Можно я с тобой?

Первый месяц без ребят тянулся бесконечно. Руслан не считал дни — они сами считались в его голове, каждый новый рассвет напоминал о том, что прошёл ещё один день без Дани, без всех, кто был ему дорог. Он просыпался утром и первым делом смотрел на место, где раньше спал Даня. Теперь там была пустота. Но запах остался. Он въелся в подушку, в одеяло, в сам воздух медпункта. Руслан вдыхал этот запах, закрывал глаза, и на секунду ему казалось, что Даня просто вышел покурить, что сейчас вернётся, обнимет со спины, уткнётся носом в макушку и скажет: «Доброе утро». Но секунда проходила, и реальность возвращалась. Даня не возвращался. Никто не возвращался. Руслан лежал на своей раскладушке, глядя в потолок, по которому бегали солнечные зайчики, отражённые от оконного стекла. Солнце вставало, заливало комнату золотистым светом, но Руслан не замечал этого. Он не замечал ничего. Только пустоту. Только тишину. Только тупую, ноющую боль, которая поселилась где-то под рёбрами и не проходила ни на минуту. Она была всегда — и когда он спал, и когда бодрствовал, и когда пытался есть, и когда просто сидел, глядя в одну точку. Она стала частью его, срослась с ним, как тень, как дыхание, как сама жизнь. Иногда ему казалось, что он чувствует эту боль физически. Будто кто-то невидимый взял его сердце в кулак и сжимает, сжимает, сжимает, не давая биться. Будто лёгкие наполнились не воздухом, а свинцом, и каждый вдох даётся с трудом, через силу, через хрип, через желание просто перестать дышать. Будто кровь в жилах стала густой, вязкой, она еле течёт, не доносит кислород до мозга, и мысли путаются, расползаются, исчезают, оставляя после себя только эту боль. Вставать не хотелось. Не было смысла. Никто не ждал его на кухне. Юг уехал, и теперь плита в главном здании остыла навсегда. Никто не звал завтракать, не ставил перед ним тарелку с дымящейся кашей, не подкладывал добавку, ворча: «Ешь давай, а то иссохнешь весь». Никто не стучал в дверь медпункта. Никто не просил перевязать рану, не приносил новые травы, не жаловался на головную боль, не просил таблетку от давления. Никто не сидел за столом напротив, склонившись над бумагами, не спорил о химических формулах, не заваривал чай в той самой кружке с отбитой ручкой. Руслан вспоминал, как это было. Как они сидели вечерами заваленные распечатками, схемами, старыми учебниками. Как спорили до хрипоты, доказывая друг другу свои теории. Как потом мирились, и Даня целовал его в висок, шептал: «Ты прав, как всегда». Как заваривали чай — всегда мятный, потому что Руслан любил мяту, а Даня любил всё, что любил Руслан. Как пили его медленно, глядя друг на друга, и молчали. И это молчание было лучше любых слов. Теперь кружка с отбитой ручкой стояла на столе одна. Руслан смотрел на неё часами. Она стояла там, где он её оставил в тот последний вечер, когда они пили чай в последний раз. Даня держал её в руках, улыбался, говорил что-то смешное, а Руслан смотрел на него и запоминал. Запоминал каждую веснушку, каждую морщинку у глаз. Запоминал на случай, если больше никогда не увидит. Это был последний вечер. Последний чай. Последняя улыбка. Теперь кружка стояла пустая. Пыль оседала на донышке, на стенках, на отбитой ручке. Руслан смотрел на эту пыль и думал о том, что время идёт. Что каждый день, каждый час, каждая минута приближают его к чему-то. К возвращению? К смерти? К забвению? Он не знал. Знал только, что пыль на кружке становится всё толще, а запах Дани на подушке — всё слабее. И ничего не мог с этим сделать. Руслан вставал, когда уже не мог лежать. Тело требовало движения, требовало выхода той боли, которая накапливалась внутри, но выхода не было. Он бродил по медпункту из угла в угол. Шаг туда — к шкафу с инструментами, которые больше никому не нужны. Шаг обратно — к столу, заваленному бумагами, которые никто никогда не прочитает. Шаг туда — к окну, за которым пустой двор. Шаг обратно — к койке, на которой он спит один. Иногда он выходил на крыльцо. Садился на ступеньки, смотрел на небо. Небо было разным. Серым — когда собирался дождь. Голубым — когда солнце пробивалось сквозь облака. Багровым — на закате, когда день умирал и начиналась ночь. Руслан смотрел на облака, которые плыли медленно, лениво, меняя свои очертания, и думал о том, что они, наверное, тоже смотрят на это небо. Где-то там, далеко, на чужой базе, среди чужих людей. Смотрят на те же облака, на то же солнце, на ту же луну. И, может быть, думают о нём. Эта мысль была единственным, что согревало. Единственным, что не давало сломаться окончательно. Они думают о нём. Они помнят. Они вернутся. Должны вернуться. Но дни шли, а они не возвращались. Неделя. Руслан ещё надеялся. Всё время прислушивался к звукам за воротами, вздрагивал от каждого шороха, бежал к окну, когда ветер раскачивал ветку и она скребла по стеклу. Ему казалось, что это машина. Казалось, что они вернулись. Казалось, что сейчас откроются ворота, и он увидит Даню. Но ворота не открывались. Только ветер, только лес, только тишина. Вторая неделя. Руслан перестал бежать к окну. Перестал вздрагивать от каждого шороха. Перестал надеяться. Он сидел за столом, смотрел на бумаги, которые должен был изучать, и не мог. Мысли не шли. Руки не слушались. В голове была только пустота. И Даня. Даня, который улыбался ему из темноты, когда он закрывал глаза. Даня, который снился ему по ночам — и исчезал по утрам, оставляя после себя только мокрую от слёз подушку и чувство невыносимой потери. Третья неделя. Руслан перестал есть. Еда была пустой, безвкусной, она не приносила ни удовольствия, ни сил. Он открывал банку с консервами, брал в руки ложку, смотрел на серую массу и чувствовал, как желудок сжимается в спазме, отказываясь принимать пищу. Он заставлял себя проглотить несколько кусков, запивал водой, но через минуту его тошнило. Еда не держалась в нём — как и жизнь, как