтобы кто-то спрашивал, куда он идёт, зачем, надолго ли. Не хотел объяснять, что ему просто нужно побыть одному. Что эти стены стали слишком тесными. Он направился к воротам. Шаги его были медленными, неуверенными. Он давно не выходил за территорию — с того самого дня, как нашёл Володю у ворот. С того дня, как нёс его на себе в медпункт, чувствуя, как кровь пропитывает его одежду, как жизнь уходит из этого тела с каждым шагом. Руслан отогнал воспоминания. Не сейчас. Не сегодня. Сегодня — солнце, сегодня — озеро, сегодня — просто прогулка. Он имеет право хотя бы на это. Лида на вышке заметил его, когда Руслан подошёл к воротам. — Руслан? — окликнул он сверху. — Ты куда? Руслан поднял голову. Лида смотрел на него сверху вниз, прищурившись от солнца, которое било прямо в глаза. В руках его был автомат — он даже не опустил его, когда окликнул Руслана. Привычка. Или напряжение, которое не отпускало уже вторую неделю. — На озеро схожу, — крикнул Руслан в ответ. — Проветрюсь. Да и территорию изучить надо. Лида кивнул, но в глазах его мелькнуло беспокойство. То самое, которое не отпускало его с того дня, как они узнали о Володе. То самое, которое заставляло его вглядываться в горизонт, ждать, надеяться, бояться. — Осторожнее там, — сказал Лида. Голос его был твёрдым, но Руслан слышал в нём то, что Лида старался скрыть. — Далеко не уходи. И до темноты вернись. — Вернусь, — пообещал Руслан.

***

Лес встретил его тишиной и прохладой. Эта тишина была не той, к которой он привык в лагере. Там, за высоким забором, тишина была напряжённой, настороженной — она слушала, ждала, прислушивалась к каждому шороху за пределами. Здесь тишина была другой. Глубокой, спокойной, наполненной. В ней слышалось всё: как ветер перебирает сосновые иглы, как где-то далеко стучит дятел, как под ногами шуршит опавшая хвоя. Эта тишина не давила — она обволакивала, принимала, становилась частью тебя. Прохлада исходила от земли, от мшистых стволов, от тени, которую отбрасывали высокие кроны. Солнце ещё не успело прогреть лесные глубины, и воздух здесь был плотным, влажным, пахнущим прелой листвой и грибами. Каждый вдох наполнял лёгкие этой лесной свежестью, и Руслану казалось, что он впервые за долгое время дышит по-настоящему. Руслан шёл по тропинке, которую ему описала Лиза. Тропинка была едва заметной — узкая, петляющая, местами заросшая папоротником. Лиза сказала, что они с Дисой протоптали её за лето, когда ходили на озеро купаться. Теперь она вела его вперёд, в самую глубину леса, где сосны становились выше, а тишина — плотнее. Он дышал полной грудью. Воздух здесь был совсем другим — не таким, как в лагере. Там воздух пропитан дымом, запахом машинного масла, табаком и той особенной, человеческой суетой, которая неизбежна там, где живут люди. Здесь же пахло хвоей — густой, смолистой, чуть горьковатой. Пахло прелой листвой, которая годами накапливалась под ногами, перегнивая и отдавая земле своё тепло. Пахло грибами — тем особенным, земляным ароматом, который бывает только в настоящем, старом лесу. И ещё чем-то неуловимым — может быть, самой жизнью этого леса, его дыханием, его душой. Руслан вдыхал этот запах, и ему казалось, что вместе с ним в лёгкие проникает что-то забытое, давно утраченное. Что-то, что было в нём раньше, до всего этого. До лагеря, до войны, до того, как его жизнь разделилась на «до» и «после». Он шёл и думал. Мысли приходили сами, не спрашивая разрешения. Они тянулись за ним, как тени, как те самые ветки, которые хлестали по лицу, если обернуться. Он думал о Дане. Даня сейчас где-то там, за этими деревьями. Может быть, совсем рядом, а может, за несколько километров. Он выслеживает заражённых, делает то, что умеет лучше всего. Руслан представил его: сосредоточенного, с автоматом наготове, с тем самым холодным, расчётливым взглядом, который появлялся у него, когда он был в деле. Сердце сжалось от знакомой боли. Скоро этого взгляда не будет рядом. Скоро Даня будет где-то далеко, а Руслан останется здесь, и единственное, что у него останется, — это память. Он думал о Владе. Влад почти не выходит из своей комнаты. Только курит и смотрит в одну точку. Руслан заходил к нему несколько раз — приносил успокоительное, чай, просто чтобы проверить, жив ли. Влад сидел на кровати, сгорбившись, и смотрел в стену. Глаза его были пустыми, красными, с глубокими тенями под ними. Он отвечал односложно, механически, будто говорил не с живым человеком, а с призраком. Руслан знал это состояние. Он сам был в нём когда-то. Это состояние, когда внутри нет ничего, кроме пустоты, и кажется, что так будет вечно. Он думал о Володе. Володя ушёл в этот лес. Может быть, он прошёл по той же тропинке, по которой сейчас идёт Руслан. Может, останавливался здесь, прислонялся к этим же соснам, смотрел на это же небо. А теперь его нет. Или есть, но уже не тот Володя, которого они знали. Тот, кто умел разрядить обстановку одной улыбкой. Тот, кто был для всех младшим братом. Тот, кого все любили. Возможно, он уже превратился в то, что они называют «заражённым». Руслан не мог думать об этом спокойно. Каждый раз, когда эта мысль возникала в голове, он чувствовал, как что-то обрывается внутри, как боль сжимает горло, не давая дышать. Он думал о себе. О том, что будет через несколько дней. Когда все уедут. Когда Даня сядет в машину, дверь захлопнется, и колёса унесут его прочь, в неизвестность. Когда Лиза с Дисой в последний раз загрузят багажник припасами. Когда Бугор и Лида проверят оружие, и Юг наденет новую форму, которую ему выдадут для переезда. Когда Влад в последний раз обведёт взглядом лагерь, который стал для всех домом. И тогда он останется здесь один. В этих четырёх стенах, среди этих бумаг и трав, среди этих воспоминаний, которые будут преследовать его каждую минуту. Мысли были тяжёлыми, липкими, как смола. Они цеплялись за сознание, обволакивали его, не отпускали. Они заставляли сердце биться чаще, а дыхание — сбиваться. Руслан чувствовал, как где-то под рёбрами разрастается знакомая пустота, та самая, которая поселилась в нём ещё в городе, когда соседи пришли с ножами. Он думал, что избавился от неё. Думал, что нашёл дом, нашёл семью, нашёл любовь. Но она вернулась. Она всегда возвращалась. Он пытался отогнать эти мысли. Смотрел по сторонам, замечая красоту вокруг. Вот ствол сосны, изрезанный корой, с каплями смолы, застывшими янтарём. Вот папоротник, раскинувший свои резные листья, зелёные, сочные, живые. Вот муравей, деловито снующий по коре, несущий свою ношу, не знающий о том, что мир вокруг рушится. Но мысли возвращались. Они были сильнее красоты. Сильнее леса. Сильнее его самого. Тропинка вывела его к озеру. И Руслан замер. Он не ожидал увидеть это. Лиза говорила, что там красиво, но слова не могли передать того, что он увидел сейчас. Озеро было небольшим — может быть, метров сто в ширину, — но удивительно чистым и прозрачным. Вода в нём отливала тёмной синью — глубокой, загадочной, почти чёрной у берега и светлеющей к центру, где сквозь толщу воды проглядывало песчаное дно. Вокруг росли высокие сосны. Они стояли плотной стеной, как стражи, охраняющие этот покой. Их ветви склонялись над водой, касаясь её кончиками игл, создавая причудливую игру теней. Солнце пробивалось сквозь кроны, и на поверхности воды плясали золотистые блики — они двигались, переливались, исчезали и появлялись снова, будто кто-то невидимый играл с солнечным светом. Тишина здесь была особенной. Не давящей, не пугающей — умиротворяющей. В ней не было той напряжённой настороженности, которая царила в лагере. Не было того фонового шума, который всегда присутствует там, где живут люди. Здесь была тишина первозданная, древняя. Тишина, которая помнит времена, когда человека ещё не было на этой земле. Тишина, которая не требует ничего, не ждёт ничего, просто есть. Казалось, сам воздух здесь был напоён покоем. Он был прохладным, чистым, прозрачным. В нём не было ни дыма, ни запаха пороха, ни той горькой, въедливой тоски, которая пропитала всё в лагере. Только хвоя, только вода, только тишина. Руслан подошёл к самой воде. Под ногами захрустел мелкий песок — светлый, почти белый, перемешанный с сосновыми иглами. Вода плескалась у самого края, набегая маленькими волнами, и отступала, оставляя тёмные влажные следы. Он сел на ближайший валун. Валун был большим и плоским, на нём можно было лежать, смотреть в небо, слушать воду. Он смотрел. Просто смотрел. На воду. Она была тёмной, глубокой, загадочной. В ней отражались облака, проплывающие по небу, и сосны, склонившиеся над берегом. Иногда на поверхность выпрыгивала рыба, оставляя после себя расходящиеся круги, и тогда отражения расплывались, дробились на тысячи осколков, чтобы через секунду снова собраться воедино. На небо. Оно было высоким, бескрайним, таким голубым, что казалось, будто его нарисовали красками, каких не бывает в природе. Облака плыли медленно, лениво, меняя свои очертания. Вот одно было похоже на корабль, вот другое — на лицо, вот третье распалось на несколько маленьких, пушистых комочков. На отражение сосен в озёрной глади. Они стояли неподвижно, как на страже, и их отражения были такими же неподвижными, такими же строгими. Только ветер иногда пробегал по воде, и тогда сосны начинали плясать, изгибаться, ломаться, чтобы через секунду снова выпрямиться и замереть. И впервые за долгое время в груди шевельнулось что-то похожее на покой. Руслан закрыл глаза. Солнце светило сквозь веки. Ветер гладил лицо, играл с волосами, приносил запах воды и хвои. Вода плескалась у самых ног, тихо, успокаивающе, как колыбельная, которую поёт мать. Он подставил лицо солнцу. Тепло разливалось по коже, проникало в самые глубокие слои, согревало там, где поселился холод. Руслан чувствовал, как расслабляются мышцы, как отпускает напряжение, как уходит та постоянная, выматывающая боль, которая жила в нём последние дни. И просто дышал. Глубоко. Ровно. Спокойно. Он старался ни о чем не думать. Отгонял мысли о Дане, о Владе, о Володе, о скорой разлуке. Отгонял страх, отчаяние, боль. Просто дышал. Просто чувствовал, как воздух входит в лёгкие, наполняет их, выходит обратно. Просто был. Здесь. Сейчас. В этом лесу. На этом озере. В этом мгновении, которое принадлежало только ему. И в этом простом, естественном действии — дышать, быть, существовать — он вдруг почувствовал, что ещё не всё потеряно. Что есть ещё красота в этом мире. Есть тишина, есть покой, есть вода, есть небо, есть солнце. Есть то, что было до него и будет после. То, чему нет дела до человеческих страданий, но что делает эти страдания чуть более выносимыми. Но покой длился недолго. Он был обманчивым. Как затишье перед бурей, как та тишина, которая наступает в лесу, когда зверь уже выбрал жертву и замер перед прыжком. Руслан сидел на валуне, смотрел на воду, на небо, на отражения сосен в озёрной глади, и ему казалось, что он может дышать. Что он может просто быть. Что боль отпустила. Но боль не отпускала. Она просто затаилась, набралась сил, чтобы ударить снова. Ударить там, где было больнее всего. Ударить тогда, когда он был беззащитен. Сначала было только ощущение. Какое-то смутное, неясное беспокойство, которое шевельнулось где-то в глубине сознания, как змея в траве. Руслан не понял его сразу — списал на усталость, на бессонные ночи, на напряжение последних дней. Но беспокойство росло, ширилось, заполняло собой всё пространство, вытесняя покой. А потом пришёл шёпот. Едва слышный, на самой границе восприятия. Такой тихий, что сначала Руслан подумал — ему показалось. Ветер шумит в кронах. Вода плещется о камни. Просто лесные звуки, к которым он привык за месяцы жизни в лагере. Но шёпот повторился. Тише, но отчётливее. Будто кто-то стоял рядом и говорил прямо в ухо, но так тихо, что слова не разобрать. Только интонацию — вкрадчивую, ласковую, опасную. Руслан открыл глаза, огляделся. Вокруг никого. Только лес, только озеро, только он один. Вода плескалась у его ног, небо отражалось в её тёмной глубине, ветер шевелил верхушки сосен. Всё было как прежде. — Ты никому не нужен… Голос прозвучал отчётливо, ясно, громко. Руслан вздрогнул всем телом, будто его ударили. Он вскочил с валуна, оглядываясь по сторонам, ища того, кто это сказал. Но вокруг по-прежнему никого не было. Только деревья, только вода, только тишина, которая стала вдруг какой-то другой — не умиротворяющей, а пугающей. Руслан замер, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, по спине побежали мурашки. Он знал этот голос. Он надеялся, что избавился от него навсегда. Он думал, что этот голос остался там, в прошлой жизни. Но голос вернулся. Он был здесь. В этом лесу. В этой тишине. Внутри него. — Посмотри на себя, — продолжал голос. Он звучал откуда-то изнутри, из самой глубины сознания, но казался чужим, враждебным. Будто кто-то чужой забрался в его голову и говорил его голосом, но с чужой интонацией, с чужой злобой. — Кому ты нужен такой? — голос усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любых слов. — Больной и сломанный. Ты посмотри на себя в зеркало — если вообще можешь смотреть на своё отражение. Кожа бледная, глаза красные, лицо перекошено этими твоими тиками. От тебя разит так, что даже заражённые шарахаются. Кому такое нужно? Руслан зажал уши ладонями, пытаясь заглушить этот голос, но он звучал внутри. От него нельзя было спрятаться, нельзя убежать, нельзя закрыться. Он был везде. В каждом вдохе, в каждом ударе сердца, в каждой мысли. — Замолчи, — прошептал Руслан. — Пожалуйста, замолчи. Голос не замолкал. Наоборот — он становился громче, настойчивее, увереннее. — Даня уедет, — сказал он, и в этих словах не было сомнения. Только жестокое, неумолимое знание. — Через несколько дней. Сядет в машину и уедет. И забудет тебя. У него там будут другие. Здоровые, нормальные. Красивые. Те, кого не нужно жалеть, кого не нужно тащить, кого не нужно бояться обнять из-за запаха. — Неправда, — Руслан замотал головой, сильнее, чем нужно, сильнее, чем мог контролировать. Голова дернулась в коротком, нервном тике — том самом, который он ненавидел больше всего на свете. — Он любит меня. Он вернётся. — Любит? — голос усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что Руслан физически почувствовал, как оно проникает под кожу, разъедает изнутри. — С чего ты взял? С того, как он смотрит на тебя? Он просто жалеет тебя. Все они тебя жалели. — Нет... — Подобрали, как бездомного щенка, — продолжал голос, и каждое слово падало в сознание, как капля кислоты. — Пригрели, обогрели, дали кусок хлеба. А теперь бросают. Потому что ты — обуза. Ты всегда был обузой. Для матери, для учителей, для соседей, для этих... для всех. Руслан чувствовал, как сжимается сердце. Не просто болит — именно сжимается, будто кто-то взял его в кулак и сдавливает, сдавливает, сдавливает, не давая биться. Дыхание перехватывало, в груди разгорался холодный, ледяной огонь, который вымораживал всё внутри. — Посмотри правде в глаза, — голос стал вкрадчивым, почти ласковым. В нём появились те самые нотки, которые делали его особенно опасным. — Ты никому не нужен. Никогда не был нужен. Матери было стыдно за тебя — она отводила глаза, когда кто-то спрашивал о сыне. Одноклассники смеялись — помнишь, как они передразнивали твои тики? Как дразнили «дерганым»? Как боялись подойти, потому что тебя трясло постоянно? Руслан помнил. Он помнил всё. Эти воспоминания жили в нём, зарытые глубоко, в самых тёмных уголках памяти, но они были живы. Они никогда не умирали. Они только ждали своего часа. — Соседи хотели убить, — продолжал голос. — Они пришли с ножами, помнишь? «Убьём эту заразу», — говорили они. «Освободим дом от смерти». И ты бежал. Как крыса, как бездомный пёс, как та самая обуза, от которой все хотят избавиться. — Замолчи! — крикнул Руслан, но крик его прозвучал слабо, жалко, почти беззвучно. — А эти... они просто использовали тебя, — голос не слушал. Он был сильнее. — Как врача. Как бесплатную рабочую силу. Штопай нас, Руслан, лечи нас, Руслан, ты же врач, Руслан. А когда пришёл приказ — сразу забыли. «Ты не можешь ехать, Руслан, ты больной, Руслан, ты обуза, Руслан». Никто не спросил, хочешь ли ты. Никто не предложил остаться. Просто бросили. Как всегда. Руслан чувствовал, как каждое