и надежда, как и всё, что было раньше. Он худел. Лицо его осунулось, скулы заострились, глаза ввалились. Он смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Из мутного стекла на него смотрел чужой человек — бледный, измождённый, с тёмными кругами под глазами, с безжизненным взглядом. Руслан отворачивался, не выдерживая этого взгляда. Не мог смотреть на то, во что превратился. Четвёртая неделя. Руслан перестал спать. Сон приходил урывками — тяжёлый, без сновидений, и уходил так же быстро, оставляя после себя только головную боль и чувство разбитости. Он просыпался среди ночи, слушал тишину, которая давила на уши, и смотрел в темноту. В темноте ему мерещились лица. Даня, улыбающийся той своей редкой улыбкой. Влад, задумчивый, с сигаретой в руке. Володя, смеющийся над шуткой Лиды. Лиза, развешивающая бельё во дворе. Диса, что-то с ней обсуждающий. Бугор, чистящий автомат. Лида, травящий байки. Юг, гремещий кастрюлями на кухне. Они были здесь, рядом, стоило только закрыть глаза. А он открывал их — и видел только пустоту. Только пыль на столе. Только пустую кружку. Только себя — одного, в этом огромном, пустом лагере, где каждый угол, каждый предмет, каждый луч света напоминал о том, кого больше нет рядом. Он не работал. Бумаги, которые он собирал месяцами, исписанные листы, схемы, распечатки, старые учебники, которые Лиза привозила из города, — всё это лежало на столе, нетронутое, покрывающееся пылью. Руслан садился за стол, брал в руки ручку, смотрел на чистый лист — и не мог написать ни слова. Мысли не слушались. Они разбегались, путались, уводили куда-то в сторону, к Дане, к Владу, к тому последнему утру, когда машина скрылась за воротами. Он пытался сосредоточиться, пытался вспомнить, о чём думал до этого, что хотел исследовать, какую гипотезу проверить, — и не мог. В голове была только пустота. И боль. И Даня. Всегда Даня. Он брал в руки старые распечатки — те, что они изучали вместе с Даней. Водил пальцем по строчкам, которые Даня подчёркивал карандашом. Читал пометки на полях, сделанные его рукой. «Проверить этот фермент». «Структура белка нарушена». «Возможно, ингибитор протеазы». Руслан смотрел на эти строчки и слышал голос Дани. Низкий, чуть хрипловатый, с той особенной интонацией, которая появлялась, когда он увлекался. «Смотри, Русь, здесь ошибка. Если заменить радикал, то теоретически...» Руслан закрывал глаза, и на секунду ему казалось, что Даня сидит напротив, склонившись над бумагами, хмурится, кусает губу, водит пальцем по строчкам. Он открывал глаза — и видел пустой стул. Пыль на сиденье. Тишину. Он не мог работать. Не мог думать. Не мог жить. Он просто существовал. Дышал. Ходил. Смотрел в одну точку. Ждал, когда это кончится. Когда боль уйдёт. Когда пустота заполнится. Когда он сможет дышать полной грудью, не задыхаясь от слёз, которые не мог выдавить из себя, но которые душили его каждую ночь. Он мог часами сидеть на крыльце, глядя на ворота. Ворота были закрыты. Засов накинут, колючая проволока сверкает на солнце, петли заржавели от времени. Руслан смотрел на них и ждал. Ждал, когда они откроются. Ждал, когда въедет машина. Ждал, когда из неё выйдет Даня. Ждал, когда скажет: «Я вернулся». Он представлял этот момент до мельчайших подробностей. Как машина подъедет к воротам, как мотор заглохнет, как откроется дверца. Как Даня выйдет — уставший, грязный, но живой. Как посмотрит на него, улыбнётся той самой улыбкой, от которой у Руслана всегда подкашивались колени. Как скажет: «Я здесь». Как обнимет, прижмёт к себе, уткнётся носом в макушку. Как они войдут в медпункт, и Руслан заварит чай — мятный, в той самой кружке с отбитой ручкой. Как сядут за стол, как будут молчать, глядя друг на друга. Как будут вместе. Но ворота молчали. День за днём, неделя за неделей. Ворота не открывались. Машина не приезжала. Даня не возвращался. Руслан сидел на крыльце, смотрел на засов, на проволоку, на лес, который шумел за забором, и чувствовал, как внутри него умирает что-то важное. Что-то, что держало его на плаву эти четыре недели. Что-то, что говорило: они вернутся. Что-то, что позволяло просыпаться по утрам и делать вдох. Теперь это что-то умирало. И Руслан не знал, сможет ли он дышать, когда оно умрёт совсем. Он вставал с крыльца, когда солнце садилось за горизонт и двор заливала темнота. Заходил в медпункт, зажигал керосинку. Жёлтый свет разгонял тьму, но не разгонял пустоту. Садился за стол, смотрел на кружку с отбитой ручкой. Проводил пальцем по сколу, чувствуя шершавость керамики. Вспоминал, как Даня держал эту кружку в своих руках. Большие, сильные руки, которые умели быть такими нежными. Пальцы, которые гладили его по щеке, по спине, по волосам. Ладони, которые сжимали его талию, когда им было особенно хорошо. Руслан закрывал глаза, и ему казалось, что он всё ещё чувствует эти руки. Тёплые, живые, родные. Он протягивал свою руку, чтобы коснуться их, — и натыкался на пустоту. Он не плакал. Слёз не было. Они кончились на второй неделе, выплаканы все до единой. Осталась только сухая, выматывающая боль, которая не находила выхода. Она жила в нём, росла, заполняла всё пространство, вытесняла мысли, чувства, воспоминания. Оставляла только пустоту. И ожидание. Бесконечное, безнадёжное ожидание, которое, казалось, никогда не кончится. Иногда, по ночам, Руслан слышал звуки за забором. Шаги. Хруст веток. Приглушённое мычание. Он знал эти звуки — заражённые бродили по лесу, иногда подходили близко к лагерю. Они чуяли его запах — и уходили прочь. Не нападали. Боялись. Или не видели в нём добычу. Руслан сидел в темноте, слушал, как они бродят вокруг, и думал о Володе. Володя был там, в этом лесу. Может быть, он был жив. Может быть, он тоже бродил по ночам, не находя покоя. Может быть, он помнил. Помнил Влада, помнил лагерь, помнил тех, кого любил. Или уже не помнил. Или уже не был Володей. Или был, но не