слово врезается в него, как лезвие ножа. Вскрывает старые раны, которые, казалось, уже зажили. Раны, которые он так старательно прятал за улыбками, за работой, за тем, что старался быть полезным, нужным, важным. — А теперь они уедут, — голос стал тише, почти ласковым. В нём появились те самые вкрадчивые, манящие нотки, которые обещали избавление. — И ты останешься один. Совсем один. В этом лесу, в этом лагере, с этими стенами, которые будут напоминать тебе о том, что ты потерял. О Владе. О Володе. О Дане. — Прекрати, — прошептал Руслан. Голос его дрожал, срывался. — Пожалуйста, прекрати. — Зачем тебе жить? — спросил голос. Вопрос повис в воздухе, как гильотина. В нём не было жестокости — в нём было что-то похуже. Спокойное, рассудительное, почти доброе любопытство. Будто голос действительно хотел понять. Будто он искренне не видел смысла в том, чтобы продолжать. — Подумай, — продолжал голос. — Зачем тебе просыпаться каждое утро? Чтобы смотреть на пустую раскладушку? Чтобы чувствовать запах Дани на подушке, который будет выветриваться день за днём, пока не исчезнет совсем? Чтобы выходить на крыльцо и видеть пустой двор, где никто не смеётся, никто не спорит, никто не зовёт тебя ужинать? Руслан открыл глаза. Он не заметил, когда закрыл их. Не заметил, как опустился обратно на валун. Не заметил, как сжался в комок, обхватив себя руками, будто пытался защититься от этих слов, от этого голоса, от этой правды. Он посмотрел на озеро. Вода была тёмной, глубокой, загадочной. Она лежала перед ним, ровная, спокойная, как зеркало. В ней отражалось всё окружение. В ней отражался он сам — маленький, жалкий мальчик, который не мог справиться с тем, что было у него внутри. Вода манила. Она обещала покой. Настоящий, вечный покой, который не нарушат ни боль, ни страх, ни ожидание. Покой, который не нужно заслуживать. Покой, который не отнимут. Покой, который останется с ним навсегда. — Посмотри, как там красиво, — шептал голос. В его словах появилась та самая ласковая, убаюкивающая интонация. Интонация, которая говорила: «Не бойся. Там хорошо. Там не больно. Там не страшно. Просто закрой глаза и шагни». — Тихо, спокойно, — продолжал голос. — Ни боли, ни страха, ни одиночества. Ни этой вечной, выматывающей боли, которая не даёт спать по ночам. Ни страха, который сжимает сердце каждый раз, когда Даня уходит на вылазку. Ни одиночества, которое будет ждать тебя здесь, когда они уедут. Руслан смотрел на воду, и ему казалось, что она смотрит на него в ответ. Смотрит и ждёт. Ждёт, когда он решится. Ждёт, когда он шагнёт в её прохладные, тёмные глубины. Ждёт, когда позволит ей унести его прочь от этой боли, от этого страха, от этого ожидания, которое никогда не кончится. — Просто... вода, — шептал голос. — Просто... темнота. — Пауза. — Просто... конец. Руслан встал с валуна. Движение было медленным, почти неосознанным. Он не думал о том, что делает. Не анализировал. Не сопротивлялся. Тело двигалось само, подчиняясь чужой воле, чужому голосу, чужому желанию. Ноги сами понесли его к воде. Он шёл мимо валуна, на котором только что сидел. Мимо старой коряги, выброшенной на берег. Мимо следа, который оставил кто-то до него. Вода коснулась его берцев. Холодная. Обжигающая даже сквозь резину. Такой холодной вода не может быть в этот час, в эту погоду — но Руслан не чувствовал этого. Не чувствовал ничего, кроме этого голоса, который вёл его, тянул за собой, обещая избавление. — Иди, — нашёптывал голос. — Иди. Там хорошо. Там нет страданий. Там нет потерь. Там нет этой вечной боли, которая живёт в тебе с самого детства. Руслан вошёл в озеро по щиколотку. Вода сомкнулась вокруг ног, холодная, вязкая, как жидкое стекло. Она просачивалась сквозь ткань штанов, обжигала кожу, заставляла мышцы сводить судорогой. Сначала он подумал, что это поможет — боль от холода перекроет ту, что жила внутри. — Больно, — прошептал Руслан одними губами. — Но это пройдёт. Всё проходит. Он не остановился. — Правильно, — шепнул голос, возвращаясь, становясь увереннее. — Боль — это временно. А потом — тишина. Настоящая тишина, которую никто не нарушит. Никогда. По колено. Вода стала глубже, поднялась до середины бедра. Каждый шаг давался тяжелее, вода сопротивлялась, не пускала, тянула назад. Она обжигала холодом так, что, казалось, кожа вот-вот треснет. Ноги немели, теряли чувствительность, превращались в чужие, тяжёлые брёвна, которые еле двигались в этой вязкой, ледяной толще. — Чувствуешь? — спросил голос. — Это вода забирает твою боль. Каждое движение, каждый шаг — она забирает то, что мучило тебя годами. Холод убьёт всё. И страх, и память, и эту вечную, выматывающую надежду, которая всё равно ни к чему не приведёт. Он не останавливался. Ноги продолжали идти. Они не слушались разума — они подчинялись чему-то другому, что было сильнее, что жило в самой глубине существа и требовало только одного: идти. Вперёд. В темноту. В покой. — Скоро всё закончится, — шептал голос, и в нём слышалось облегчение. — Скоро не нужно будет ждать. Не нужно будет надеяться. Не нужно будет считать дни до отъезда, а потом — до возвращения, которого, может быть, никогда не будет. По пояс. Вода коснулась пояса, пропитала одежду насквозь. Рубашка прилипла к телу, куртка намокла, отяжелела, тянула вниз. Каждое движение стало усилием — вода давила со всех сторон, сжимала грудную клетку, не давала дышать полной грудью. Холод стал невыносимым — он пробирал до костей, до самого нутра, вымораживал всё, что ещё могло чувствовать. — Скоро ты не будешь чувствовать ничего, — пообещал голос. — Ни холода. Ни боли. Ни страха. Ни этой пустоты, которая живёт в тебе с самого детства. Вода заберёт всё. Она очистит тебя. Она даст тебе то, что никто не смог дать — покой. Настоящий. Вечный. Который не отнимут. Он чувствовал только этот голос. Он слышал только его. Он видел только воду перед собой — тёмную, глубокую, манящую. В ней отражалось небо, отражались сосны, отражалась его собственная тень, которая ждала его там, в глубине. — Ещё немного, — шептал голос, и в нём звучало торжество. — Ещё чуть-чуть. Ты почти пришёл. Руслан шёл дальше. Вода поднималась всё выше — к груди, к плечам. Она давила на рёбра, сжимала сердце, заставляла его биться чаще, отчаяннее, будто оно понимало, что происходит, и пыталось сопротивляться. Но он не слушал сердце. Он слушал только голос. — Здесь, в глубине, нет одиночества, — шептал голос, и слова его были мягкими, ласковыми, убаюкивающими. — Здесь ты растворишься. Станешь частью воды, частью тишины, частью этого покоя. Не нужно будет доказывать, что ты чего-то стоишь. Не нужно будет быть полезным, нужным, важным. Просто — быть. Или не быть. Какая разница? Руслан чувствовал только этот голос, который вёл его, тянул за собой, обещал избавление. Он чувствовал, как вода принимает его, как она смывает с него всё — грязь, усталость, боль. Как она становится частью его, а он — частью её. «Ты всегда хотел быть незаметным, — напомнил голос. — Не выделяться. Не привлекать внимания. Чтобы тебя не видели, не слышали, не трогали. Помнишь, как в школе? Ты сжимался в клубок, когда учитель вызывал к доске. Закрывался, когда кто-то подходил слишком близко. Боялся, что увидят, что ты не такой, как все. А здесь, в воде, тебя никто не увидит. Ты станешь невидимым. Разве это не то, чего ты всегда хотел? Вода дошла до подбородка. Она была такой холодной, что губы посинели, зубы выбивали дробь, но Руслан не чувствовал этого. Он смотрел на противоположный берег, но видел только воду, только темноту, только то, что ждало его в глубине. — Сделай это, — приказал голос, и в нём не осталось сомнения. — Сделай это, и всё закончится. Не нужно будет прощаться. Не нужно будет ждать, надеяться, бояться. Просто — шаг. Один шаг. И ты свободен. Он закрыл глаза. Вода касалась его губ. Он чувствовал её вкус — горький, мутный, чужой. Она была готова принять его. Она ждала. — Последний шаг, — прошептал голос. — Самый лёгкий. Ты устал, Руслан. Ты устал бороться. Ты устал ждать. Ты устал надеяться на то, что никогда не сбудется. Отдохни. Просто — отдохни. Ты заслужил это. Руслан шагнул.