совсем. Или совсем не был. Руслан не знал. Боялся знать. Но думал. Каждую ночь. О Володе, который ушёл в лес, чтобы никому не навредить. Однажды, ближе к концу четвёртой недели, Руслан проснулся и понял: больше нельзя. Нельзя лежать. Нельзя ждать. Нельзя смотреть на пустые стены и слушать тишину. Нужно что-то делать. Нужно встать. Нужно выйти. Нужно дышать. Иначе он сойдёт с ума. Или умрёт. Или просто перестанет существовать, растворится в этой пустоте, исчезнет, как исчезли они. В тот день Руслан проснулся от того, что солнце светило прямо в лицо. Он лежал на раскладушке, не помня, когда лёг, не помня, когда закрыл глаза. Сон пришёл под утро — тяжёлый, вязкий, без сновидений, — и ушёл так же быстро, оставив после себя только головную боль и сухость во рту. Язык казался наждачной бумагой, веки слипались, но спать больше не хотелось. Не хотелось ничего. Руслан смотрел в потолок, по которому бегали золотистые зайчики, отражённые от оконного стекла, и чувствовал, как где-то под рёбрами снова разливается знакомая, выматывающая пустота. Руслан научился с ней существовать. Дышать. Вставать по утрам. Делать вид, что он ещё жив. Но сегодня эта пустота была особенно невыносимой. Он лежал долго. Минуту. Час. Два. Не знал. Время потеряло значение, растворилось в этой пустоте, перестало существовать. Стрелки часов на стене застыли на какой-то цифре, но Руслан не смотрел на них. Ему было всё равно. Который час? Какое число? Какой день недели? Какая разница? Потом, вдруг, без всякой причины, он сел. Движение далось с трудом — мышцы затекли, суставы ныли, голова закружилась. Руслан посидел несколько секунд, держась за край раскладушки, пережидая приступ слабости. Перед глазами всё плыло, комната качалась, стены то приближались, то отдалялись. Он чувствовал, как желудок сжимается в спазме — он не ел уже второй день. Тело требовало пищи, требовало заботы, которой никто не мог дать. Но Руслан не чувствовал голода. Не чувствовал ничего. Он опустил ноги на пол. Пол был холодным — дерево давно не знало тепла. Холод проникал сквозь носки, поднимался выше, к коленям, к бёдрам, заставлял тело сжиматься, покрываться мурашками. Руслан не замечал этого. Он уже привык к холоду. Холод стал его постоянным спутником, как и пустота, как и тишина, как и ожидание. Он встал. Ноги не слушались — они были ватными, непослушными, чужими. Пришлось опереться рукой о стену, чтобы не упасть. Стена была холодной, шершавой, под пальцами чувствовались неровности старой штукатурки. Руслан провёл по ней ладонью, чувствуя, как шершавая поверхность царапает кожу. Эта стена помнила прикосновения Дани. Помнила, как он прислонялся к ней, снимая ботинки после вылазки. Помнила, как опирался на неё, когда они целовались в коридоре. Помнила его голос, его смех, его дыхание. Теперь и она стала холодной и пустой. Как и всё вокруг. Он сделал шаг. Второй. Третий. Тело слушалось плохо, но слушалось. Он дошёл до стола, опираясь о стены, о спинки стульев, о всё, что попадалось под руку. Стол был завален бумагами. Всё это лежало нетронутое с того дня, когда они уехали. Пыль покрывала каждую страницу, каждую строчку, каждую пометку, сделанную рукой Дани. Руслан смотрел на эту пыль и думал о том, что время идёт. Он протянул руку к пачке сигарет. Пачка лежала на краю стола, там, где он оставил её вчера. Или позавчера. Или неделю назад. Он не помнил. Пальцы нащупали картон — он был почти пустым, лёгким. Руслан вытряхнул последнюю сигарету. Она упала на стол, покатилась к концу стола, замерла у самого края. Он поднял её, поднёс к лицу. Бумага была сухой, чуть шершавой. Табак пах горечью и почему-то — лесом. Или это ему казалось? Или этот запах въелся в стены, в мебель, в сам воздух лагеря? Он помнил, как Лиза привезла этот блок. В первый раз, когда он попросил её о помощи. Она тогда стояла на пороге, улыбалась, протягивала ему пакет. «Держи. Курить будешь». Он взял, поблагодарил, покраснел. А она только усмехнулась: «Да ладно, не парься». Теперь блок был пуст. Как и всё вокруг. Как и он сам. Он сунул сигарету в карман куртки, висевшей на спинке стула. Куртка была старой, потёртой, с выцветшими нашивками на рукаве. Та самая, которую он надел в тот день, когда пошёл к озеру. Та самая, в которой Даня вытащил его из воды. Она всё ещё хранила запах озера, запах тины, запах того дня, который едва не стал последним в его жизни. Руслан надел её. Движения были медленными, неуклюжими — пальцы плохо слушались. Он оставил куртку расстёгнутой. Всё равно никого нет. Всё равно никто не увидит. И вышел из медпункта. Солнце ударило в лицо, заставило зажмуриться. Руслан постоял на крыльце несколько секунд, привыкая к свету. День был солнечным, ясным. Небо было высоким, голубым, без единого облачка. Солнце стояло высоко, заливало двор золотистым светом, играло на колючей проволоке, отражалось в окнах главного здания. Всё было как всегда. Только людей не было. Руслан спустился с крыльца. Ноги ступали по гравию, который хрустел под подошвами берцев. Гравий был сухим, рассыпчатым — дождей не было уже давно, земля пересохла, трава пожухла. Двор зарос сорняками — за месяц без людей природа взяла своё. Высокая трава пробивалась сквозь щели между камнями, тянулась к солнцу, заполняла пустоту, которую оставили люди. Руслан смотрел на эту траву и думал о том, что скоро лагерь исчезнет. Стены рухнут, ворота провалятся, крыша протечёт, и лес поглотит всё, что было здесь. Останется только память. Которая тоже умрёт, когда умрёт и он. Он прошёл через двор, мимо главного здания, мимо кухни, мимо вышки. Не заходил внутрь. Не мог. Слишком много воспоминаний. Слишком много боли. Он остановился у ворот. Ворота были закрыты. Руслан смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не мог дать названия. Не боль — боль притупилась за этот месяц, стала привычной, как старая рана. Не тоска — тоска была с ним всегда, с детства, с тех пор, как он понял, что он не такой, как все. Что-то другое. Что-то, что заставило его встать с постели, надеть куртку, выйти из медпункта, подойти к воротам. Что-то, что говорило: выйди. Посмотри. Вдохни. Живи. Он стоял, смотрел на засов, на проволоку, на лес, который шумел за забором. Лес был зелёным, живым, шумящим. Птицы перекликались в кронах, ветер шевелил листву, где-то далеко стучал дятел. Лес жил своей жизнью, не замечая человека, который стоял у ворот и не решался открыть их. Руслан слушал эти звуки, и ему казалось, что лес зовёт его. Выходи. Иди. Смотри. Дыши. Рука сама потянулась к засову. Пальцы обхватили холодный металл. Засов был тяжёлым, ржавым — его не открывали с того самого дня. Руслан дёрнул — металл скрипнул, не поддаваясь. Дёрнул сильнее. Скрип был громким, протяжным, он разорвал тишину, отдался эхом в пустом дворе. Засов подался. Ещё одно усилие — и он соскочил. Ворота дрогнули, качнулись, открывая проход. Руслан стоял, глядя на открывшийся проём, на лес, который виднелся за воротами, на тропинку, которая вела в самую глубь. Тропинка заросла за месяц — трава поднялась выше колен, папоротник раскинул свои резные листья, кусты сомкнулись, почти перекрывая проход. Но Руслан знал эту тропинку. Он ходил по ней много раз. Он колебался секунду. Только секунду. Потом шагнул вперёд, за ворота, в лес.

***

Лес встретил его тишиной. Не той, которая была в лагере — давящей, пугающей, наполненной воспоминаниями. Другой. Живой. Лес дышал, шумел, жил своей жизнью, не замечая человека, который вышел из ворот. Ноги несли его сами, без участия сознания. Он не думал, куда идёт, зачем. Просто шёл. Дышал. Смотрел. Воздух был прозрачным, чистым, напоённым запахом хвои и грибов. Руслан вдыхал этот воздух, и ему казалось, что лёгкие наконец-то наполняются чем-то, кроме пустоты. Он шёл медленно, останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Тело слушалось плохо — после долгих дней без движения мышцы ослабли, каждый шаг давался с трудом. Ноги заплетались, он спотыкался о корни, хватался за стволы, чтобы не упасть. Но шёл. Шёл вперёд, в самую глубь леса, туда, где можно было спрятаться от пустоты, от тишины, от себя. Он остановился на небольшой поляне. Здесь было солнечно, светло, трава росла высокая, зелёная, с вкраплениями лесных цветов. Руслан прислонился спиной к стволу старой сосны, достал сигарету, прикурил. Затянулся глубоко, чувствуя, как никотин врывается в кровь, разгоняет застоявшуюся кровь, заставляет сердце биться быстрее. Он стоял, смотрел на небо, на облака, на зелёные кроны, и думал. Думал о Дане. О том, как они сидели на вышке той ночью, пили чай из термоса, смотрели на звёзды. О том, как Даня сказал: «Ты мой шанс». О том, как они целовались впервые, неуклюже, неловко, но так правильно. О том, как он засыпал в его объятиях, чувствуя тепло, которое согревало лучше любого костра. О том, как они проснулись вместе в то утро, и Даня смотрел на него так, будто он был самым ценным сокровищем на земле. Слёзы потекли по щекам. Руслан не вытирал их. Они текли сами, оставляя на коже влажные дорожки, и в этом не было ни стыда, ни боли. Только любовь. Та самая, которая осталась с ним, даже когда всё остальное ушло. Он не знал, сколько простоял так. Минуту. Час. Время потеряло значение. Просто стоял, смотрел на небо, курил, вспоминал. И чувствовал, как внутри, где-то глубоко, начинает зарождаться что-то новое. Когда сигарета догорела, Руслан бросил окурок в карман — привычка, въевшаяся за месяцы жизни в лагере. Собрался уже идти обратно, когда краем глаза уловил движение. Он замер. Сердце пропустило удар — один долгий, тяжёлый миг, когда время остановилось, воздух застыл в лёгких, а мир сжался до одной точки. А потом забилось где-то в горле, часто, отчаянно, готовое вырваться наружу, разорвать грудную клетку, убежать от этого ужаса. В груди разлился холод, который не имел ничего общего с утренней прохладой. Он знал этот звук. Знал эту походку. Знал этот запах. Влажный, чавкающий звук шагов по прелой листве. Тяжёлое, хриплое дыхание, которое вырывалось из больной груди. Шаркающая, неуверенная походка человека, который забыл, как ходить, который каждое движение совершает через боль, через усилие, через нечеловеческое напряжение. И запах — тошнотворный, въедливый запах разложения, который Руслан знал слишком хорошо. Запах, который сделал его изгоем. Из кустов, на краю поляны, вышел заражённый. Руслан смотрел на него и не мог пошевелиться. Тело отказывалось подчиняться, ноги приросли к земле, вросли в неё корнями, стали частью этой поляны, этого леса, этого ужаса. Руки безвольно висели вдоль тела, пальцы дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, но он не мог их поднять, не мог сжать в кулаки, не мог защитить себя. Он смотрел на это существо, которое когда-то было человеком, и не мог отвести взгляд. Не мог зажмуриться, не мог отвернуться, не мог сделать ничего, кроме как смотреть. Заражённый был страшен. Кожа его приобрела тот самый мертвенно-серый оттенок, который Руслан видел у сотен заражённых. Серый, как пепел. Серый, как смерть. Но сейчас этот цвет казался особенно страшным. Кожа отслаивалась большими кусками. Не мелкими чешуйками, как у тех, кто только начинал болеть, а целыми лоскутами — на руках, на лице, на шее, на груди. Она висела кусками, открывая под собой то, что никогда не должно быть видно. Тёмную, влажную плоть. Мышцы, которые ещё сокращались, когда зараженный пытался пошевелиться. Сухожилия, натянутые, как струны, готовые лопнуть в любой момент. Кости, белые, гладкие, страшные в своей наготе. Руслан смотрел на это и чувствовал, как желудок сжимается в спазме, как к горлу подступает тошнота. Но он не мог отвернуться. Не мог закрыть глаза. Не мог перестать смотреть. Глаза заражённого были абсолютно белыми. Не мутными, как у тех, кого они встречали в лесу. Не серыми, как