***

Володя брёл по лесу, сам не зная куда. Он шёл уже который день. Ноги несли его сами. Они переставлялись механически, автоматически, без участия сознания — вперёд, вперёд, вперёд, через коряги, через кусты, через поваленные стволы. Володя не выбирал дорогу. Дорога выбирала его. Она вела его туда, где можно было спрятаться от мира, от людей, от себя. Он не помнил, сколько прошёл с той ночи, когда ушёл из лагеря. Та ночь стояла перед глазами, как застывшая фотография. Ворота. Лес. Влад на пороге комнаты — бледный, с красными глазами, с мокрыми дорожками на щеках. Его руки, которые так крепко обнимали в последний раз. Его голос, шепчущий: «Я люблю тебя». Его губы, целующие в последний раз. А потом — шаг в темноту. Шаг, который отделил его от всего, что он любил. Шаг, который, возможно, был последним человеческим шагом в его жизни. Рассветы были особенно тяжёлыми. Когда солнце поднималось над верхушками сосен, заливая лес золотистым светом, Володя смотрел на этот свет и думал о том, что, может быть, это последний рассвет, который он видит человеческими глазами. Что завтра, может быть, он уже не сможет смотреть на небо, не сможет чувствовать тепло, не сможет вспоминать. Закаты были ещё тяжелее. Когда солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона, Володя думал о Владе. О том, как они вместе смотрели на закаты — сидя на крыше главного здания, обнявшись, молча. Как Влад держал его за руку, и как тепло разливалось по телу от этого прикосновения. Вспоминал Влада. Он вспоминал его постоянно. Это было единственное, что ещё держало его здесь, в этом мире, на этой грани между жизнью и смертью, между человеком и чудовищем. Воспоминания были якорём, который не давал сорваться в ту самую бездну, куда его так настойчиво тянуло. Его лицо. Володя закрывал глаза и видел его так ясно, будто Влад стоял прямо перед ним. Строгое, сосредоточенное. И такое желанное, такое родное, что хотелось протянуть руку и коснуться. Его голос. Низкий, хрипловатый, с той особенной интонацией, которая появлялась только когда он говорил с Вовой. «Володя, ты где?», «Володя, иди есть», «Володя, я люблю тебя». Вова слышал этот голос постоянно — в шуме ветра, в шелесте листвы, в тишине, которая наступала перед рассветом. Его руки. Большие, сильные, с длинными пальцами, которые умели быть такими нежными. Володя помнил каждое прикосновение — как эти руки гладили его по спине, когда ему было плохо. Как сжимали его плечи, когда он злился. Как обнимали, когда он плакал. Как он смотрел на него в последний раз, когда Володя уходил. Этот взгляд Володя запомнил навсегда. В нём было столько боли, столько отчаяния, столько любви, что, казалось, сама Вселенная сжалась в этих глазах, превратившись в две бесконечно глубокие, бесконечно страдающие бездны. Как слёзы текли по его щекам. Володя никогда не видел Влада плачущим. Никогда. Даже в самые страшные моменты, даже когда гибли люди, даже когда рушился мир — Влад держался. Он был скалой, опорой, тем, на кого можно положиться. А в ту ночь он плакал. Плакал так, как плачут дети, которым больно, плакал так, как плачут люди, которые теряют самое дорогое. Как он целовал его в последний раз. Тот поцелуй был не похож на те, которыми они обменивались раньше. В нём не было страсти, не было желания, не было ничего, кроме прощания. Володя чувствовал на своих губах вкус слёз Влада — солёных, горьких, бесконечных. И запомнил этот вкус навсегда. Заражение распространялось быстро. Слишком быстро. Володя чувствовал это каждой клеткой своего тела. Оно менялось — медленно, но неотвратимо, как река, которая подтачивает берег, как время, которое стирает камни. Кожа приобретала сероватый оттенок — не тот здоровый, загорелый оттенок, который был раньше, а мертвенный, землистый, какой бывает у тех, кто уже давно не живёт. Местами она начала отслаиваться — сначала на руках, потом на шее, потом на лице. Володя смотрел на эти кусочки мёртвой кожи, которые оставались на пальцах, когда он проводил по лицу, и не чувствовал ничего. Ни боли, ни страха, ни отвращения. Только странное, ледяное спокойствие. Ногти ломались. Они становились ломкими, жёлтыми, как у мертвеца. Володя ловил себя на том, что смотрит на свои руки и не узнаёт их. Эти руки, которые когда-то держали автомат, которые обнимали Влада, которые заваривали чай и чистили оружие, — теперь принадлежали кому-то другому. Чужому. Мёртвому. Волосы выпадали клочьями. Они оставались на стволах деревьев, к которым он прислонялся. На воротнике куртки, которую он носил, не снимая, уже несколько дней. Володя смотрел на эти русые пряди и думал о том, что скоро он станет совсем другим. Неузнаваемым. Чужим. Голова кружилась постоянно. Мир качался перед глазами, распадался на отдельные фрагменты — кусок неба, ствол дерева, пятно солнечного света на земле. Володя ловил себя на том, что теряет равновесие, падает, цепляется за ветки, чтобы удержаться. Пространство перестало быть устойчивым, реальность — надёжной. Мысли путались. Они перескакивали с одного на другое, не задерживаясь, не давая сосредоточиться. Володя ловил себя на том, что забывает, зачем пришёл, куда шёл, что хотел сделать. Воспоминания смешивались с галлюцинациями, реальность — со снами. Он не мог отличить одно от другого. Речь нарушалась — он с трудом мог произнести связное предложение. Слова застревали в горле, превращались в нечленораздельные звуки, которые он сам с трудом понимал. Володя ловил себя на том, что говорит с деревьями, с ветром, с самим собой — и не может остановиться. Голос, который выходил из его горла, был чужим, хриплым, мёртвым. Но сознание ещё теплилось. Где-то глубоко, в самой глубине существа, там, где ещё оставалось что-то человеческое, жила память. Она была слабой, как огонёк свечи на ветру, но она горела. Она не давала ему превратиться окончательно. Память о Владе. О лагере. О тех, кого он любил. Эта память была его единственным якорем в этом море тьмы, которая поднималась со всех сторон. Каждый раз, когда сознание начинало мутиться, когда темнота подступала слишком близко, Володя закрывал глаза и вспоминал. Вспоминал лицо Влада. Его голос. Его руки. Вспоминал лагерь — стены, двор, вышку. Вспоминал всех, кто был ему дорог. И это помогало. Помогало оставаться собой. Помогало не сдаться. Помогало жить. Он брёл по лесу, стараясь держаться подальше от троп. Знал, что там, в глубине, люди могут ходить. Лиза и Диса возвращаются из города. Даня уходит на зачистки. Кто-то ещё может оказаться в лесу — по делу или случайно. Володя не хотел их встретить. Боялся, что если встретит кого-то из своих, то не сможет совладать с собой. Голод уже начинал просыпаться в нём. Тот самый, страшный, первобытный голод, который не имел ничего общего с человеческим желанием поесть. Это было что-то другое — древнее, животное, всепоглощающее. Оно поднималось из самых глубин существа, требуя крови, требуя плоти, требуя жизни. Володя чувствовал, как этот голод растёт с каждым днём. Как он заглушает всё остальное — мысли, чувства, память. Как он становится сильнее его воли, его желания остаться человеком. Сегодня он вышел к озеру. Он не сразу понял, где находится. Просто шёл, продираясь сквозь кусты, перешагивая через поваленные стволы, цепляясь за ветки, чтобы не упасть. Лес вокруг был густым, тенистым, почти непроходимым. А потом вдруг впереди блеснула вода. Солнечный луч пробился сквозь кроны, упал на что-то светлое, гладкое, и это что-то отразило свет, ослепив Володю на секунду. Он зажмурился, потом открыл глаза и увидел: между стволами, в просвете между деревьями, синела вода. Озеро. Володя остановился, прислушался. Вокруг было тихо. Только птицы перекликались в кронах — высоко, далеко, в другом мире. Только ветер шевелил листву, создавая тот особенный, лесной шум, который Володя знал с детства. Володя осторожно раздвинул ветки. Руки его дрожали — не от слабости, от напряжения. Каждое движение давалось с трудом, мышцы не слушались, пальцы скользили по коре. Он раздвинул кусты шире, выглянул. И замер. На берегу озера, прямо в одежде, в воду заходил человек. Володя смотрел на этот силуэт, и что-то в нём — что-то глубокое, ещё человеческое — дрогнуло, встрепенулось, забилось. Он не сразу узнал его — слишком далеко, слишком мутно в глазах, слишком плохо он уже видел. Только расплывчатое пятно на фоне воды, только движение, только фигура, которая медленно, неотвратимо уходила в глубину. Но когда человек повернулся боком, когда солнечный луч упал на его лицо, выхватив из тени знакомые черты, Володя понял. Руслан. Это был Руслан. Он заходил в воду медленно, как во сне. Это было самое страшное в этой картине — не стремительность, не порывистость, не отчаяние, которое выплескивается наружу криком и слезами. А эта жуткая, неестественная медленность. Будто Руслан не выбирал смерть, а просто... плыл по течению. Будто его тело двигалось само, без участия сознания, подчиняясь какому-то древнему, неумолимому зову, который шёл из глубины озера, из глубины его