у тех, кто только начинал терять зрение. А именно белыми — без зрачков, без радужки, без намёка на то, что за ними когда-то был человек, была душа, была жизнь. Они смотрели куда-то сквозь него, сквозь деревья, сквозь саму реальность. В этом взгляде не было ничего. Ни боли, ни страха, ни узнавания. Только пустота. Абсолютная, бесконечная, страшная пустота. Рот заражённого был открыт. Губы — потрескавшиеся, запёкшиеся. Язык — серый, распухший, неестественно вываливающийся наружу. Зубы — жёлтые, сточенные, с чёрными пятнами кариеса, которые расползались по эмали, разрушая её, превращая в труху. Из горла вырывались звуки. Нечленораздельные, хриплые, больше похожие на мычание, чем на человеческую речь. Низкие, утробные, они шли откуда-то из самой глубины, из того места, где когда-то был голос, где когда-то были слова, где когда-то была душа. Он пытался что-то сказать. Руслан видел это. Видел, как напрягаются мышцы горла, как шевелятся губы, как поднимается и опускается кадык, силясь вытолкнуть наружу то, что уже никогда не сможет быть сказано. Но язык не слушался. Связки не работали. Голос умер. Умер раньше, чем тело. Умер раньше, чем память. Умер, оставив после себя только эти звуки. Он стоял на краю поляны, шатаясь, держась за ствол дерева, чтобы не упасть. Одежда его превратилась в лоскуты. Куртка, которая когда-то была тёплой, удобной, теперь висела клочьями. Рукав был оторван почти полностью, обнажая руку — страшную, обнажённую, с отслаивающейся кожей и торчащими сухожилиями. Рубашка пропиталась кровью и грязью, присохла к телу, и Руслан с ужасом думал о том, что её, наверное, нельзя будет снять, не содрав вместе с ней кусок плоти. Штаны были разорваны. Одна штанина порвана от колена до щиколотки, открывая ногу — такую же страшную, как и руки. Волосы выпали почти полностью. Остались только редкие, спутанные пряди. Они были серыми, жёсткими, на них засохла какая-то бурая корка — то ли кровь, то ли грязь. Руслан смотрел на него, и вдруг что-то в этом облике, в этих лохмотьях, в этой походке показалось ему знакомым. Он присмотрелся. Присмотрелся — и сердце его рухнуло куда-то в ледяную пропасть. Это был Володя. Руслан не знал, как он понял. Не мог объяснить. Это лицо, изуродованное болезнью, почти неузнаваемое, — но в нём ещё теплилось что-то от того Володи, которого он знал. Эта поза — ссутуленная, но не сломленная. Этот взгляд — пустой, но не злой. Этот звук, который вырывался из горла, — в нём было что-то человеческое. Что-то, что говорило: я помню. Я здесь. Я ещё не ушёл. — Володя... — прошептал Руслан. Слово вырвалось само, тихое, почти беззвучное, больше похожее на выдох, чем на речь. Он не знал, услышит ли его Володя, поймёт ли. Голос его был слабым, севшим после месяца молчания, после месяца одиночества, после месяца, когда ему не с кем было говорить. Но он произнёс это имя. Единственное, что имело значение. Единственное, что могло пробиться сквозь туман, застилавший сознание Володи. Единственное, что могло напомнить ему, кем он был. Володя замер. Это было не просто движение — это была остановка. Остановка всего: дыхания, дрожи, того низкого, утробного звука, который вырывался из его горла. Всё его тело, только что сотрясаемое крупной, неконтролируемой дрожью, вдруг застыло, превратилось в статую, в изваяние, в памятник самому себе. Даже ветер, казалось, замер вокруг него, даже листья на деревьях перестали шевелиться. Лес затаил дыхание, слушая, как этот странный, больной человек произносит имя того, кто уже не был человеком. Голова его дёрнулась. Это было резкое, судорожное движение — будто кто-то невидимый дёрнул его за ниточку, привязанную к затылку. Голова повернулась в сторону Руслана, и белые, мутные глаза, не видящие ничего, вдруг сфокусировались. Не на лице — лицо он не мог видеть, зрение ушло, умерло, исчезло вместе с человеческим обликом. На звуке. На голосе, который произнёс его имя. На той вибрации, которая прошла сквозь него, заставила застывшую кровь быстрее бежать по жилам, заставила мёртвое сердце пропустить удар, заставила то, что ещё оставалось от его души, встрепенуться, ожить, вспомнить. В этих глазах не было узнавания — Руслан понимал это. Володя не видел его, не мог видеть. Сетчатка глаза разрушилась, зрительный нерв атрофировался, мозг больше не получал сигналов от того, что когда-то было органом зрения. Но он слышал. Он слышал своё имя, и что-то внутри него отозвалось. Где-то глубоко, в самом тёмном, самом дальнем уголке сознания, там, где ещё теплилась память, где ещё жил тот Володя, который улыбался, шутил, помогал Югу на кухне, сидел на вышке, вглядываясь в горизонт, — там что-то щёлкнуло. Переключилось. Ожило. Он стоял на краю поляны, тяжело дыша, опираясь на дерево, и смотрел в сторону Руслана. Из горла его вырывались те же звуки — низкие, утробные, полные боли. Но теперь в них было что-то ещё. Не просто боль — боль была с ним всегда, с той самой ночи, когда он ушёл из лагеря. Что-то другое. Вопрос. Он пытался что-то сказать. Руслан видел это. Видел, как шевелятся губы, как поднимается и опускается кадык, силясь вытолкнуть наружу то, что уже никогда не сможет быть сказано. Он пытался спросить. Спросить, кто здесь. Спросить, почему этот голос так знаком. Спросить, не вернулся ли Влад. Не вернулся ли тот, кого он ждал все эти долгие, бесконечные ночи в лесу. Но язык не слушался. Связки не работали. Голос умер. Руслан смотрел на него и чувствовал, как слёзы снова подступают к глазам. Он не плакал с того дня, когда уехали Даня и остальные. А сейчас они пришли. Слёзы, которые копились где-то глубоко, под рёбрами, под сердцем, под той пустотой, что заполнила его изнутри, — они хлынули потоком. Горячие, солёные, бесконечные. Они текли по щекам, заливали подбородок, капали на куртку, на траву, на руки. Он не вытирал их. Руки дрожали, всё тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, и он не мог её остановить. Не хотел. Он стоял и плакал, глядя на Володю, на то, во что он превратился, и не мог остановиться. — Володя... — повторил он, и голос его дрожал, срывался, ломался. — Володя, это я. Руслан. Ты помнишь меня? Он не знал, слышит ли его Володя, понимает ли. Не знал, есть ли там, внутри этого страшного, изуродованного тела, ещё что-то, способное слышать, понимать, помнить. Но он должен был говорить. Должен был попытаться. Должен был сделать хоть что-то, чтобы Володя знал: он не один. Что его помнят. Что его ждут. Что его любят. Володя не отвечал. Только мычал — тихо, жалобно, как раненый зверь. Звуки, которые вырывались из его горла, были низкими, протяжными, полными такой боли, что у Руслана сжималось сердце. Они были похожи на стоны, на всхлипы, на те звуки, которые издают люди, когда боль становится невыносимой, когда слёз уже нет, а кричать нет сил. Но в них было что-то ещё. Что-то, что говорило: я слышу. Я понимаю. Я помню. Он не уходил. Не нападал. Стоял, глядя в сторону Руслана, и слушал. Или не слушал — просто стоял, чувствуя что-то знакомое в этом голосе, в этом запахе, в этом присутствии. Что-то, что не давало ему уйти, не давало раствориться в лесу, не давало забыть. Запах. Руслан вдруг понял. Заражённые нападают на живых, потому что чуют запах здоровой крови, запах жизни. Этот запах для них — сигнал, зов, приказ: иди, найди, убей, насыться. Это не злоба, не жестокость, не ненависть. Это инстинкт. Инстинкт, который заставляет их двигаться, охотиться, убивать. Но он пах иначе. Его запах был близок к запаху смерти, к запаху заражённых. Болезнь, которая сделала его изгоем среди живых, которая заставляла людей шарахаться от него, бояться, ненавидеть, — теперь стала его защитой. Володя не чувствовал в нём угрозы. Не чувствовал добычи. Он чувствовал родственное. Или то, что когда-то было родственным. Этот запах — свой. Этот человек — не враг. Этот голос — знакомый. Руслан сделал шаг вперёд. Это было безумие. Он знал это. Он, врач, который видел, что делают заражённые с теми, кто подходит слишком близко. Он, который сам учился стрелять, чтобы защитить себя от них. Он, который знал, что заражённые не помнят, не чувствуют, не жалеют. Что от них нельзя ждать пощады. Что они — не люди. Что их нужно убивать, потому что иначе они убьют тебя. Но сейчас, глядя на Володю, он не мог думать об этом. Не мог бояться. Не мог отступить. Потому что это был Володя. Потому что Володя не напал бы на него. Потому что Володя был его другом. Даже теперь. Даже таким. Володя дёрнулся. Это было резкое, судорожное движение — всё его тело, только что застывшее в неподвижности, вдруг напряглось, сжалось, приготовилось к чему-то. Пальцы, которые висели вдоль тела, сжались в кулаки. Мышцы, которые ещё могли сокращаться, натянулись, как струны, готовые лопнуть. Из горла вырвался новый звук — резче, громче, предупреждающий. Не рык — рык был бы понятнее, в нём была бы угроза, было бы предупреждение. Что-то другое. Звук, в котором было всё: и страх, и боль, и отчаянная попытка защититься. Володя боялся. Боялся его. Или не его — боялся себя. Боялся, что не сможет сдержаться. Боялся, что нападёт. Боялся, что сделает то, за чем уходил в лес. Что превратится окончательно в то, что всегда ненавидел. Руслан замер. Секунду они стояли друг напротив друга — человек и заражённый, врач и пациент, друг и друг, потерявший человеческий облик. Секунду, которая длилась вечность. — Я не трону тебя, — тихо сказал Руслан. Голос его дрожал, срывался, но он говорил. Говорил, потому что должен был. Потому что слова были единственным, что у него осталось. Потому что если он замолчит, Володя уйдёт. Исчезнет. Растворится в лесу, как растворяется всё, что он любил. — Я не причиню тебе вреда. — Он говорил медленно, отчётливо, вкладывая в каждое слово всю свою волю, всю свою боль, всю свою любовь. — Я просто... я просто хочу побыть с тобой. Хорошо? Он не знал, понимает ли Володя. Не знал, доходят ли до него эти слова, пробиваются ли сквозь туман, застилавший его сознание, сквозь боль, сквозь страх, сквозь тьму, которая уже почти поглотила его. Володя смотрел на него. Не видел — но смотрел. Чувствовал. Что-то в его поведении изменилось. Напряжение, которое сковало его тело, начало спадать. Плечи опустились, кулаки разжались, пальцы снова безвольно повисли вдоль тела. Звук, вырывавшийся из горла, стал тише, жалобнее, больше похожим на стон, чем на рык. Он стоял, опираясь на дерево, тяжело дыша, и ждал. Или не ждал — просто стоял. Просто был. Просто существовал в этом лесу, который стал его домом, его тюрьмой, его могилой. Существовал, потому что не мог умереть. Потому что что-то внутри него, что-то сильнее вируса, сильнее смерти, сильнее всего, что могло с ним случиться, держало его здесь. Ждало. Надеялось. Помнило. Руслан сел на траву. Он опустился медленно, чувствуя, как ноги подкашиваются, как тело, которое держалось на одном только напряжении последние минуты, наконец сдаётся. Трава была влажной, холодной, она пахла землёй и прелыми листьями. Руслан чувствовал, как сырость проникает сквозь штаны, как холод поднимается выше, к пояснице, к спине, заставляя мышцы сжиматься в судороге. Он не обращал на это внимания. Не мог. Всё его существо было сосредоточено на Володе, который стоял в нескольких метрах от него, шатаясь, держась за ствол дерева. Он прислонился спиной к сосне. Кора была шершавой, нагретой солнцем, она впивалась в лопатки даже сквозь куртку, но Руслан не чувствовал этой боли — только ту, что была внутри. Глубокая, выматывающая, привычная. Он смотрел на Володю. Тот стоял в нескольких метрах от него, опираясь на дерево, и смотрел куда-то сквозь него. В его глазах не было узнавания. Не было боли. Не было ничего. Он смотрел в эти белые, мутные глаза и видел в них отражение самого себя. Таким же он был, когда сидел в медпункте, глядя