собственной души. Володя смотрел, и у него перехватывало дыхание. Он стоял на берегу, вжавшись в кусты, боясь пошевелиться, боясь дышать. Смотрел, как Руслан идёт по воде — всё дальше, всё глубже. Его одежда намокла, прилипла к телу, делала движения тяжёлыми, неуклюжими. Куртка набухла водой, тянула вниз, но он не замечал этого. Не замечал ничего. Вода коснулась его рёбер, сжала грудную клетку. Он должен был чувствовать холод — вода в озере была ледяной даже в самые жаркие дни. Но он не вздрагивал, не замедлял шаг, не делал ни одного движения, которое выдавало бы, что он ещё жив. Вода дошла до подбородка. Володя видел, как она лижет его губы, как он не отворачивается, не пытается подняться на цыпочки, не делает ни одного движения, чтобы спасти себя. Он просто идёт. И глаза его закрыты. Он не видит, куда идёт. Или видит то, что Володя не может увидеть. — Нет... — прошептал Володя. Слово вырвалось из горла само, без его воли. Но это был не крик, не приказ, даже не мольба. Это был просто выдох — тихий, почти беззвучный, больше похожий на хрип. Потому что голос не слушался. Он застревал в горле, превращался в кашель, в сип, в тот страшный, утробный звук, который издавали заражённые, когда пытались говорить. Володя чувствовал, как горло сжимается, как связки отказываются работать. Заражение делало своё дело, отнимая последнее, что ещё связывало его с человеческим миром — голос. Способность звать на помощь. Способность сказать: «Остановись!» Способность крикнуть имя. Он хотел крикнуть. Хотел броситься к нему, схватить за руку, вытащить на берег. Хотел сделать хоть что-то, чтобы остановить это безумие. Но ноги не слушались. Они были как чужие, тяжёлые, налитые свинцом. Они приросли к земле, вросли в неё корнями, не давая сдвинуться с места. Володя рванулся — и упал. Колени ударились о землю, руки вцепились в траву, в мох, в корни. Он попытался встать — и снова упал. Тело не слушалось. Мышцы отказывались подчиняться. Каждое движение давалось с нечеловеческим трудом, будто он пытался двигаться сквозь бетонную стену. Руслан сделал последний шаг. Володя видел это. Видел, как его фигура, уже почти скрывшаяся в тёмной воде, качнулась вперёд. Как вода сомкнулась над его головой. Как исчезли последние пряди волос, последний кусочек куртки, последнее свидетельство того, что здесь, на этом берегу, только что был живой человек. На поверхности остались только круги. Они расходились медленно, лениво, как бывает, когда в воду бросают камень. Шире, шире, шире — и вот уже первый круг коснулся берега, растворился в прибрежной гальке. Второй — за ним. Третий — за вторым. А потом стало тихо. Абсолютно, неестественно тихо. Даже птицы замолкли. Даже ветер замер. Казалось, сам лес затаил дыхание, глядя на эту гладкую, спокойную воду, которая только что поглотила человека. Володя замер на секунду. Стоял на коленях, глядя на эти круги, которые становились всё меньше, всё незаметнее, и не мог поверить. Не мог поверить, что Руслан — Руслан, который так боролся за жизнь, который столько вынес, — решил уйти. Не мог поверить, что он не успел. Что он стоял здесь, в трёх метрах, и ничего не сделал. Что он позволил этому случиться. А потом что-то внутри него взорвалось. Это была не мысль — это был инстинкт. Древний, первобытный, животный инстинкт, который был сильнее заражения, сильнее слабости, сильнее смерти. Он рванул с места, не чувствуя боли, не чувствуя, как ветки хлещут по лицу, как кровь заливает глаза, как ноги подкашиваются, падают, встают, снова бегут. Он бежал. Ветки хлестали по лицу. Володя чувствовал, как они рвут тонкую кожу, как по щекам течёт что-то тёплое и липкое. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только одно: страх. Страх, что не успеет. Страх, что Руслан уже... Он не дал себе договорить. Не мог. Ноги заплетались, подкашивались, он падал — и снова вставал. Руки хватались за стволы, за ветки, за всё, что могло помочь удержаться на ногах. Воздух рвал лёгкие, дыхание сбивалось, превращалось в тот самый хрип, который уже стал его постоянным спутником. Но он бежал. Бежал так, как не бегал никогда в жизни. Бежал так, будто от этого зависела его собственная жизнь. Поляна возникла перед ним внезапно. Он вылетел из кустов, не разбирая дороги, споткнулся о корень, упал на колени — и замер. На поляне стоял Даня.

***

Даня зачищал сектор. Он шёл по лесу уже несколько часов — с самого раннего утра, когда солнце только начинало золотить верхушки сосен, и до этого момента, когда оно уже поднялось высоко и заливало лес ярким, почти ослепляющим светом. Методично, как делал это сотни раз, он прочёсывал территорию квадрат за квадратом, вглядываясь в каждую тень, вслушиваясь в каждый шорох. Автомат висел на ремне, но рука его касалась — наготове, в любой момент готовый взлететь, прижаться к плечу, выпустить смертоносную очередь. Даня привык к этому весу, к этому холоду металла, к тому, что оружие стало продолжением его тела. Заражённых сегодня попадалось немного. Лес был тих, спокоен, почти мирный. Но Даня знал: тишина обманчива. Заражённые могут быть где угодно — за каждым деревом, в каждом кусте, в каждой ложбинке. Нужно быть внимательным. Нужно быть готовым. Даня шёл, держа автомат наготове, прислушиваясь к каждому шороху. В лесу было много звуков — он знал их все. Вот ветка скрипнула под ногой — это он сам. Вот где-то пробежала белка — цокот когтей по коре, шорох хвои. Вот дятел возобновил свою работу — монотонно, усыпляюще. Вот ветер прошелестел в кронах — низко, протяжно, как вздох. Но среди этих привычных, успокаивающих звуков вдруг появился другой. Топот. Даня замер. Тело среагировало быстрее разума — он прижался спиной к стволу старой сосны, вскинул автомат, замер. Сердце забилось чаще, но дыхание оставалось ровным. Он готовился к бою. Топот приближался. Быстрый, тяжёлый, неуклюжий. Тот, кто бежал, не скрывался, не крался, не прятался. Он просто бежал — со всех ног, не разбирая дороги. Это мог быть заражённый — они иногда так бегали, почуяв добычу. Но обычно они бегали иначе — более плавно, что ли. Этот же бежал по-человечески. Спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежа. И тут ветер донёс запах. Запах заражённого. Даня сжал автомат крепче. Пальцы побелели на спусковом крючке. Он готовился к бою. Готовился к тому, что сейчас из кустов выскочит тварь, и он должен будет выстрелить. Выстрелить, не думая. Выстрелить, не сомневаясь. Выстрелить, чтобы выжить. Кусты раздвинулись, и на поляну выбежал... Володя. Даня замер. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Перед ним стоял Каша. Их Каша, их Володя, которого они считали мёртвым. Который ушёл в лес, чтобы не превратиться. Которого они оплакали. Которого похоронили в своих сердцах. Он был здесь. Живой. Хотя... Даня присмотрелся, и сердце его сжалось. Володя был жив, но уже не совсем. Кожа его приобрела тот самый мертвенно-бледный оттенок, который Даня видел у сотен заражённых — серый, землистый, безжизненный. Местами она отслаивалась — на руках, на шее, на щеках. Глаза были мутными, как у всех заражённых, но в них ещё теплился разум. Даня видел это. Володя смотрел на него осмысленно, с мольбой, с отчаянием. Он узнавал его. Он понимал, кто перед ним. Он пытался что-то сказать. Но запах... Запах от него шёл такой, что у Дани перехватило дыхание. Запах смерти. Запах разложения. Запах заражения. Он перебивал всё — запах хвои, запах мха, запах утренней свежести. Он заполнял лёгкие, оседал на языке горьким, тошнотворным привкусом. — Стой! — крикнул Даня, вскидывая автомат. Голос его прозвучал резко, жёстко, командирски. Палец лёг на спусковой крючок. Дуло смотрело прямо в грудь Володе. — Не подходи! Володя замер на месте. Он стоял, тяжело дыша, опираясь руками о колени, чтобы не упасть. Всё его тело дрожало — от слабости, от напряжения, от того, что он только что пробежал чёрт знает сколько, чтобы найти помощь. Лицо его было мокрым от пота. Глаза — расширенными, безумными, но в них всё ещё был разум. Он смотрел на Даню, и в этом взгляде было столько всего, что у Дани на секунду перехватило дыхание. — Д-д... Даня... — прохрипел Володя. Голос его был чужим — низким, хриплым, почти неузнаваемым. Слова давались с трудом, будто он выталкивал их из себя, преодолевая спазмы в горле, сопротивление связок, которые уже начинали меняться, терять способность говорить по-человечески. Даня смотрел на него, и сердце его разрывалось на части. Перед ним стоял его друг. Тот, с кем они делили еду, дежурства, шутки. Тот, кто всегда был рядом, когда нужно, и никогда не лез, когда не просили. Тот, кто умел разрядить обстановку одной улыбкой, одним словом, одним смешным жестом. Тот, кто был для всех младшим братом. Тот, кого они все любили. И сейчас он стоял с автоматом, нацеленным в грудь этому другу. И не мог опустить оружие. Потому что друг этот пах смертью. Потому что друг этот был опасен. Потому что друг этот мог в любую секунду перестать быть другом и стать тем, кого нужно убивать. — Я знаю, кто