в одну точку, не чувствуя ничего, не желая ничего, не надеясь ни на что. — Знаешь, Володя, — сказал Руслан, и голос его звучал тихо, спокойно, почти безжизненно. — Мне очень плохо. Слова лились сами, без контроля, без остановки. Он не знал, слышит ли его Володя, понимает ли. Но он должен был говорить. Должен был выплеснуть то, что копилось внутри целый месяц. Должен был сказать это кому-то. Хотя бы Володе. Хотя бы тому, кто, может быть, ещё помнил. Он смотрел на Володю, и ему казалось, что он говорит не с заражённым, не с тем страшным существом, которое стояло перед ним, шатаясь, держась за дерево, истекая кровью и гноем. Он говорил с тем Володей, которого знал. — Я так скучаю по Дане, — продолжал Руслан. Имя Дани прозвучало в тишине леса, как молитва. Руслан произнёс его, и внутри, где-то глубоко, под слоем пустоты и боли, что-то дрогнуло. Что-то, что он старательно прятал весь этот месяц. Что-то, что не давало ему сломаться окончательно. Что-то, что было сильнее одиночества, сильнее отчаяния, сильнее смерти. — Каждое утро просыпаюсь и жду, что он окажется рядом. — Он говорил, и слова текли сами, не задерживаясь в голове, не проходя через фильтр. — Каждую ночь засыпаю и чувствую его запах на подушке. Он всё ещё там. Не выветрился. Может, я просто боюсь выветрить. Он замолчал. Володя стоял неподвижно. Только грудь его тяжело вздымалась, только из горла вырывались тихие, жалобные звуки — не то стон, не то всхлип. Он смотрел куда-то в пустоту, в ту самую пустоту, которая была теперь их общим домом, их общим проклятием, их общей судьбой. Руслан не знал, слышит ли он, понимает ли. Но ему нужно было говорить. Нужно было, чтобы кто-то слушал. Нужно было, чтобы он не был один. — Я не знаю, вернутся ли они, — сказал Руслан, и голос его дрогнул. Он посмотрел на небо, на облака, которые плыли медленно, лениво, меняя свои очертания. — Мафаня обещал. Он сказал: «Мы вернёмся». — Руслан усмехнулся, и усмешка эта вышла горькой, жалкой, полной той самой боли, которую он носил в себе месяц. — Но он и Дане обещал, что они едут на пару дней. А сами... Он замолчал. Слова застряли в горле, превратились в ком, который не проглотить, не выплюнуть, не прожевать. Он сглотнул, чувствуя, как горло раздирает сухость, как язык прилипает к нёбу. — А сами увезли его туда, откуда он не может вернуться. — Голос его сорвался, превратился в хрип, в шёпот, в тот самый звук, который вырывается из груди, когда больше нет сил держать внутри. — И я не знаю, вернутся ли они. Не знаю, увидят ли они меня. Не знаю, увидят ли они тебя. Он говорил, и слова лились сами, без контроля, без остановки. Он рассказывал Володе о том, как они с Даней первый раз поговорили, как полюбили друг друга, как первый раз были близки. Рассказывал о своих страхах, о сомнениях, о том, как боялся, что Даня его бросит, разлюбит, уйдёт. Рассказывал о том, как Даня спас его на озере, как вытащил из воды, как держал в объятиях. Рассказывал о том, как они прощались в то утро, как Даня смотрел на него в последний раз, как машина скрылась за воротами. Он говорил, и с каждым словом ему становилось легче. Не намного. Но легче. Потому что он делился. Потому что он выплёскивал то, что копилось внутри. Потому что Володя слушал. Слушал, не понимая слов, но чувствуя боль, которая была в них. Слушал, и где-то глубоко, в самом тёмном, самом дальнем уголке его сознания, там, где ещё жил тот Володя, который ушёл в лес месяц назад, — там что-то отзывалось. — Я не знаю, что мне делать, Володя, — прошептал Руслан. Голос его был тихим, почти беззвучным, но в этой тишине леса, в этом застывшем времени, он звучал как крик. Крик отчаяния. Крик боли. Крик надежды, которая не умирает, даже когда умирает всё остальное. — Я не могу работать. Он посмотрел на свои руки — бледные, дрожащие, с въевшейся под ногти землёй. Руки, которые когда-то уверенно держали скальпель, накладывали швы, писали рецепты. Теперь они безвольно лежали на коленях, и он не мог заставить их делать что-то полезное. — Не могу есть. Он провёл рукой по животу, чувствуя, как впал, как торчат рёбра, как тело, которое он не кормил, не поил, не замечал целый месяц, медленно умирает. — Не могу спать. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо Дани. Улыбающееся, счастливое, живое. Он открыл глаза — и увидел только Володю, стоящего на краю поляны, потерявшего человеческий облик, но всё ещё здесь. Всё ещё с ним. — Я просто сижу и жду. Жду, когда всё это кончится. Он замолчал. Володя стоял на краю поляны, опираясь на дерево, и слушал. Он не понимал слов. Слова Руслана были для него чужими, бессмысленными, они не складывались в предложения, не несли информации. Но он чувствовал. Что-то глубоко внутри, там, где ещё теплилась память, где ещё жил тот Володя, — это что-то отзывалось на голос Руслана. На интонации. На паузы. На ту боль, которая была в этом голосе. Он не узнавал его. Но голос... Голос был знакомым. Он слышал его раньше. В другой жизни. В той, которая кончилась в ту ночь, когда он ушёл из лагеря. Он чувствовал, что этот голос — свой. Что этот человек — свой. Что ему не нужно нападать. Что нужно просто быть рядом. Просто стоять. Просто слушать. Он пытался сказать что-то, но не мог. — Володя, — позвал Руслан. Володя дёрнулся. Голова его повернулась, мутные, белые глаза на секунду сфокусировались, посмотрели на Руслана. Володя не видел его, не мог видеть. Но он слышал. Он слышал своё имя, и что-то внутри него отозвалось. — Ты помнишь Влада? — спросил Руслан. Имя Влада прозвучало в тишине леса, как выстрел. Как гром среди ясного неба. Как тот самый звук, который вырывает из забытья, из тьмы, из пустоты. Володя замер. Руки его сжались. Пальцы вцепились в ствол дерева с такой силой, что, казалось, вот-вот сломают его. Из горла вырвался новый звук — резче, громче, чем раньше. Не рык — рык был бы понятнее. Не стон — стон был бы тише. Что-то среднее. Звук, в котором была такая боль, такое отчаяние, такая тоска, что у Руслана перехватило дыхание. Он пытался что-то сказать. — Влад, — повторил Руслан. — Твой Влад. Володя шагнул вперёд. Движение было неуверенным, шатким — он шатался, как пьяный, как человек, который забыл, как ходить, как дитя, делающее первый шаг. Ноги его заплетались, тело кренилось, он едва не упал, но удержался, вцепившись в воздух, в пустоту, в ту невидимую нить, которая связывала его с прошлым. Но он шёл. Шёл к Руслану, вытянув руки, и из горла его вырывались те же звуки — тихие, жалобные, полные боли. Руслан смотрел на него и не двигался. Не боялся. Он знал, что Володя не нападёт. Чувствовал это каждой клеткой своего тела. Или не чувствовал — просто знал. Потому что Володя был Володей. Даже теперь. Даже таким. Даже когда от него остался только этот страшный, изуродованный облик, в котором ещё теплилось что-то человеческое. Что-то, что помнило Влада. Что-то, что ждало его. Что-то, что любило. Володя остановился в метре от Руслана. Он стоял, глядя на Руслана, и в его глазах, в этих белых, мутных глазах, вдруг мелькнуло что-то. Память. Боль. Любовь, которая не умерла, даже когда умерло всё остальное. — Влад уехал, — сказал Руслан. Он говорил тихо, спокойно, как говорят с умирающим, которому осталось жить несколько минут. Как говорят с тем, кто уже не слышит, но может чувствовать. Как говорят с самим собой, когда больше не с кем говорить. — Он уехал на ту базу. — Руслан смотрел на Володю, и ему казалось, что тот понимает. — Он обещал вернуться. За тобой. За мной. За всеми. Он замолчал на секунду, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Он вернётся, Володя. — Голос его дрожал, срывался, но он говорил. Говорил, потому что должен был. Потому что Володя должен был знать. Должен был помнить. Должен был ждать. — Я знаю. Он вернётся. Володя опустился на землю. Это было не падение — это было медленное, тяжёлое движение, будто силы, которые держали его на ногах последние минуты, наконец иссякли. Он опустился на колени, потом сел на траву и замер. Глаза его смотрели куда-то в пустоту, из горла вырывались тихие, жалобные звуки, но он не двигался. Сидел на траве, глядя на лес, и ждал. Или не ждал — просто был. Просто существовал. Просто помнил. Руслан смотрел на него, и вдруг понял, что не хочет возвращаться в лагерь. Не хочет сидеть один в пустом медпункте, глядя на пустую раскладушку, на пустую кружку, на пустоту, которая стала его единственным соседом. Он хочет быть здесь. С Володей. С тем, кто остался. С тем, кто помнит. С тем, кто тоже потерял всё. — Пойдём со мной, — сказал Руслан. Слова вырвались сами, тихие, почти беззвучные, но в них было всё. Вся боль этого месяца. Вся тоска по тем, кто ушёл. Вся надежда на то, что они вернутся. Всё одиночество, которое он носил в себе. Вся любовь, которая не умерла, даже когда умерло всё остальное. Володя поднял голову, посмотрел на него. В глазах его мелькнуло что-то — удивление? Понимание? Руслан не знал. Не мог знать. Но он видел, что Володя слышит. Что он понимает. Что он согласен. — Пойдём, — повторил Руслан. — У меня есть место. У меня есть оружие. У меня есть... Он замолчал, сглотнул ком в горле. Ком был большим, колючим, он царапал горло, не давал говорить. Но он должен был сказать. Должен был, чтобы Володя знал. Чтобы Володя понимал. Чтобы Володя не боялся. — У меня есть ты. — Голос его дрогнул. Он поднялся на ноги. Тело слушалось плохо — ноги затекли, голова кружилась, в глазах темнело. Он постоял несколько секунд, держась за ствол сосны, пережидая приступ слабости. Потом выпрямился. Посмотрел на Володю. Володя смотрел на него снизу вверх. Сидел на траве, поджав ноги, и смотрел. В его глазах, в этих белых, мутных глазах, было что-то, чего Руслан не видел раньше. Доверие. Володя доверял ему. Он не знал, кто он. Не помнил, как его зовут. Не понимал, что он говорит. Но он доверял. Чувствовал, что ему не нужно бояться. Что ему не нужно защищаться. Что он в безопасности. Руслан протянул руку. Рука дрожала. Но он протянул. Протянул, не зная, что будет. Не зная, поймёт ли Володя. Не зная, не нападёт ли. Просто протянул. Потому что не мог иначе. Володя смотрел на эту руку долго. Очень долго. Руслан стоял, держа руку вытянутой, и ждал. Ждал, когда Володя решится. Ждал, когда доверится. Ждал, когда поймёт, что он свой. Что он не враг. Что он друг. Володя поднялся. Движение было медленным, неуверенным. Ноги его подкашивались, тело кренилось, он едва не упал, но удержался. Встал, шатаясь, глядя на Руслана своими белыми, невидящими глазами, и замер. Руслан опустил руку. Не потому, что испугался. Потому что понял: Володя не возьмёт её. Не может. Руки его не слушаются, пальцы скрючены, движения неконтролируемы. Но он пошёл. Пошёл за Русланом, когда тот развернулся и направился к лагерю. Пошёл, шатаясь, спотыкаясь, падая и поднимаясь. Но шёл. Шёл за ним. Они вышли на тропинку. Руслан шёл медленно, часто оглядываясь, чтобы убедиться, что Володя не отстал. Володя шёл сзади, держась за ветки, за стволы, за всё, что попадалось под руку. Он падал, поднимался, снова падал. Но шёл. Шёл за ним. Они подошли к воротам, когда солнце уже почти село. Ворота были открыты — Руслан оставил их так, когда вышел. Засов был откинут, створки распахнуты, и двор лагеря виднелся в просвете — пустой и тихий. Руслан остановился у входа. Обернулся. Володя стоял в нескольких шагах позади, опираясь на дерево, тяжело дыша. Из горла его вырывались тихие, жалобные звуки. Он смотрел куда-то сквозь Руслана, сквозь ворота, сквозь лагерь, сквозь время. Смотрел и ждал. — Мы пришли, — сказал Руслан. — Это наш дом. Руслан шагнул в ворота. Не оглядываясь. Знал — Володя пойдёт за ним. Шаги за спиной — тяжёлые, неуверенные, спотыкающиеся — говорили о том, что он не один. Что Володя здесь. Что они вместе. Они вошли в лагерь вместе.