ты, Володя, — сказал Даня. Голос его дрогнул, но он справился. Он должен был говорить. Должен был объяснить. Должен был сказать то, что они оба знали, но не решались произнести вслух. — Я знаю, что ты мой друг. Что ты наш Каша. Но теперь ты... — Даня замолчал, сглатывая ком в горле. — Ты опасность. Володя замахал руками перед собой. Отчаянно, судорожно, отрицая что-то. Руки его дрожали, пальцы не слушались, движения были неуклюжими, нескоординированными — заражение уже начинало влиять на моторику. Но он продолжал махать, продолжал отрицать, продолжал пытаться донести до Дани то, что не мог сказать словами. Губы его шевелились, пытаясь произнести хоть что-то связное. Звуки выходили нечленораздельными — гортанные, хриплые, больше похожие на рык, чем на человеческую речь. Володя чувствовал это, и отчаяние искажало его лицо, делало его ещё более страшным, ещё более похожим на тех, кого они убивали каждый день. — Я... я з-з-знаю... — прохрипел он наконец. Каждый звук давался с трудом, будто он вытаскивал их из себя клещами. Голос его срывался, превращался в кашель, в сип, в тот самый страшный, утробный звук, который издают заражённые, когда пытаются говорить. — Н-но... Он снова замахал руками, указывая куда-то в сторону, откуда прибежал. Жесты были резкими, отрывистыми, почти судорожными. Лицо его исказилось отчаянием — он не мог сказать, не мог объяснить, а время уходило. Каждая секунда, каждая минута, каждый миг промедления мог стоить жизни тому, кто остался там, в холодной воде озера. — Р-р-рус... — выдавил он из себя. Слово вырвалось с трудом, преодолевая сопротивление связок, спазмы в горле, всё то, что заражение делало с его голосом. Володя чувствовал, как горло разрывается, как кровь подступает к губам, но он продолжал. Потому что должен был. Потому что Руслан ждал. — Р-р-руслан! — выкрикнул он. Даня вздрогнул. Имя Руслана прозвучало в тишине леса, как выстрел. Оно ударило по сознанию, заставило сердце пропустить удар, а потом забиться с утроенной силой. Даня опустил автомат на несколько сантиметров — не опустил совсем, но и не держал наготове. Он смотрел на Володю, и в его глазах мелькнуло то, чего не было секунду назад. Страх. Не перед Володей — за Руслана. — Что Руслан? — спросил он. Володя снова замахал руками. Жесты его стали ещё отчаяннее, ещё судорожнее. Он пытался сказать что-то важное, но слова не шли. Горло сжималось, язык не слушался, звуки превращались в кашель, в хрип, в тот самый страшный, утробный рык, который уже стал его постоянным спутником. — Р-р-рус-с-с-слан! — повторил он. В голосе его звучала такая мольба, такое отчаяние, что у Дани похолодело внутри. Он знал этот голос. Слышал его однажды — когда Володя просил его не рассказывать Владу о том, что случилось на вылазке. Когда Володя боялся, что его отстранят от дежурств. Когда Володя был живым, настоящим, человеком. Сейчас этот голос был таким же. — Оз-з-зер-ро! — выкрикнул Володя. Слово далось ему с нечеловеческим трудом. Он выплюнул его и сразу же согнулся, закашлялся, схватившись за горло. Но рука его — свободная, дрожащая, с обломанными ногтями и отслаивающейся кожей — продолжала махать в ту сторону, откуда он прибежал. Указывала направление. Глаза его горели безумным огнём. Огнём отчаяния. Огнём надежды, что его поймут. Огнём последней, отчаянной веры в то, что он ещё может что-то изменить. — Озеро? — переспросил Даня. Володя закивал. Кивал так сильно, что чуть не упал — ноги подкосились, пришлось схватиться за ствол дерева, чтобы удержаться. Но он продолжал кивать, продолжал махать рукой, продолжал смотреть на Даню с той самой мольбой, которая не оставляла сомнений. — Руслан на озере? Володя кивнул снова. В глазах его блеснули слёзы — такие же мутные, как и сами глаза, но настоящие. Живые. Человеческие. Даня не стал больше ждать. Он рванул в ту сторону, куда указывал Володя, со всех ног. Автомат бил по спине, мешал бежать, но он не чувствовал этого. Ветки хлестали по лицу, но он не замечал их. Ноги скользили на мокрой траве, спотыкались о корни, проваливались в ямы, но он не останавливался. В голове билась одна мысль: «Руслан. Озеро. Что-то случилось». Эта мысль пульсировала в висках, заглушая всё остальное. Она гнала его вперёд, не давая остановиться, не давая перевести дыхание, не давая думать ни о чём, кроме одного: успеть. Он бежал так, как не бегал никогда в жизни. Бежал, не разбирая дороги, не чувствуя боли. Бежал, потому что там, у озера, был Руслан. Бежал, потому что каждая секунда могла быть последней. Лес летел мимо, сливаясь в сплошное зелёно-коричневое пятно. Даня не видел деревьев, не видел кустов, не видел тропинки. Он видел только то, что ждало его впереди — озеро, вода, и Руслан, который, возможно, уже... Он не дал себе договорить. Только бежать. Только вперёд. Только успеть.

***

Озеро встретило его тишиной и спокойствием. Эта тишина была особенной — не той, что бывает в лесу, когда ветер затихает и птицы умолкают, а той, что бывает только у воды. Глубокой и равнодушной. Она не спрашивала, зачем он здесь. Она не утешала, не обнадёживала, не обещала ничего. Она просто была — такая же, какой была много лет назад, и такой же, какой останется, когда людей не станет. Даня выбежал на берег, тяжело дыша, оглядываясь по сторонам. Лёгкие горели от быстрого бега, сердце колотилось где-то в горле, ноги дрожали от напряжения. Он не чувствовал этого. Он чувствовал только одно: страх. Страх, что опоздал. Страх, что не успел. Страх, что Руслана уже нет. Никого. Только вода, только лес, только идеальная, звенящая тишина. Вода была спокойной, ровной, как зеркало. В ней отражались сосны, облака, небо. — Руслан! — закричал он. Крик вырвался из самой глубины, из того места, где жила душа. Он прокатился над озером, ударился о противоположный берег, вернулся эхом, искажённым, чужим, почти неузнаваемым. — Руслан! Тишина. Ни ответа, ни всплеска, ни движения. Только ветер шевелил листву, только где-то далеко стучал дятел, только вода лениво плескалась о берег. И вдруг он заметил. На поверхности воды, метрах в десяти от берега, всплывали пузырьки. Мелкие, едва заметные. Но они были. Вода затихала, возвращалась к своему зеркальному состоянию, и это было страшнее всего. Будто что-то — или кто-то — только что ушло под воду. Ушло и не вернулось. Даня не думал. Не раздумывал. Не прикидывал, глубоко ли, холодно ли, сможет ли он доплыть, хватит ли сил. Он просто рванул вперёд, не снимая одежды, не вытаскивая из карманов оружие, не сбрасывая тяжёлые берцы. Он влетел в воду, и мир взорвался холодом. Ледяная, обжигающая, нечеловеческая стужа ударила по ногам, поднялась выше, к коленям, к поясу, к груди. Казалось, сама кровь застывает в жилах, превращается в лёд, останавливается, отказываясь течь. Даня не чувствовал этого. Он плыл, гребя руками что есть силы, разрезая воду, отбрасывая её назад, продвигаясь вперёд, туда, где только что были знаки. Даня нырнул. Вода сомкнулась над его головой, и мир исчез. Исчез звук, исчез свет, исчезло время. Осталась только темнота — густая, плотная, давящая на глаза, на уши, на лёгкие, которые уже начинали гореть от нехватки воздуха. Он открыл глаза под водой. Вокруг была муть — взвесь песка, тины, мелких водорослей, которые поднялись со дна, когда он нырнул. Сквозь эту муть ничего не было видно — только тени, только силуэты, только смутные очертания камней и коряг на дне. Даня шарил руками вслепую. Отчаянно, судорожно, не думая о том, что воздуха осталось на несколько секунд, не думая о том, что если он не найдёт Руслана сейчас, то не сможет вынырнуть, захлебнётся, утонет. Он шарил вокруг себя, пытаясь нащупать хоть что-то — тело, руку, волосы, край одежды. Ничего. Воздух кончился. Лёгкие горели, требуя кислорода, в глазах темнело, сознание начинало мутиться. Даня рванул вверх, вынырнул, глотнул воздуха — глубоко, жадно, до кашля, до хрипа, до боли в груди. — Руслан! — крикнул он, не в силах сдерживаться. Тишина. Он нырнул снова. Теперь он плыл глубже, туда, где вода была холоднее, темнее, плотнее. Руки его работали как вёсла, разгребая воду, продвигая его вперёд, в самую глубину, туда, куда не проникал солнечный свет. И нащупал. Пальцы коснулись чего-то мягкого. Ещё живого. Ещё тёплого. Ещё человека. Даня ухватился, сжал руку так сильно, что, наверное, оставил синяки, и потянул на себя. Тело было безвольным, тяжёлым, мёртвым грузом, который не хотел двигаться, не хотел всплывать, не хотел жить. Но Даня тянул. Он тянул из последних сил, работая ногами, выталкивая себя на поверхность, чувствуя, как лёгкие разрываются от нехватки воздуха, как в глазах темнеет, как сознание ускользает, уходит, тает. Они вынырнули вместе. Даня глотнул воздуха — жадно, судорожно, захлёбываясь водой, кашляя и задыхаясь. Он схватил Руслана одной рукой, второй работал, гребя к берегу. Тело Руслана было тяжёлым, намокшая одежда тянула вниз, но Даня не отпускал. Он тащил его, чувствуя, как силы уходят с каждым гребком, с каждым метром, с каждым ударом сердца. Наконец ноги коснулись дна. Даня подхватил Руслана, выволок его на берег, уложил на траву и упал рядом на колени. Он тяжело дышал, хватая ртом воздух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как руки дрожат, как в глазах темнеет от перенапряжения. Но он не мог отдыхать. Не мог ждать. Не мог позволить себе расслабиться ни на секунду. Руслан лежал перед ним. Бледный. Страшный. С посиневшими губами, с закрытыми глазами, с лицом, которое стало похоже на восковую маску. Вода стекала с его волос, с одежды, с лица, собиралась в лужицы вокруг головы, уходила в песок, исчезала. — Руслан! — закричал Даня, хлопая его по щекам. Руслан не отвечал. Голова его безжизненно мотнулась, веки не дрогнули, грудь не вздымалась. Он был как кукла — бездыханная, бесчувственная, пустая. — Руслан, очнись! — крикнул Даня снова, сильнее, отчаяннее. Руслан не отвечал. Даня действовал на автомате. Всё, чему учили, всё, что видел, всё, что знал, — выплеснулось наружу, подчинив себе тело, заставив его двигаться, делать, спасать. Он уложил его на спину. Запрокинул голову, зажал нос, прижался губами к его губам — холодным, мокрым, безжизненным. И начал делать искусственное дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Снова и снова, считая про себя, не сбиваясь с ритма. Вдох — воздух входит в лёгкие. Выдох — выходит. Вдох — выдох. Вдох — выдох. — Давай, Руслан, — шептал он между вдохами. — Давай, милый. Вдох. Выдох. — Очнись. Вдох. Выдох. — Пожалуйста. Вдох. Выдох. — Я не могу без тебя. Вдох. Выдох. — Ты слышишь? Не могу. Вдох. Выдох. — Давай... И вдруг Руслан закашлялся. Кашель был сильным, надрывным, сотрясающим всё тело. Он выплёвывал воду, хватал ртом воздух, задыхался, кашлял снова. Глаза его открылись — мутные, невидящие, ничего не понимающие, но живые. Живые! Даня облегчённо выдохнул и прижал его к себе. Он обнимал его крепко, до хруста, до боли, до того состояния, когда уже не понять, где заканчивается одно тело и начинается другое. Он чувствовал, как Руслан дрожит — крупной, неконтролируемой дрожью, как его тело сотрясают кашель и спазмы, как он пытается дышать, не может, кашляет снова. — Руслан... — прошептал Даня, и голос его сорвался. — Руслан, ты жив... Слава богу, ты жив... Руслан кашлял, приходя в себя. Лёгкие разрывались от боли, горло саднило, всё тело ломило от холода и пережитого ужаса. Но сквозь этот кашель, сквозь эту боль пробивалось одно ощущение — тепло. Тепло рук, обнимающих его. Тепло тела, прижимающегося к нему. Тепло Дани. Он поднял голову, посмотрел на него. Даня был мокрый, бледный, с безумными глазами и мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. На лице его застыло выражение, которого Руслан никогда не видел — смесь гнева, страха и облегчения, такая сильная, что, казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри. Но это был Даня. Его Даня. Который каким-то чудом оказался здесь. — Даня? — прохрипел Руслан, не веря своим глазам. — Ты... ты как здесь? — Ты как здесь?! — почти крикнул Даня. В голосе его звучала такая смесь эмоций, что Руслан на мгновение растерялся. — Ты что творишь, Руслан? — он тряс его за плечи, и Руслан чувствовал, как дрожат его руки. Крупная, неконтролируемая дрожь, которая не имела ничего общего с холодом. — Ты зачем в воду полез? Зачем? Я чуть с ума не сошёл, когда увидел эти пузыри! Я думал... я думал, что не успею! — Я... я не знаю, — честно ответил Руслан. Голос его звучал тихо, растерянно, будто он сам не понимал, что произошло. Он пытался вспомнить, пытался найти в памяти хоть что-то между прогулкой до озера и этим моментом, но там была только пустота. Чёрная, вязкая, страшная пустота. — Я помню только, как шёл к озеру, — продолжал он. — Хотел посмотреть. Лиза сказала, красиво. А потом... потом я очнулся здесь. С тобой. Даня смотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его глазах плескалось столько всего — страх, облегчение, любовь, и что-то ещё, чему Руслан не мог подобрать названия. Что-то, что говорило о том, что Даня понимает больше, чем говорит. Что-то, что знало правду, которую Руслан не мог вспомнить. — Ты шёл прямо в одежде, — тихо сказал Даня. — Не раздевался, не снимал куртку, не оставлял вещи на берегу. Ты просто вошёл в воду и пошёл. Как во сне. Руслан слушал, и с каждым словом внутри него поднималась холодная, ледяная волна ужаса. — Володя видел, — продолжал Даня. — Он прибежал ко мне, позвал. Если бы не он... — Володя? — Руслан замер. Сердце пропустило удар. — Володя здесь? — Был, — Даня помрачнел. — Когда я побежал сюда, он остался в лесу. Я не знаю, где он сейчас. Руслан смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается огромная, всепоглощающая волна благодарности. Володя, заражённый, умирающий, почти потерявший человеческий облик, — он нашёл в себе силы прийти на помощь. Он нашёл в себе силы бежать через лес, чтобы позвать Даню. Он спас его. Даня прижал его к себе. Крепко, до хруста, до боли. Руслан чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, неровно, отчаянно. Чувствовал, как дрожат его руки — крупная, неконтролируемая дрожь, которая передавалась и ему. Чувствовал, как он пытается успокоиться, но не может. — Я чуть с ума не сошёл, — прошептал Даня ему в ухо. Голос его был хриплым, севшим, почти беззвучным. В нём не было той силы, которая всегда была в Дане, — только боль, только страх, только отчаяние. — Когда увидел эти знаки на воде... — продолжал он. — Когда понял, что ты там, под водой... Я думал, сердце остановится. Думал, что не успею. Думал... — Я здесь, — перебил его Руслан. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Дане. — Я жив. Ты спас меня. — Не смей больше так делать, — голос Дани дрожал, срывался, но в нём появились те самые командирские нотки, которые Руслан слышал только в самые серьёзные моменты. — Никогда. Слышишь? Что бы ни случилось. Что бы ты ни думал. Ты мне нужен. Ты слышишь? Нужен. Руслан закрыл глаза и прижался к нему ещё крепче. В груди разливалось тепло. Не то, от которого кружится голова, а другое — глубокое, спокойное, настоящее. Тепло человека, который любит его. Который бросился в ледяную воду, чтобы спасти его. Который сейчас дрожит от пережитого ужаса, но держит его в объятиях и не отпускает. — Я никуда не денусь, — прошептал Руслан. — Обещаю.

***

Влад гулял по лесу уже больше часа. Он вышел за ворота, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Сейчас закат давно погас, уступив место глубоким синим сумеркам, которые медленно, неумолимо сгущались над лесом. Он не заметил, как пролетело время. Не заметил, как звёзды начали зажигаться на небе, как воздух стал холодным и влажным. Не мог сидеть в комнате. Там стены давили, воздух был спёртым, пропитанным дымом и одиночеством. Там каждая вещь напоминала о Володе. Влад не мог этого вынести. Не мог дышать этим воздухом, в котором не было Володи. Ноги сами вынесли его за ворота. Он не выбирал дорогу, не думал, куда идти. Тело знало само. Оно несло его по знакомым тропам, тем самым, по которым они ходили с Володей сотни раз. Туда, где можно было хоть на минуту забыться. Где можно было не видеть этих стен, не чувствовать этого запаха, не слышать этой пугающей тишины, которая воцарилась в его комнате. Лес встретил его тишиной. Но эта тишина была другой — не пугающей, не давящей, а спокойной, принимающей. Здесь, среди сосен, среди мха и папоротника, среди запахов хвои и прелой листвы, боль становилась чуть тише. Не уходила, нет — она была всегда, жила где-то под рёбрами, сжимала сердце при каждом вдохе. Но здесь, в лесу, она не кричала. Она просто была. Как и он. Он шёл и вспоминал. Вспоминал, как они с Володей ходили по этим тропам вместе. Володя всегда был впереди — молодой, энергичный, ему не терпелось заглянуть за каждый поворот, исследовать каждую полянку. Влад шёл следом, смотрел на его спину, на его русые волосы, которые выбивались из-под старой кепки, и улыбался. Улыбался той спокойной, глубокой улыбкой, которая появлялась на его лице только рядом с Володей. Как Володя смешно спотыкался о коряги. Он был неуклюжим в лесу, особенно поначалу, когда только начал выходить на вылазки. Спотыкался на ровном месте, цеплялся за ветки, проваливался в ямы, которые Влад обходил за версту. И каждый раз матерился сквозь зубы — тихо, зло, но никогда не жаловался. Никогда не просил остановиться, передохнуть, вернуться. Только сжимал зубы, поднимался, отряхивался и шёл дальше. Как они сидели на поваленных деревьях, отдыхали. Володя всегда находил самое красивое место — то, где солнечные лучи пробивались сквозь кроны, где мох был особенно мягким, а воздух — особенно чистым. Он садился на ствол, доставал флягу с водой, протягивал Владу. И они пили, молчали, смотрели, как свет играет на листьях, как где-то далеко перекликаются птицы. Это молчание было лучше любых разговоров. Как Володя рассказывал ему о своих мечтах. Он мечтал о мире. О том, чтобы всё это кончилось. Чтобы можно было выйти из леса, снять эту форму, повесить автомат на стену и просто жить. Жить с Владом. Мечты, которым уже не суждено сбыться. Влад остановился на небольшой поляне. Он узнал её сразу. Здесь они с Володей часто останавливались передохнуть — здесь было особенно красиво. Поляна была круглой, как чаша, окружённой со всех сторон высокими соснами. Лунный свет просачивался сквозь кроны, падал на землю серебристыми пятнами, играл на мху, на листьях папоротника, на гладкой поверхности старого валуна, который торчал из земли у самого края поляны. Здесь Володя впервые сказал ему, что считает его своей семьёй. Влад помнил этот день до мельчайших подробностей. Солнце светило так же ярко, птицы пели так же громко. Володя сидел на валуне, обхватив колени руками, и смотрел куда-то вдаль, на верхушки сосен. А потом вдруг повернулся и сказал: «Ты знаешь, Влад, ты для меня... ты как семья. Настоящая. Которой у меня никогда не было». Влад тогда не нашёл слов. Просто обнял его, прижал к себе, и они сидели так, молча, пока солнце не скрылось за горизонтом. Здесь они... Влад не дал себе договорить. Взгляд его упал на кусты на противоположной стороне поляны, и сердце пропустило удар. Их ветки шевелились. Это было едва заметное движение — чуть больше, чем мог создать ветер. Влад замер, всматриваясь в темноту между стволами. Рука сама потянулась к автомату, висящему за спиной, пальцы легли на холодный металл. Он готовился к худшему. К заражённому, который мог выскочить из кустов в любую секунду. К той твари, которая укусила Володю. К тому, что теперь он должен будет убивать, не думая, не сомневаясь, не разбирая. Кусты раздвинулись, и из них вышел... Володя. Влад замер. Время остановилось. Исчезли звуки, исчез свет, исчез сам лес. Осталась только эта фигура, стоящая на краю поляны, только этот силуэт, который он узнал бы из тысячи, из миллиона, из бесконечности. Сердце пропустило удар. А потом забилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, разорвать грудную клетку, вырваться наружу. Влад не мог дышать, не мог думать, не мог двигаться. Он только смотрел. — Вова... — выдохнул он. Это имя прозвучало в тишине леса как молитва. Как заклинание. Как единственное слово, которое имело значение в этом мире. Володя стоял на краю поляны и смотрел на него. Он выглядел ужасно. Таким Влад не видел его никогда. Даже в ту ночь, когда Володя уходил, в медпункте, когда Руслан боролся за его жизнь, — никогда он не был таким. Кожа его приобрела мертвенно-бледный, сероватый оттенок, местами отслаивалась. Глаза были мутными, провалившимися, окружёнными глубокими, чёрными тенями, которые делали его лицо похожим на череп. Одежда изорвана — куртка висела, рубашка пропиталась кровью и грязью. Волосы спутались, слиплись, на них засохла какая-то бурая корка. На лице — грязь, кровь, царапины, которые уже не заживали, а гноились, расползались по щекам тёмными, мокрыми пятнами. Но это был он. Володя. Его Вова. Тот, кого он любил больше жизни. Володя сделал шаг вперёд. Движение было неуверенным, шатким — он шатался, как пьяный, как человек, который забыл, как ходить. Ноги его подкашивались, заплетались, он споткнулся о корень, торчащий из земли, и едва не упал. Влад рванул к нему. Он не думал, не сомневался, не боялся. В одну секунду он преодолел разделявшее их расстояние, подхватил Володю, не дал ему рухнуть на землю. Руки его сомкнулись вокруг этого хрупкого, исхудавшего тела, прижали к себе, вжали в грудь, будто хотел защитить от всего мира. Обнял. Крепко, до хруста, до боли, до последнего вздоха. Прижал к себе, чувствуя, как дрожит его тело — крупной, неконтролируемой дрожью, как холодна его кожа — ледяная, мёртвая, неживая. Чувствуя, как он пытается что-то сказать, но из горла вырывается только хрип — тот самый, страшный, утробный хрип, который издают заражённые, когда пытаются говорить. — Тш-ш-ш, — прошептал Влад. Голос его дрожал, срывался, но он гладил Володю по спине — медленно, успокаивающе, как гладят маленьких детей, которым страшно. Гладил по волосам — спутанным, грязным, но всё ещё его. Гладил по затылку, по шее, по плечам, чувствуя, как под пальцами напрягаются и расслабляются мышцы, как дрожь постепенно утихает. — Тш-ш-ш, Вова, — шептал он. — Я здесь. Я с тобой. Володя поднял голову. Это движение далось ему с трудом — он будто поднимал не голову, а многопудовую гирю. Мышцы шеи напряглись, глаза зажмурились от усилия, но он поднял. Посмотрел на Влада. В его глазах стояли слёзы. Мутные глаза, в которых уже почти не осталось жизни, — они плакали. Слёзы текли по его щекам, оставляя на грязной коже чистые, светлые дорожки. Он не пытался их скрыть, не пытался сдержаться. Просто смотрел на Влада и плакал. Губы его шевелились. Пытались произнести слова, но голос не слушался. Из горла вырывались только хрипы, только те страшные, утробные звуки, которые уже стали его голосом. — М-м-можно я с т-т-тобой...? Влад смотрел на него и чувствовал, как сердце разрывается на куски. Это был его Вова. Его мальчик. Тот, кто стал для него всем. Который сейчас стоял перед ним, заражённый, умирающий, почти потерявший человеческий облик, но всё ещё думающий не о себе. Спрашивающий разрешения просто быть рядом. Просто с ним. Просто здесь. — Ты всегда со мной, — выдохнул Влад. Голос его был тихим, хриплым, почти беззвучным. Но в нём было столько силы, столько любви, столько обещания, что, казалось, сама Вселенная сжалась в этих нескольких словах. — Всегда. И он обнял его снова. Крепче, чем в первый раз. Сильнее, чем когда-либо. Он вжал Володю в себя, будто хотел сделать его частью своего тела, будто хотел спрятать от всего мира, от этой болезни, от этой смерти, которая уже стояла у порога. Он чувствовал, как Володя дрожит, как холодна его кожа, как слабо бьётся его сердце где-то под рёбрами. И держал. Держал, потому что это было единственное, что он мог сделать. Он уткнулся лицом в его волосы. Вдохнул знакомый запах — тот, который помнил с первого дня, когда привёз Володю домой. Но теперь этот запах был смешан с другим — запахом смерти. Сладковатым, тошнотворным, невыносимым. Влад не отворачивался. Он вдыхал этот запах, потому что это был запах Володи. Потому что скоро его не будет. Потому что это всё, что у него осталось. И зарыдал. В голос. Навзрыд. Не сдерживаясь. Слёзы текли по его щекам, падали на макушку Володи, на его плечи, на руки. Он не вытирал их. Не пытался скрыть. Не стеснялся. Потому что здесь, в этом лесу, на этой поляне, не было места для стыда. Была только боль. Только отчаяние. Только любовь, которая оказалась сильнее смерти. Плечи его тряслись, спина содрогалась, из горла вырывались страшные, душераздирающие звуки — не то вой, не то стон, не то молитва. Он плакал о Володе. О себе. О том, что могло бы быть, если бы мир был устроен иначе. О том, что никогда уже не случится. Володя стоял в его объятиях, чувствуя, как слёзы Влада капают ему на макушку, как дрожат его плечи, как сильно он прижимает его к себе. И впервые за долгое время ему стало спокойно. Не потому, что всё было хорошо. Не потому, что боль ушла. А потому, что он был дома. В руках человека, который любил его. Который не отпускал. Который был рядом. — Я здесь, — прошептал Влад сквозь рыдания. — Я с тобой. Володя закрыл глаза. Солнце уже село, и поляну заливал мягкий, серебристый свет луны. Он пробивался сквозь кроны деревьев, ложился на землю причудливыми узорами, играл на мху, на листьях, на лицах двух обнявшихся людей. Лес жил своей жизнью. Он не замечал их, этих двоих — одного здорового, другого умирающего, но любящих друг друга так сильно, что никакой вирус не мог этого разрушить. Для леса они были частью природы, такой же, как деревья, как трава, как вода в озере. И это было правильно. — Я люблю тебя, — прошептал Влад. Голос его был тихим, срывающимся, но в нём было столько силы, что, казалось, он слышен во всём лесу. В нём не было сомнения, не было страха, не было отчаяния. Только любовь. — Ты слышишь, Вова? — продолжал он. — Я люблю тебя. Всегда любил. И всегда буду любить. Володя не мог ответить. Речь отказала окончательно, язык не слушался, связки не работали. Он чувствовал, как слова застревают в горле, превращаются в хрип, в кашель, в тот самый страшный, утробный звук, который уже стал его голосом. Но он не пытался говорить. Вместо слов он прижался к Владу крепче. Сильнее, чем мог, сильнее, чем позволяло его больное, умирающее тело. Он вжался в него, в его грудь, в его руки, в его тепло. И замер. Это было всё, что он мог сказать. Всё, что мог дать. И Влад понял. Он понял без слов. Он чувствовал, как Володя прижимается к нему, как дрожит его тело, как слабо бьётся сердце. Он чувствовал эту любовь — огромную, всепоглощающую, которая была сильнее вируса, сильнее смерти, сильнее всего, что могло случиться. Они стояли на поляне, обнявшись, и время текло мимо. Луна поднималась всё выше, звёзды зажигались на небе, лес затихал, готовясь к ночи. А они стояли, не в силах разжать объятий, не в силах отпустить друг друга, не в силах сказать «всё». Потому что это «всё» было страшнее смерти.